* * *
Когда мы шли через прохладные через бетонные цеха
с такими удочками славными, что отдыхают невода,
сквозь шум, рабочим криком взвинченный,
где за работой не поют; устав от музыки привычной,
горячей гаммой звук восходит тут,
и будто купол неба тёмного с тяжёлой лампой в глубине,
мне открывался среди сонного пространства детского. И мне
отец давал нести наживу и хлебный мякиш откусить.
На заводском пруду красиво, и тихо, главное, - сидеть,
пока горят в закатном свете давно разрушены цеха,
и сад железный тёплый ветер пронзает. Алые меха
щербатый сторож медленно разводит и медленно кричит аккордеон
про то, что ничего не происходит, и тьма идёт со всех сторон,
бегут бродячие собаки, огонь и дым из труб идут,
орда невиданных рабочих, которые весь мир спасут, -
она выходит словно лава из жерла сумрачного ТЭЦ,
она проходит сквозь асфальтный завод, сквозь стройки, наконец.
А папа только молча тянет наверх большого карася
и улыбается, он знает, что это сон мой, как и вся
другая жизнь, как дни рожденья, уроки музыки весной,
когда в Христово Воскресенье я жду лишь пасочки одной,
когда боюсь и умираю, когда болею и молчу,
и сомневаюсь и не знаю, и счастья страшного хочу,
где скрипку я в огонь бросаю и вижу только поплавки
весёлые и вспоминаю взмах смуглой папиной руки,
как окружили нас творенья - господни рыбы. Той весной
росли прекрасные деревья на чёрной крыше заводской.
