Глава 22.
В середине апреля промыло реку. Сначала с неё сошёл весь снег, потом открывшийся лёд зажелтел, загнивая на солнце, по нему в нескольких местах пошли грязные, растекавшиеся в разные стороны разводы, наконец, засинело сперва у другого берега, где шло тёплое течение, а там и по всей реке.
«Тихонько! Осенний лёд затрещит и после того обломится, а весенний и не треснет, да провалится», - наставлял Иван Ваньку с Сашкой, прибегавших к нему. Как все мальчишки в этом возрасте, они любили показать своё удальство и бегали к деду до последнего, пока лёд не приподнялся, взбугрившись, по всей реке.
Промоина образовалась, как обычно, ночью, ближе к противоположному берегу. Днём пригрело солнце, и она стала шириться, появились и другие промоины, а к вечеру прочистило всю середину реки. По берегам ещё оставались большие льдины, а рыбаки уже сталкивали лодки и выезжали пробивать лёд в устье, чтобы не прозевать и кинуть сетки в местах, где ходит рыба. Сразу стало весело и как-то празднично. Зимняя тишина ушла в небытие; плеск волн, голоса людей, крики птиц – всё это смешивалось в единый весенний шум-гам.
Женька с ребятами приехали проведать Ивана, привезли продуктов. Парни побежали осматривать курмы: из-за реки пару дней попасть не могли, а Женька тем временем наносил отцу воды, дров и затопил баню. Между делом рассказывал о переменах.
Совхоз, который к этому времени побывал и ЗАО, и агрофирмой, переименовываясь, чтобы избежать полного банкротства, – всё-таки не устоял. Продукцию вывозить далеко, половину стада коров зарезали – не прокормить, сена и того мало, да и живы лишь продажей мяса и картошки, не то живых денег вообще бы не видели, и крохи-то дают частями, по 200-300 рублей. А счёт в магазине на тысячи. Мужики, кто постарше и не спился совсем, бродят ещё, совесть долит, да и куда поедешь, где их ждут. Молодёжь, в основном, на заработки подалась или контрактниками в армию. Несколько желторотиков, кому до службы год остался, мотаются на разных работах. Кто им трактор даст, когда старые почти развалились, каждый день клепать надо, а до новых не докупишься…
Мужиков среднего возраста мало: уехали совсем или где-то на заработках. Кто в охранники пошёл – зон на Севере много, кто на рудник – есть бокситовый в районе, кто дачи под Москвой строит, кто леса рубит в Сибири. В деревне только алкоголики да кое-кто из кодированных остался. Правда, с вахт люди домой едут, или не заладится на новом месте если что, то куда вернёшься – в деревню…
А дома за копейки работают. Летом на прополку свёклы людей сзывали – по пять рублей в день за работу. Буханку хлеба не купить. А больше заплатить совхоз не может…
Его уж на банкротство ставили, да нарисовался частник. Собрание было, обещал он рабочим оплатить долги совхозные, зарплату им повысить. Ну, что? – деваться некуда – продали ему акции. А купил он их из-за леса. Леса-то вон какие…
Иван, хоть давно уже не в совхозе, но Женьку всякий раз расспрашивал, вникал во все дела. Ругал бестолкового директора, который до ручки совхоз довёл, теперешнее время, власть, людям не радеющую.
Частник взял совхоз полгода назад, Ивану интересно было, изменилось ли что за это время, стоила ли овчинка выделки. С Женькиных слов, по зарплате не очень: «Он только первых два месяца всем хорошо платил, а теперь лишь тем, кто лес рубит. Остальные ходят ни за что. Взять ничего нельзя. Запчасть ржавую возьми – штраф. За пьянку выгоняет». «А почему не всем платит-то?» - возмутился Иван. «Мужики говорят, что ему ферма-то, как собаке пятая нога. Лес вырубит и бросит всех».
