Прозаическая анакруса (затакт)
Данная (хм) поэма, если её так можно назвать является попыткой вышептать, выговорить, выкричать всё, мучающее меня на протяжение последних двух лет, и очевидно копящееся. Говоря вернее – это последнее, что я должен сказать. Это последние мучающие мысли и эмоции, где-то просто возгласы, некоторым из них года полтора-два, другим полтора-два месяца. Зачастую жестокие, несправедливые, обидные даже мне, абсолютно субъективные они и высказываются здесь именно потому, что я, зачастую, пишу нечто только для того, чтобы оставить это навсегда. Мысли эти относятся к разным девушкам, с которыми у меня некогда были отношения. Что касается последовательности размещения – она неслучайна, но и не хронологична, и в сущности представляет собой импровизированную кардиограмму переживаний, метаний, травм.
Автоэпиграф
Вот так прижизненно, пожизненно, посмертно
изобличённый в бегстве (верь или не верь!)
я ухожу – куда? – конечно, в детство:
за край, бэкграунд, тридевять земель.
Но перед тем – я не могу иначе! –
как в первый раз, и как в последний раз –
хочу сказать – о чём? – о настоящем.
Хотя, какое там, вот, что хочу сказать:
«я глупый видимо, я не нашёл причину
(хоть тресни, провались, хоть отбавляй) –
вы, делали из мальчика – мужчину,
но ввергли тем, в младенчество, меня.
Сквозь наше зверство – милое и злое –
законы джунглей, школьный – наш – устав:
мы, начинались – вдруг – как катастрофа,
кончались же – внезапно – как война».
Вот так на выдохе, напрасно, на излёте
слепой стрелы, проклятьем в небеса,
с приветом из прекрасного далёка
как в первый раз, и как в последний раз:
«спасибо вам – не много и не мало –
спасибо вам за всё, за всё-всё-всё
что корчило (чуть ранее – ломало)
в конце концов, меня очаровало
и выступило потом, как пятно…»
И оттого – цветастая мухобель
заветной честности ведёт – меня – на дно,
а между тем: призванием ли? Хобби?
Прижизненно ль? Посмертно? – всё равно!
1)
Итак, два года
назад я заснулся от страшного сна
проснувшись до того как уснул. На моих
песочных – 65килогамм мяса и не слишком оптимистичный
открытый конец – 18октября
того
1го июня. Камень – ножницы – бумага, короче
аргументация приводит (префразируя Ларошфуко) к тому:
что своим упорным недоверием мы оправдываем чужое безразличие,
даже если нам и впрямь врут. Даже если мы правы
(особенно если мы правы) настаёт момент
когда наедине с девушкой наедине с собой –
любовью с вазелином,
а затем и с платонической любовью, на самом
донышке солнечного сплетения,
от сердца к небу,
и назад
в будущее.
2)
И вот опять – час от часу не легче –
не лыком шит, родными не опознан,
в течении сезонной линьки, лепки –
я образ повстречал. Кого? Не помню.
Не помню ничего – детали, боль
не помню и вообще не представляю,
но я ему шепчу: «я здесь, с тобой,
я – обещаю».
И я шепчу – зарезанной собакой;
заевшею пластинкой в граммофоне;
каким-нибудь мокаром; ржавым танком
в полях под венами, цветущих кровью:
«послушай! Если, я кого-то полюблю
(да нет, не полюблю, но повстречаю)
я расскажу тебе, кому-то расскажу –
я – обещаю.
(Безусловно это ложь. Любовь –
спящий
вулкан разлуки, страдающий бессонницей.
Подумать только (признаться, думать о тебе противно),
ты так запросто отшатывалась от меня как от прокажённого,
отступала точно под Берлин, увещевая
остатки привязанности (Хм. Геббельс в 45ом).
Позже идя на мой голос чумой, войной как на Москву,
летя ко мне как на Марс, а я сам-то
куда? Куда я? Куда
я? Забыл.)
Однако если – я когда-нибудь умру
(и вовсе не умру я – попытаюсь)
не обещаю не вернутся, но клянусь:
«я – постараюсь».»
