Ирина Кнорринг

Я не умею говорить слова,
Звучащие одними лишь словами.
Я говорю мгновенными стихами,
Когда в огне пылает голова.
                 И.Кнорринг




 
…………………………
Россия! Печальное слово,
Потерянное навсегда
В скитаньях напрасно-суровых,
В пустых и ненужных годах.

Туда никогда не поеду,
А жить без неё не могу.
И снова настойчивым бредом
Сверлит в разъярённом мозгу:

Зачем меня девочкой глупой
От страшной родимой земли,
От голода, тюрем и трупов
В двадцатом году увезли?
               

   Ирина Кнорринг - это имя сегодня вспомнили или узнали немногие. Это - русский поэт,  век которого был недолгим и окончился вдали от родины.
  Она родилась  21 апреля (4 мая по новому стилю) 1906 г. в селе Елшанка Самарской губернии, в родовом поместье  отца - Николая Николаевича Кнорринга, русского историка; мать её - Мария Владимировна (урожденная Щепетильникова) была дочерью статского советника. Первые годы жизни будущий поэт провела в Елшанке; когда отец получил назначение на должность директора  гимназии, семья переехала в Харьков.
  В четыре года Ирина научилась читать, в восемь появились её первые стихи. Она была ещё гимназисткой, когда её семья вынуждена была поспешно уехать в Ростов-на-Дону. Шёл 1919-й год. Остались позади  гимназzи, уроки  фортепьяно и танцев. Начался период странствий: Туапсе,  Севастополь. 13 ноября 1920г.  на линкоре «Генерал Алексеев» семья покинула Россию. В Константинополе в числе гражданских лиц семья Кноррингов была переведена на пассажирский пароход «Великий князь Константин», и зимой  1921 г. прибыла в Тунис. Остановились они в Сафьяте - пригороде Бизерты.*

Я не умею говорить слова,
Звучащие одними лишь словами.
Я говорю мгновенными стихами,
Когда в огне пылает голова.
 
Мне слух не ранит острая молва,
Упрек не тронет грязными руками.
А восемнадцать лет — как ураган, как пламя, —
Вступили, наконец, в свои права.
 
И если кто-нибудь войдет ко мне,
И взглянет мне в глаза улыбкой ясной, —
Он не таким уйдет назад. Напрасно
 
Он будет думать о своей весне.
Я так беспомощно, так безучастно
Томлюсь в каком-то жутком полусне.
    26-V-24
   Сфаят-Бизерта

                    Там
 
Там даль ясна и бесконечна,
Там краски знойны и пестры,
И по долинам в душный вечер
Горят арабские костры.
 
Там иногда далеко, где-то
Журчит прибой взметенных волн,
Там в  синих форменках кадеты
Играли вечером в футбол.
 
Там счастье было непонятно,
И был такой же серый день,
Как те разбросанные пятна
Арабских бедных деревень.
 
Там безрассудные порывы
Мешались с медленной тоской,
Оттуда мир, пустой и лживый,
Казался радостной мечтой.
 
Там сторона моя глухая,
Где горечь дум узнала я,
Пусть ненавистная, пусть злая,
Вторая родина моя.
    14-XI-25
   Севр

   Отец начал преподавать историю культуры в Морском корпусе,  Ирина училась в школе, расположенной на броненосце  «Георгий Победоносец». Летом 1924 г. она сдала экзамены на аттестат зрелости, а в мае 1925 г. семья  переехала во Францию.

Молчу и стыну в тишине пустой.
И сдавлен мозг цепями дум унылых,
Как будто полон дом нечистой силы
И завелся в камине домовой.
 
Шуршит обоями, стучит по крыше,
Ползет в углу мохнатым пауком…
В осенней мгле шаги, как будто, слышу,
Не где-то бесконечно далеко.
 
Я подожду, пусть тихий ливень хлынет,
Мне хорошо в осеннем полусне.
Мохнатый домовой сидит в камине
И неутешно плачет обо мне.
   9-X-25

  Воспоминания о  растерзанной родине, о родном доме не покидали её. Она писала дневник.

 «Быстро шли мы, хлюпая по мокрому снегу, и вот уже свернули на Пушкинскую улицу. Тут я в последний раз остановилась и глянула на милую Чайковскую, с которой связано было столько воспоминаний. И так ясно запечатлелась она у меня в памяти: тающий снег, широкая поляна, а вдали, едва окутанный легким туманом, – большой красный дом. Как полюбила я его в этот миг».