Слушал Иван, ворчал, дивился, никак не мог понять, почему фермы сделались не нужны. Есть-пить не хотят больше, что ли? Вздыхал он: долго ещё Женьке до пенсии, развалится совхоз той порой. А ребята? СПТУ и то на ладан дышит, говорят. А раньше все парни шли учиться на трактористов…
Так пойдёт – разъедутся все. Их деревня опустела, и с окрестными то же станется. Кто же страну-то кормить будет? Раньше Иван о всей России не думал. Думал о себе, о жене, о детях. Почему же сейчас душа за всё болит? Или оттого, что жизни немного осталось, - об этом думается?..
Ушёл Женька, а Иван полночи ворочался: тошно на душе было от рассказов сына. Отчего же так всё с ног на голову перевернулось? Сперва, как началась-то перестройка, думал: был бы помоложе, взял бы землю и хозяйствовал. Мечталось ведь раньше, может, сыновья хоть заживут…
Потом ни на сыновей, ни на власть надёжи не стало. Спились сыновья, а власть частников поборами задавила, рассказывали мужики, кто попробовал. Обещали помощь, да обманули. Что ж за страна-то у нас - горе горькое: никогда счастья у крестьянина не было и, скорей всего, и не бывать ему?..
Прошло ещё две недели. Каждое утро Иван выходил на холм, глядел на реку. Не столько различал, сколько угадывал, что очищаются берега. Вода, подымаясь, уносила с собой остатки льда, затопляла низины. В иные дни лёд шёл непрерывной цепью: видно, вскрылись реки в верховьях.
Дни стояли серые, безрадостные, небо низко нависло над землёй, его затянуло плотными облаками – солнца не увидишь. Если ещё дождь пойдёт – не миновать наводнения. Ребята говорили, снега в лесу ещё много. Растает разом под дождём – наделает беды, как лет пятнадцать назад. Тогда на той стороне дома у многих затопило. Особенно у кого недавней постройки, совхозного времени. Старые-то не тронуло. Предки не дураки были: выбирать умели место и для дома, и для церкви.
Глаза были бы здоровые – и отсюда бы церковь увидел. И не на высоком месте, и кустовья вокруг наросло, а диву даёшься: куда ни пойдёшь, всюду смотрят на тебя купола. Жаль… долго складом была…вряд ли подымут...Женька говорил: деревянный придел к церкви срубили, чтоб молиться. Надо бы эту всем миром подымать, каменную, что толку в деревянной, наспех рубленной… Был бы помоложе…подсобил бы…
Да, помрёт он, в землю зароют, крест его падёт – и забудут все о нём, будто и не был. Почему так устроено: сегодня есть человек, а завтра нет, и не будет уже никогда?..
Мысли Ивана прервала Валентина. Она дошла до его дома, увидела поставленную палку и отправилась на розыски. «Дедко! Пошли-ко домой, чудышко тебе скажу! Пошли-пошли! Здесь говорить не буду! Ещё от радости распадёшься, охермаешь – куда я с тобой?»
Дома Валентина усадила Ивана на стул и достала из кармана фуфайки письмо. «Из Ульяновска! Ответ пришёл!»
У Ивана задрожали руки. «Читать-то, дедко, не можешь ведь? Женька придёт, дак прочитает!» «Валенька, прочитай! Долго до Женьки!» - взмолился Иван. «А ладно ли? Дело-то ваше, семейное. Вдруг написали нехорошо? Ты же меня потом выкоришь, что худую весть принесла». «Валя, Христа ради, прочитай!»
Но Валентине и самой хотелось узнать, что ответили Ивану. Она ещё немного поотказывалась для приличия, а потом вскрыла конверт и начала читать:
«Дорогой папа! Письмо твоё получила давно, просто застали печальные события, и сразу ответить было некогда. Полтора месяца назад умерла мама. Как раз перед тем пришло твоё письмо. Мама уже слегла, когда его принесли, но она поняла, что от тебя, и велела написать, что простила, и сказала, чтоб мы простили тоже. Вот я и пишу.
