А душа моя страдает и болит,
я по всем статьям сердечный инвалид,
растащили миокард мой по частям
и жуют его, коронками хрустя!
Ну и дамы, ну и бабоньки вокруг,
спрячь чего – и всё равно его сопрут,
будь оно хоть между чувствами звено,
по ненадобности стопчут всё равно!
Покрасуются ещё промеж себя:
он такое выкаблучивал, любя,
только я его послала кой-куда,
до сих пор туда идёт он сквозь года!
Вот брехуньи, никуда я не иду,
я давненько отыскал свою звезду,
в синем небе расположена она,
только в руки не даётся ни хрена!
В промежутке между взглядами её
я влипаю, как и прежде, в бытиё,
снова девы щиплют сердце у меня,
то грудями, то монистами звеня!
Хорошо!
Но я воплю, что плохо мне,
что распят я на лирической стене,
что булавки их любви острей ножа,
ощущенья – сел я .опой на ежа!
«»»»»»»»»»»»»»»»»»»»
Ах, какие чудеса в решете,
снова буквицы не те на листе,
то ли я их растерял в суете,
то ли пава унесла на хвосте!
Выпадает на рулетке зеро,
затупилось, брызжет тушью перо,
провидение старо и хитро,
вместо спирта в тушь вливает ситро.
И бунтуют за стеклом пузыри,
и не пишется строка, хоть умри,
непонятки чередой – раз-два-три –
многоточием на лике зари.
Фарширует осень сыростью дом,
неуютно, даже мертвенно в нём,
и бумага набухает бугром –
это пава виновата во всём.
Накрутить бы ей за это хвоста,
капли туши перекапать с листа
на места, что не видать ни черта
под ромашковой расцветкой холста!
А потом, храня ехидство в душе,
вновь рассматривать её неглиже
через дырочку в цветном витраже
и, свистя губой, вкушать бланманже!
«»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»
