Больше стараюсь не заходить
в этот дом, где приходилось когда-то
каждую ночь вскакивать
как по сигналу —
через полчаса, потом ещё через час,
опять через полчаса и так далее,
вплоть до рассвета.
Летом ещё ничего —
в четыре уже светло,
можно спать, уронив тяжёлые руки,
руки мои из свинца и твои из стекла,
указательным и средним пальцами
касаясь прохладного пола,
неужели не помнишь?
А помнишь, зимой,
когда в девять ещё темно,
десять, почти, ну ещё чуть-чуть,
скоро рассвет красными жабрами
высветлит наши тяжёлые головы,
голова моя из свинца и твоя из стекла,
неужели не помнишь?
Ходит железный болван номер двадцать,
в окна внимательно смотрит,
он должен увидеть, как мы стоим
и через стены он чувствует,
как дрожат наши ноги,
ноги мои из свинца
и твои стеклянные ноги.