Именно в этом «большом красном доме» (ул. Чайковская, д. 16), стоящем на краю улицы, у глубокого оврага, в мае-июне 1919 г. была одна из харьковских «чрезвычаек» – концентрационный лагерь ЧК. Эти воспоминания написаны, когда их автору ещё не исполнилось и 14 лет. «В нашем доме будет карательный отряд. Может быть, в наших комнатах будут пытки! Фу! Саенко (товарищ Кина, комендант города) говорил, что людей расстреливать он не будет: пули нужны на войне, а он просто – ножом» (запись от 29 апреля 1919 г.).
     Она пишет стихи, пишет много, её охотно печатают в русскоязычных изданиях.

Вдали канонада. Догонят?.. Да?.. 
Не надо, не надо.
О, никогда!..
Прощальная ласка
Весёлого детства —
Весь ужас Батайска,
Безумие бегства

   Семья жила бедно. Отец работал в Тургеневской библиотеке, читал лекции в Русском народном университете, публиковал свои статьи в русской газете; но этого было недостаточно, и матери пришлось работать на парфюмерной фабрике и вместе с дочерью вязать и вышивать на продажу.

Стучались волны в корабли глухие,
Впивались в ночь молящие глаза.
Вы помните - шесть лет тому назад
Мы отошли от берегов России.

   Ирина продолжала своё образование на курсах французского языка, на лекциях, в  Русском народном  университете, в Сорбонне на русско-филологическом отделении,.. ходила на собрания поэтов и писателей, где бывали  В. Ходасевич, М. Цветаева, В. Иванов.
  Зимой  1928 г. она вышла замуж за Георгия  Борисовича Софиева. Венчавший их священник, знавший семью Кноррингов ещё с Бизерты, сказал  генералу: « У Ирины... очень поэтическая душа. Но всегда очень грустна её муза. От вас, Юрий Борисович, зависит, чтобы на её лире зазвучали другие ноты».
  А её поэзия становилась более грустной от физического недомогания: она  не знала, что уже давно страдает от «сахарной болезни (так раньше называли диабет).
  Через год у четы Софиевых родился сын, и в стихах появились новые ноты.
  В 1930-е годы Ирина  перестала посещать  литературные общества, но стихи продолжала писать и вела дневник. Здоровье её всё ухудшалось.
Ну, что ж? И счастье станет прахом,
И не во сне, и не в бреду -
Я без волнения и страха
Покорно очереди жду.

Она всё более тосковала по родине:

Я верю в Россию. Пройдут года   
Быть может, совсем немного,
И я, озираясь, вернусь туда
Далекой, ночной дорогой.
 
   Началась Вторая мировая война. Юрий Софин был мобилизован во французскую армию, после её капитуляции участвовал в движении сопротивления. В своём доме Софиевы укрывали бежавших из плена советских военнопленных и евреев.

  Ирина Кнорринг умерла от диабета 23 января 1943 г., похоронена на кладбище Иври, под Парижем. 7 декабря 1965 г. состоялось перенесение праха на русский участок кладбища Сент-Женевьев де Буа. Церемония была организована братом Ю. Софиева – Львом Оскаровичем Бек-Софиевым. 
    Её родителям выпало горе пережить дочь. Мать умерла в Париже в 1954г. Н.Н. Кнорринг и  семья Софиевых вернулись на родину в 1955г. Им  разрешено было жить в Алма-Ате.

   Дневник Ирины Кнорринг недавно издан в России под авторским названием «Повесть из собственной жизни»

  В статье «Поэзия и поэты»  на посмертную книгу стихов Кнорринг, вышедшую в 1949, В. Иванов писал: «Покойная Ирина Кнорринг всегда, а в последние годы жизни особенно, стояла в стороне от пресловутого Монпарнаса, не поддерживала литературных связей, одним словом, не делала всего необходимого для того, чтобы поэта не забывали, печатали, упоминали в печати. И поэтому даже ее последняя книга почти никем не была отмечена с вниманием и сочувствием, которые она заслуживает…»

    Ирина Кнорринг умерла в возрасте многих истинных поэтов.  Её стихи остались, они живут, удивляют, звучат неповторимой музыкой.

Измены нет. Но где-то в тайне,
Там, где душа совсем темна,
В воображаемом романе
Она уже совершена.
…………………………….
И каждый день, и каждый вечер -
Томленье, боль, огонь в крови.
Воображаемые встречи
Несуществующей любви.

А тот - другой - забыт и предан.
(Воображаемое зло)
Встречаться молча за обедом
Обидно, скучно, тяжело.

Круги темнее под глазами,
Хмельнее ночь, тревожней день.
Уже метнулась между нами
Воображаемая тень.
………………………………
Так, - проводя, как по указке
На жизни огненный изъян -
Ведёт к трагической развязке
Воображаемый роман.


Рецензии