3)
…Ну а пока боль доходит
до нервных центров одинокими
глотками импульсов, мы остаёмся теми же
кроликами и удавами. Съешь меня.
Родная, хорошая моя – съешь меня!
Съешь меня!!
…Близость, вы говорите? Сомневаюсь.
Хочу выразиться предельно честно
(а в таких вопросах это значит предельно жестоко): я
не верю в близость. Каким бы хорошим, созвучным, необычным
не казался человек, он рано или поздно плюнет в душу,
оставит одного, ну там, из-за плохого
настроения, или же и вовсе без причины. Оставит
одного без причины к существованию – удачно возвращая
к шаблону, при котором средство заменяет цель, а разум –
рассудок, и потёртый голубь за окном продолжает
чистить перья, наслаждаясь своей мимолётностью,
а тени танцуют вокруг пожарища предметов
благодаря смене дня и ночи.
Нет! Ну каково?! Мы необходимы близким
в моменты нашей силы. Мы противны им в моменты
нашей слабости. Скажите пожалуйста – сейчас она любит
мои недостатки, но стоит нам расстаться и она
посмеётся над ними. С другой стороны
жертва слаба и потому неумолима, палач обречён её уничтожить –
хитрость слабых, завуалированный от рассудка
механизм самоликвидации.
Нет никакой близости – только подчиненный и
управляющий, равные в беспощадности.
Кролик и удав. Съешь меня!
В сущности, ты находишься рядом,
каждой молекулой повторяя и дополняя девушку, но
ей как будто мало, как будто необходимо выдумать тысячу и одну химеру
твоей враждебности, непонятливости, нечувствительности. Говоришь:
«давай будем вместе. Просто будем вместе.» Неа! На хуй!
Не подходит! Требуется всё усложнить и растоптать!
Достало! Вырвите мне кто-нибудь уже слёзные железы!
Слёзы не должны плакать! Как говорила
единственная девушка, которую я по-настоящему любил:
«дальше я иду одна».
Ну а пока боль доходит
до нервных центров одинокими
глотками импульсов, мы остаёмся теми же
кроликами и удавами. Съешь меня.
Родная, хорошая моя – съешь меня!
Съешь меня!!
4) Проблеск надежды.
(Заказать на двоих разлуку…
И на каждого по убийству…
Не забрать. Не внести ссуду…
Не прейти. Моментально скрыться…)
5)
Сошьём добротное, красное платье,
дело достойное смертной казни,
бессмертной славы, великой чести,
ломая комедии, судьбы, челюсть –
сошьём добротное, красное платье
богатым, бедным, Аллаху, – мать их! –
из солнца, друг друга и ласки (бывало
и хуже!) – разоримся на материалах…
6)Дивертисмент
Ровно. Внахлёст. С костью
поперёк голоса. Между
доводом и недовольством.
Так поёт пересмешник.
Месивом, кубарем, пазлом,
нежным ударом в промежность
(дабы другим не повадно!).
Так поёт пересмешник!
Так растворяется кожа
в кашу, в застенках СМЕРШа
честного слова. Вот что,
так поёт пересмешник!!
Взрывом, ногой, Ниагарой,
битвой – так точно! – дескать:
«брешите вы, я не лгал вам!»
Так поёт пересмешник!!!
-------------------------------------
Именно так – спокойно –
поёт пересмешник страданий
песенку лютой боли
отхаркивая детали.
7)
А помнишь? Тогда рассуждали с тобой про секс.
Рассуждали: а так вот нам нравится, так не очень.
Я тебе говорил, что ты лучше всех.
Ты, мне говорила, что я лучше всех.
Ну а по-другому и быть не может.
А помнишь, я просыпался от собственного вопля
вызванного страданиями и эгоизмом
(добавлю: между нами мировоззрение, положение
в обществе и полное взаимопонимание),
ты обволакивала меня, укачивала как поездка на голодный желудок.
Принималась утешать. Всхлипывала:
Витюша! Всё хорошо, не переживай, всё хорошо!
До чего же я тогда тебя ненавидел!
