Случайное, являясь неизбежным
приносит пользу всякому труду.
Ведя ту жизнь, которую веду
Я благодарен бывшим белоснежным
Листам бумаги, свернутым в дуду.
И.Б.
*
Промчалась юность коридором – блажен, кто выучиться смог, кто выудить сумел из школы каких-нибудь познаний впрок: из Пушкина две-три цитаты, из Лермонтова кое-что, велись горячие дебаты: "Кто снял с Акакия пальто?" Учили в будущее верить – мол де у нас – крутая стать! – «Аршином общим не измерить» – и не пытайтесь измерять! Судьба задумана Всевышним, умрешь и пьют за упокой – в России запросто стать лишним мог всякий, в принципе - любой. Печорин, помнится, по книжке тоску свою не излечил. Коня, чеченскому мальчишке, в обмен на девушку вручил. А та, княжна и недотрога, таких он прежде не встречал. Украл, потешился немного и, непременно, заскучал. Действительно, что делать с Бэлой? Вести горянку в высший свет? Она по-русски не умела ни бэ, ни мэ, ни да, ни нет! Ну, вот и лишней оказалась – кто не у дел – покиньте строй! И Бэла с жизнью распрощалась и Лермонтов, и наш герой... Будь ты поэт, актер, писатель – любимец всех партийных дам, ученый, гений, испытатель – ты, только мертвый дорог нам! Не отступая ни на йоту, от пятилетки ни на шаг - дань отдавали «Идиоту» и то, читая кое-как. Все помнят - гордая Настасья, Рогожин и Епанчины в разнообразных ипостасях в романе изображены. Князь Мышкин, давеча, сконфужен, а был он праведник святой, в карете выбрался на ужин с идеей чистой и простой. Но тут, Настасья денег пачку, швырнула яростно в камин, чтоб полз за ними на карачках презренный Ганечка один! А Мышкин, сам не взял наследства – был бескорыстен наш кумир - так и воспитывался с детства, а мог жить с Настей, как банкир! Но, не было б тогда романа, никто бы вовсе не страдал душой загадочной и странной, нормально б ел, нормально спал. А Достоевский точно в мыле, с утра до ночи мог писать, его и на хромой кобыле Тургеневу не обскакать! От нас трагедий не убудет - он совесть в душах бередил, так ковырялся в "бедных людях", аж до печенок доходил! Его манили петрашевцы, их путеводная звезда – но царь поймал и всыпал перцу, мол-де "уймитесь, господа!"
Читал я, как у Гончарова Тургенев крал сюжет затей и тот боялся молвить слово, скрывая замыслы идей. Вот хмыкнет Гончаров: Му-му! - Тургенев, разгадав задачку напишет повесть - почему Герасим шел топить собачку. Но Гончаров обид собрал и подал жалобу, однако, суд плагиата не признал: любая истина двояка.
А вкус воспитывал Белинский! Выискивал, что где ни так, и рассылал свои записки – любой на критику мастак. Но с Гоголем ждала осечка, тот Чичикова взял – и с ним, все "души" с горя кинул в печку, а Чичиков-то был живым! Белинский страшно изумился: "Ах, Боже, что ж я натворил?" В таланте гений усомнился и души мертвые спалил! – Но не беда! у нас богата литературная стезя, писали ведь не за зарплату – затем, что не писать нельзя. От чистых чувств, от альтруизма, искусству что ж не послужить, как не любить свою Отчизну?! И в то же время… как в ней жить?
Я взял «Грозу» в начале мая: «Луч в темном царстве» – где же луч?! - Екатерина не святая, и ум не то, чтобы могуч. Островский разные картины не покладая рук ваял и образ бедной Катерины нас дикой скукой донимал. Под сказки странниц, богомолок она, тишайшая росла. В семье мещанства и разборок, дурной погодой не снесла. Не Жанна д`Арк и это точно, поди, ни Роза Люксембург - зачем бежать и темной ночью с высокой кручи делать бух? Она не шла на баррикады, а после этого в тюрьму, но Добролюбов, как в награду назвал лучом, а почему? - Душа запуталась в трех соснах: муж – выпивоха и дебил, любовник – тоже тип несносный: то он любил, то не любил... «Что делать?» – Чернышевский знает, "Кто виноват" и как помочь, он Верой Павловной бодает - бедняжка дрыхнет, день и ночь! Уже давно настало утро, а Вера Павловна храпит подряд глав десять, непробудно! Все бдят, она одна не бдит! Мануфактура мне не снится, я спать ложусь, как дед Пихто, мне б до подушки дотащиться, мне б только расстегнуть пальто! А Вера сон четвертый видит про революцию в стране: капиталистов ненавидит, хоть обеспечена вполне. – Там Чернышевский вгонит в спячку – тут Горький с Ниловной поспел - она ввалились враскорячку в литературу – образ грел! С нее пошло влиянье в массы, прошу прощенья за фольклор: Мать Ниловна и Павел Власов, а с ними кучка педерастов Марксистский сделала костер. Мамаша бублика лепила и в бублик прятала газеты, в обед путиловцам носила свежепартийные декреты. Рабочий люд, не смыв мазута, читал декреты по складам, кипела умственная смута и близок был большой бедлам... Как ухитрились работяги, весь "Капитал" перелистать? Мы из-под палки, бедолаги, зубрили, грызли – не понять!» От этой истины великой спасенья не было нигде: – Маркс с Энгельсом, флажок с гвоздикой в ряд - бородою к бороде! А с боку вездесущий Ленин - со всех плакатов и со стен - лоботомия поколений, психоз, гипноз и прочий крен! Зато мы выкрикнули миру своей поруганной судьбой: "Не создавай себе кумира, тем паче – силой и борьбой!"
Но слава Богу, постепенно прошли лихие времена и нас настигли перемены, переменился строй, страна. Исчезли два курчавых немца, забыт ненужный "Капитал",
но у людей не хватит сердца оплакать кто, что потерял. Трагичен опыт нашей жизни: святые помыслы ведут к тому, что от любви к Отчизне быстрей, чем мухи, люди мрут! Где б ты не жил, где б не родился, как бы Россию ни любил, есть выбор – этот застрелился, тот сам кого-нибудь убил. Есенин, Клюев, Блок, Марина и Гумилев, и Мандельштам – сынам отечество - чужбина! – Кругом подлог, донос, бедлам. Везде силки, капканы, сети, допросы голод да мороз, они ж – доверчивы, как дети! И белый снег, и капли звезд, и ветер, и дождя иголки слетали в столбики стихов - пылятся книжечки на полке для лучших, будущих веков. Я их хранил, как обереги, без них немыслимо расти – Печорин, Рудин и Онегин не знали, как себя спасти. Хотелось в бой вступать с судьбою во имя самых светлых чувств, хотелось жертвовать собою, пусть будет то, что будет - пусть! Любить свою литературу, дружить до смертного одра и собирать макулатуру, и собираться у костра, влюбляться, как лицейский Пушкин, влетая в школу спозаранку, где с юных душ снимали стружку педагогическим рубанком. Партийностью давила пресса, в глазу торчала как бревно история КаПаэСэСа и вся страна жила без секса - документальное кино! Ну, вот в предании глубоком остался двадцатый первый съезд, расцвел в Россиюшке, нивроку, сплошной телесный перевес. Никак духовные начала не разомкнут тугих оков и нет душе моей причала у тех родимых берегов, где рос под ветром одуванчик, да разлетелся пухом в прах. Глядишь назад: "А был ли мальчик?!" А был ли мальчик в тех краях?