Это был яркий день - песчано-пыльный, дрожащий, знойный.
Радуга разлагалась на разноцветные ленты, будто у неба
завелись паразиты. Вздыхать так хотелось, что из помойных
ям в мои ноздри бросались псы, несущие искры в пасти.
Так низко пасть - и так глубоко взлететь. Сребролукого Феба
позвать бы в гости, сыграть бы в кости, выкурить по сигаре.
Очерченный на куски, кастрированный, отчужденный страх.
По букве мифа спуститься б в погреб, сместить пространство бы
в рюмку водки; покоя нет, не видно моря - за неимением
берегов.
Солнце вынырнуло на секунду - выглянул старый Феб,
почесался; зловонно зевнув, закурил. Говорит: "Мне б
работу найти, да бросить пьянство. Эдакое вольтерьянство
сведёт меня к эвтаназии". Перекрестившись, солнце
нырнуло снова. Так низко пасть - и так глубоко взлететь,
искры из пасти пуская по вздувшимся венам вечнозеленых
крестителей. Тело Господне в тот день вылезло вон из
Гроба, вымылось в теплом Стиксе, вытерлось насухо,
бросив вниз: "Dixi, друзья. Покоя не будет, но станет легче".
Цветы и деревья всех возрастов радостно пили мёд
из сколотых на корню медных кружек. Внебрачные сыновья,
насытившись соками жизни уже к полудню, лениво взвыли.
Курили Моррис, плевали в стены, в общем, отождествлялись
с отцами. Пыли хватало на всех, а тот, кто глотал её
ненасытнее остальных, жив до сих пор, и ходит, хромая,
по мостовым, вспоминает, кто-кому-кем приходится,
зачем люди на свете водятся, прочее, прочее. Покоя
всё нет, слепит слепое солнце - за неимение точки зрения.