Мой котёнок по имени Гав, среди прочих
обстоятельств – ты помнишь? – нас, фиолетово-синих
(я задерживался в тебе до лёгкой скуки, до поздней ночи)
и ту комнату провонявшую метафизикой?
Здравствуй! Я пришёл, перед тобой извинится!
(именно извинится, а не попрощаться, как многие могли подумать!)
Моя глупая, грязная, мерзкая,
терпеливая, ласковая, великодушная –
я пришёл – извинится. Дважды
извинится если высказанное мной
заставит воскликнуть: ну и чего ты добиваешься?
Подпись: Финист Ясный Выблядок
8)
…В противном случае – да ну, какая смелость? –
не уважал б себя, совсем не уважал б –
я точно палочку себя перегибал,
но к счастью догадался так не делать.
Ты мне не веришь? Правильно, не стоит,
ведь я – я никогда тебе не лгал
и по возможности старался
не выдать всей правды или ещё нечто такое непоправимое,
окончательное, такое унизительно
настоящее, изумительно
иллюзорное в сравнении с цветом
чулок
зелёных,
твоих Пеппи
длинных зелённых чулок; платья
Шерон, которого ты не носила с улыбкой Джоконды
и потому или улыбалась или была одетой, моя
девочка (кстати, как там тебя?) И если
на то пошло, посмотри: кратер
(ага, вот этот кратер в груди – из него льются
синие кленовые листья)
я расковырял алюминиевой ложкой пробуя
на самом донышке
солнечного сплетения отыскать сердце
твоё.
Смотри не умри со смеху. И куда ты? Я
тебя ещё не отпускал. Обернись!
Ответь: чего ты медлишь? Как-то
по бабьи, повержено, как бы невзначай,
мальчишески, на память, на прощанье
меня как муравейник палкой ткнув –
чего ты медлишь? Ждёшь чего, родная?
Давай же! Ну же! Сделай это! Ну!
9)
Не уходи – хорошо?
Я так виноват перед тобой, я так виноват…
Бессилие и грусть – то ещё сочетание!
Но, пожалуй, даже логичное –
всё прошлое есть опровергнутое старое,
всё старое это неоценённое новое
и прошлого-то не воротишь – что сделано
то сделано (Прости!
Прости!! Прости!! Прости!!!),
мановением голоса, очевидной гордостью –
пожалуйста! – не отвергай
моё раскаяние. Приняв
его, ты сделаешь мне огромное одолжение,
окажешь неоценимую услугу – я ведь
Иуда, хранящий
аленький цветочек слабости;
цветик-семицветик семи смертных грехов.
Не уходи!
Перед разлукой не наобнимаешься.
Перед смертью не надышишься.
Останься. Не уходи.
10)
Ещё чуть-чуть, ещё совсем немного
и всё! И шабаш! – тут, подать рукой –
катетер выдернут (потише! Ради бога
поаккуратнее). Не взрослый, не большой,
я, не такой, каким – меня любили,
и не такой я, как себя любил
характеризовать сверяясь с пылью
чужих лексем; просроченных чернил –
я – одуванчик (облетевший в мае
с больничной койки, россыпью семян –
случайной встречи, сносных расставаний)
небесно-голубой – и я любил тебя!
Но вот беда – и неужели можно? –
(теперь, ты в роли холмика земли)
врасти хочу – не так, не понарошку –
на самом деле, вглубь тебя, врасти.
Врасти (а как иначе?) – цвета хаки
отёком глаз, реакцией манту –
в сыром тоннеле – перед шейкой матки
развей меня – как пепел – на ветру…
11)Дивертисмент
Господи, кто бы знал как мне погано. Глупая,
глупая жизнь – она и впрямь
движется по спирали. Ха!
Ничего не меняется. Ничего.
Дадада. Скажите, что я распустил нюни.
Все такие храбрые, мужественные вокруг…
В тот год, когда я родилась
мужчиной страна бредового порядка стала страной
бредового беспорядка, а люди такие же.
Сильные. Властные. Сухие как лапша
быстрого приготовления.