Маму мы похоронили, все собрались, и о тебе речь шла. Тогда ты приезжал, мы молодые были, не думали, что жизнь такая сложная. Мама нам говорила тогда, но у всех своё было. А теперь вот умерла она, и осиротели мы.
Не знаю, папа, как ты живёшь. Может, худо, раз один, и со зрением плохо. Если так, напиши. Может, мы приедем, поможем чем-нибудь. Или ты к нам приезжай, место найдётся. Время такое, надо держаться друг за друга. Будем ждать письма. Твоя дочь Надежда».
…И заплакал Иван, навзрыд заплакал: «Валька! Я их бросил, уехал от них, маленьких. А они меня папой, к себе зовут…» Он говорил, говорил, а Валентина молча стояла рядом и задумчиво смотрела на его морщинистое лицо, по которому безостановочно текли слёзы…
Ушла она уже вечером. Ещё дважды заставил её Иван перечитать письмо. Решили они, что он завтра даст прочитать Женьке и вместе потом напишут ответ. Правда, майские праздники начались, нескоро почта работать будет, но дольше ждал, подождёт Иван.
Ему уже мерещилось, что скоро сюда приедут его дети, все сразу. Какие они, похожи ли на него? Смотрел тогда фотографии, но давно ведь, изменились все. Повидать бы перед смертью, повиниться ещё раз…
Возбуждённый мыслями, Иван не мог уснуть на кровати. Долго ворочался: казалось, что жарко. Сел, подумал, потом взял одеяло и подушку, побрёл на кухню, Там кинул одеяло на пол, положил на него подушку и улёгся. Но и теперь сон его не брал. Почему-то было тяжело дышать, и сердце как-то странно стучало, время от времени как будто замирая. Куда ты девалась, силушка? Сколько этими руками было леса перекатано, сколько деревин вырублено…
Вспомнилось Ивану, как он пожни, обживаясь здесь, расчищал. Каменья убирал, кустовья выживал с пожен, подсевал, чтоб трава пошла лучше. Гордился потом, какие стали сенокосы у него. До последнего, когда уж все кругом, тот же Сашка, тракторами скашивать для себя стали, он, Иван, всё косил вручную. Знал, что машиной всё равно чисто не выкосишь, у кустов, по краям, в ложбинках останется стоять трава. А ему жалко было пожни заращивать. Сегодня не скосишь, завтра – через год олёшник поднимется или сорняками зарастёт.
…И заросли уже. Заросли пожни его, как и все пожни вокруг деревни. Некому косить и не для кого – нет коров. А какое стадо было… Раньше бабки ругались: говорили, что всё зарощено…Что бы теперь сказали, когда луга кругом деревни брошены? Прокляли бы, наверно…
От этих горьких мыслей кольнуло в сердце. Иван вздохнул, повернулся слегка. Нет, не уснуть сегодня. Маета… Только бы с детьми свидеться. Скорей бы светало. Перечитать бы письмо, да глаза… Где оно? На столе лежало… Посмотреть, там ли? И сколько времени?
Надо было вчера Женьке позвонить, чтоб приехал раньше. Тяжело что-то. Встать, воды попить, время посмотреть, телефон ближе двинуть.
Иван с трудом приподнялся, глотнул воды, но глотать было трудно, точно дыхания не хватало. Четыре часа. Дотянулся до телефона, стоящего на полке у стола, опустил на пол. Через два часа можно звонить. Женька рано встаёт. Вот чуть подремать и позвонить.
Иван снова опустился на пол. Дышать становилось всё тяжелее, в груди кололо. Надо бы таблетку выпить. Не подумал, когда вставал. А теперь больно вставать. Что это? Как больно… Может, сейчас позвонить Женьке, не ждать утра?
Иван протянул руку к телефону, снял трубку, но сердце как-то сладко и больно повернулось в груди, и рука его опала, зажав телефонную трубку…
А в это время за деревней треснул, точно расколотый чьим-то невидимым топором, и начал потихоньку заваливаться набок Иванов крест…
