10.
Думал-то он об этом давно. Ещё год назад мысль появилась, да всё откладывал, а, наверное, зря. Может, и обошлось бы… А когда бабка у церкви заговорила, он вдруг и вспомнил. Только Альбине до поры рассказывать не стал. Вот как бы место выбрать? По-хорошему, надо бы такое с людьми обговорить, со священником. Но батюшки нет, людей тоже не соберёшь. Скажут, пропаганда. Ещё в сельсовет потянут, а, может, хуже…
Со старухами разве потолковать? Ладно, вечером надо будет зайти хоть к Филиппьевне. Может, чего подскажет. А пока сходить с утра пораньше покосить. Альбина с парнями воротится – будет чего поперевалить, посушить. А то уж Петров день, а клочка сена ещё не запасли. Хоть старики и говаривали: «Коси с Петрова дня до Ильина», так ведь это бы можно, если б не проценты. Самая жара с Петрова-то до Ильина. И трава со всем соком. До Петрова дня плохо трава усыхает, потому как растёт ещё. А после Ильина дня, пусть и приходится косить, уже не то. Недаром говорится: «До Ильина дня в траве пуд мёда, а после Ильина – пуд навоза». Сохнет она в августе на корню, можно до обеда косить, а после обеда метать. Иван какой-то год так и делал, чтобы успеть сена запасти. Альбина тогда Женьку родила, мало от неё толку было. На пожню с собой дитёнка малого не потащишь - оводам да мошке кормить. Парни в няньках долго не высидят. Вот и пришлось ему за двоих поспевать. Парни, Серёга с Сашкой, ему помогали, конечно, да всё не то…
Иван с вечера ещё, после отъезда Альбины, наладил косы. Хотя – чего наладил – были с прошлого лета налажены, проверил только, не расшатались ли за зиму, да наточил. Грабли на вид выставил. Все целые, зубьев вставлять не надо. Тем летом даже ещё несколько штук на продажу сделал, совхоз взял да люди, кому надо.
Можно бы и в ночь было идти косить, кабы не корова. Пробродишь всю ночь, а утром доить да выпускать спозаранку. Нет, дни стоят пока не очень жаркие, с ветерком, до обеда косить вполне можно. Мошкару ветер отгоняет лишнюю. Ночью-то, конечно, её, и совсем сколько-то времени нет.
Любил Иван ночную косьбу. Телу прохладно, легко, сразу в косьбу втягивается, и отдыхаешь меньше: нежарко, устаёшь не так. Костёр распалишь, чтоб веселее было. До Петрова дня, если выйдешь с вечера, всю ночь напролёт косить можно, не темнеет почти. На минутку сумраком охватит, птичьи голоса пропадут – всякая тварь Божья отдыхает, кроме человека грешного, неугомонного... Остановишься – и слушаешь тишину, и будто один во всём мире. И кусты, и небо, и еле различимая луна над головой – всё спит, притомившееся от долгого жаркого дня. И томно, и смутно, а порой и тоскливо душе человечьей наедине с ночью. Кажется, вот сейчас качнётся грустное небо – и отлетит душа твоя незаметно в неведомые дали, о которых никто рассказать не может до сроку…
А потом начнёт потихоньку светлеть, разойдётся постепенно синеватый сумрак и вокруг тебя, и на сердце твоём. Просунется меж деревьев первый лучик солнца, ещё один, и ещё, и попробует голос первая утренняя птаха. Смутится – не то! – замолкнет на минутку, и вдруг звонко запоёт, и подхватят её песню другие птичьи голоса. Солнце, уверенно вздымающееся над лесом, весело глядит на деревья, на цветы, на травы, неприметно собирая с них ночную влагу. Улыбается оно и человеку, согревая и его, усталого, вымокшего, продрогшего. Время идти домой, к жене, к детям, к завтраку…
Днём косить тяжелее, особенно если припадёт гнус. Не столько косишь, сколько отмахиваешься. Лезут в глаза, в нос, под рубаху, в сапоги – всюду, где чуют запах пота и человечьей тёплой крови. А если ещё солнце палить начнёт, да трава некоская попадётся…
Но сегодня всё, как по заказу – и солнышко за облаками почти весь день прячется, и ветерок свежий, сильный. Если и дождя нанесёт, не страшно. Кто вымочил, тот и высушит. Всё равно недолго простоит плохая погода. Редко в какой сенокос не даст Бог погожих дней…
С этими раздумьями добрёл Иван до любимой своей поженки. Её он первую когда-то начал расчищать в этом краю. Вырубил лишние кусты, откатил несколько камней – поля, видать, были до революции, выкосил сорную траву: уж начинало зарастать место, траветь. Ещё бы несколько лет – и поднялся бы здесь олёшник с ивняком.
Любо теперь Ивану смотреть на сделанное своими руками. Чистая длинная полянка хорошо пропекается солнцем. На горбышке поженка, поэтому вода дождевая не задерживается, сбегает. Скошенная трава быстро вянет, превращаясь в сено. И трава-то – отборный клевер. Нанесло семян с ближних полей, где совхоз подсевал.
Вырубая кусты, оставил Иван старую рябину. Не поднялась рука стюкать дерево. Тень, конечно, есть от него, зато глазу приютно, и посидеть под ним можно. Говорят, раньше у этой рябины дороги сходились. Росстань была, значит. В войну солдат до этого места провожали. Да, слёз немало пролито здесь...
Помнит Иван войну. Ребёнком был, а помнит. И как батя уходил, и как его по голове на прощанье погладил… Помнит, как мать сутками в поле работала, а он её с дерева высматривал, дожидался. Потом и сам ей помогать начал, сколько мог…
Выбрав глазами место, откуда начнёт косить, Иван остановился на минутку, перевёл дух после ходьбы, для порядку бруском поправил слегка и без того острую косу. Сделал уверенный взмах, другой, и пошёл, приноравливаясь к косьбе, сначала медленно, а потом всё быстрее валить прокосья. Косил почти без остановки, лишь косу поправляя время от времени. Когда почувствовал, что ветерок начинает стихать, а солнце припекать спину, понял: к полудню движется. Хорошо покосил. Любо поглядеть на скошенные твоими руками ряды, по кругу расходящиеся от середины. Любо слышать нежный запах вянущей на солнце травы. Чувствовать, что приятной усталостью налились плечи и руки. Пот под рубахой по спине течёт, вот и овода уж зачуяли, слетаются. Надо идти домой, обедать да отдыхать. Может, вечером, как корова подоёна будет, на часок ещё удастся сбегать. Неплохо бы…
Стоп! Иван, выйдя на дорогу, внезапно аж обомлел от догадки. Остановился, поглядел вокруг. Как это не пришло в голову ему раньше? Тут, именно тут надо ставить поклонный крест. Слышал он от людей, что кресты такие ставили у дорог. Вот же, рядом, дорога! Той почти след пропал, дак эта рядом. Да и от той следы сыскать ещё можно.
У рябины! Не зря он её оставил. У рябины он поднимет свой крест. А кресты поклонные, ещё слышал, там ставят, где храм задумывают строить. Ну, если храм не получится, то часовенку хотя бы… Конечно, к деревне не совсем близко, но ведь и другие часовни от деревень далеко. Вон, Грузилиха… Идти да идти не один километр, а ходят ведь. И к его часовне пойдут. И будут поминать всех на войне павших. И батю его, с войны не пришедшего, внуки и правнуки здесь вспомнят. И его, Ивана, крест поставившего…