А мне надо-то всего одного человека,
чтобы прийти к нему, сесть у ног,
уткнутся лбом в колени и зарыдать
тихонько подвывая…
Дадада. В Африке дети умирают.
Как я мог забыть?
Вам действительно от этого легче?
Счастливые вы.
12)
Теперь (и неужели это так?)
набравшись мужества
я признаю: я обознался, ты не та.
Оркестр! Музыку!
Слепая Золушка, кислотный принц
и вместо бала
заблёванный подъезд, избитый стих.
Я ошибался…
Нарочито (вот подпись и печать!),
безапелляционно
я ошибался, вёлся. Да! Но я,
я сыт по горло!
Я сыт по горло! Слышишь? Повторить?
Но это мелочи.
Мне не о чем с тобою говорить!
Мне, не о чем!
13)
Забудь Оставь Пусти Меня
Представь Золу Мирян Опричь
Пути Вердикт Исправь Оставь
Семян Не суть Меня Прости
Забудь Пусти Меня Оставь
Засим Слезу Как блажь Как стих
Зажарь Крота Прожуй Лису
Крота Всех чувств Лису Всех благ
Мирян Оставь В лесу В горсти
Во снах Не суть Меня Меня
Забудь Как встарь Ославь Сожги
Пусти Меня Оставь Забудь
14)
В первом вагоне «отчаянья» разносят кофе.
Здесь, честно говоря, редко кто-то спит.
Поезд следует по маршруту Счастье – Безысходность.
Ну и что ты такое творишь, дурак? – говорю я себе –
ай, молодца! Бессилие переходит в злобу, да? Неужели
ты забыл тот голос? Нет – говорю я себе – я не в силах его забыть –
голос со смещённым центром тяжести безошибочно отыскивающий сердце;
голос, подобно лучу ослепительного света переходящий в нервный импульс и
сокращающий роговицу; тот голый и проникновенный (точно юноша
паштетом растёкшийся по асфальту, сиганувший с многоэтажки) голос:
«ммм реснички-бабочки. Знаешь, я так люблю целовать тебя
когда ты спишь. Ты лучшее, что было в моей жизни».
Блядь! Я не могу вытравить это из памяти, отравить как крысу, это что-то
что выше моих сил – изгибы талии, родинка на щеке, запах её
волос, манера одеваться. Не верю! Я
отказываюсь
(не взирая, на очевидные факты) верить
в расставание. Ибо я, (не кто-то, а я!) так долго лез вон из кожи для того,
чтобы она могла её одеть, выкарабкаться и выжить – царевна лягушка.
…И эти грёбанные не снимающиеся джинсы; солнечный загар; её
инфантильная стеснительность, которую она пробовала прикрыть грубостью;
моя собственную инфантильная раздражительность, которую
я пробовал прикрыть необходимостью;
раны ей нанесённые (признаться, я обожаю зализывать нанесённые кому-то раны).
Но постойте-ка. Минутку. А ведь ушёл то я, а не она…
Вспоминаю и недоумеваю. Непостижимо! Я испытываю
восхищение к ней и презрение к ней. Скучаю и – тем не менее –
надеюсь больше не встретить. Все эти отношения истрепали меня как
шлюху, надорвали как книгу я запутался и устал очень,
очень устал, очень
устал,
очень…
Эпилог
Лети, лети лепесток
через горло, через рот
пищевод, роддом, манту,
через грязь и чистоту,
миокарду, ревматит;
через млечные пути
пробираясь; между звёзд
недосказанных как воск,
неодетых как свеча;
по рукам, делом, речам –
через запад на восток
лети, лети лепесток
возвращаясь, сделав круг
через север, через юг,
яйцеклетки, общий срам
(ты же любишь меня, да?),
через сперму, лимфу, вновь
через сперму (вот же, вот
оно! Выход –
больше! – кровосток)
Лети, лети лепесток!
Лети, лети…
PS
И что греха таить, теперь, на воле –
я говорю (мне, видно наперёд – зазря):
«имей ввиду – они, тебя не вспомнят.
Забудут как похмелье – навсегда».
Август-ноябрь 2011
