Когда у меня было собственное море и собственные насекомые,
мой подоконный мир, какое бы из окон моей жизни меня ни
желало на самом деле - целиком, безвозвратно и
полностью, - шумел, гремел, почти мелодично стонал
в такт стремглав падающей куда-то вбок музыке
исходящейся на пустяки темной ночи.
Когда у меня было собственное море и собственные насекомые,
фотографии на стенах комнаты, где я жил, были самыми
обездвиженными и красивыми на кучерявом свете,
самыми парализованными из полуодухотворенных картинок.
Спонтанно развив сей вывод, я ободрал стены комнаты,
;где я живу, и то же, увы, произошло с грядущими.
Когда у меня было собственное море и собственные насекомые,
я время от времени воровал средства потусторонней связи,
будто, качнувшись влево, я встыну в космос, застрявший
слева: где-то в области губкоподобного сердца, смоченного
в остывающем молоке. Верста за верстой, - я иду за тобой,
сменявши дикие степи на дважды тварные джунгли.
Когда у меня было собственное море и собственные насекомые,
те копошились в моем желудке, заставляя меня (и тебя,
подражательницу) беззвучно давиться остатками сизой вехи,
безвкусным смехом, беззвучной капельнице подражать, да
портить и без того никуда не годные навыки связи с поту-
сторонним.
Когда у меня было собственное море и собственные насекомые,
врачи городской больницы все-таки были скромнее в своих
пассажах, адресованных не совершавшим оммажи птицам,
всего-то лояльных к самоубийцам, и в этом причастии более
равнодушных, чем исполняющих долг, или дающих в долг,
тем паче - берущих в долг.
