Если бы закрылись все филармонии и концертные залы,
концертные холлы, забились в бомбоубежища
все великие оркестры и дирижеры,
и остался лишь репертуар
бродячего балканского аккордиониста,
зарабатывающего в Салониках,
сидя на канистре,
он играл бы для нас после армагеддона
мелодии, сохранившиеся в его голове
и корпусе аккордеона,
единственные, оставшиеся на земле.
И в них бы клавиши и кости
перемешивались, перестукивались, как в пещере.
Ноты при Взрыве высыпавшиеся из партитур
летали бы над землей, блестели
в свободе темной и взаперти,
прилипали бы к шее, щекам, груди
и звучали бы страшно перевранными мотивами,
конфузом прерванных церемоний,
слабым отзвуком любимого прошлого,
ютившегося в балканском аккордеоне.
