|
Первый импульс – самый важный и самый верный, но если уловить его могут тысячи или даже миллионы, то удержать в течение определённого времени, а, тем более, развить во что-то полноценное и позитивное, способны лишь считанные единицы. Романтизм масс, в самом начале чисто идеалистический и потому ещё бесформенный и бесплотный, как правило, рассеивается уже к моменту второй-третьей волны, которая к тому времени начинает уже обретать определённые физические очертания, конкретное лицо (либо, чаще всего, морду лица) и плотную структуру. И этот образ отталкивает добрую часть первых романтиков, поскольку представляется совсем иным, как правило, более искажённым, порою до неузнаваемости, словно и вовсе лишённым первоначального высокого замысла.
С третьей-четвёртой волной, уже вполне оформившейся в некое коллективное существо, у первых романтиков и вовсе часто возникает полнейшее отторжение и открещивание. Дескать, наступил миг великого прозрения – какое же чудовище мы создали! Становятся даже непримиримыми врагами своего порождения и находят в этом особое благородство, полагая, что вот теперь-то они максимально честны перед собой. И подобная стадия подобного праведного гнева – как раз самая иллюзорная и уводящая от первоначального и почти иррационального замысла.
Первоначальный революционный импульс масс наиболее сравним с моментом рождения на свет человеческого существа. И своим первым криком младенец оповещает мир о том, что он явился на этот свет и с этим фактом нужно как-то мириться и что-то делать. За кадром, как правило, остаётся не менее, а иногда даже более важный, момент зачатия: кем зачат, в какое время и в каких условиях. Не менее важен и момент вынашивания с теми же вопросами и с вопросом дополнительным: не раньше ли времени, не недоношенный ли, хилый, либо, наоборот, не передержали ли. Но передержать всё-таки не так страшно, если дитя при этом выглядит полноценным и упитанным.
И вот это новорожденное существо, наконец, возопило. И здесь снова и снова столь важно, в какие руки оно попадёт и кем будет вскормлено и воспитано. И тогда уже появляется столько вопросов, что дать ответ на них может лишь совокупный ( а у каждого, считающего себя экспертом в этой области – своя, глубоко индивидуальная и неповторимая совокупность) сравнительный исторический анализ, в результате которого рождаются «единственно правильные» методы воспитания. Когда же таких методов становится в изобилии, то это обычно отражается в народных поговорках о пресловутых семи няньках… что мы, в принципе, сегодня и имеем, благодаря неким мифическим свободе, демократии и гласности по умолчанию, во всех их славных ипостасях…
В альтернативном смысле, образ и того хуже – проснулось Нечто огромное, некое народное Существо. Проснулось, продрало очи и стало озираться по сторонам. А кругом-то непорядок, беспредел! Да и проснулось-то не от утреннего поцелуя любимой (любимого) и приглашения к завтраку, а, скорее, от хорошего пинка, удара дубины, или, может даже, запаха палёной шерсти. И взревело от несправедливости, вознегодовало: как же так со мной поступают нехорошо, мне же больно!...
И вот тогда-то в самый раз задать бы ему следующий вопрос: а ты себя вообще в зеркало видело, кто ты есть или кем ты стало? Лебедь ли ты белая (Василиса Прекрасная или Премудрая в кощеевом царстве, другие пригожие варианты), или, не дай Бог, какой-нибудь холёный упитанный боров, которого вознамерились преподнести, как дорогой подарок, к праздничному ужину. А быть может, рождественская индейка на хозяйском столе.
Думается, что именно этот вопрос может оказаться для пробудившегося ключевым, ибо нет ничего хуже для мыслящего живого существа, чем неведение того, кто он есть сам, в каком загоне находится и кто, и с какой целью его собирается преподносить к столу. И если часть вопроса об условиях содержания и о хозяевах можно ещё как-то опустить, то с самоидентификацией – последнее дело. Ибо если ты в этом загоне всё-таки слон или даже лебедь, то вряд ли ты станешь уделом пищевой цепочки – скорее всего, тебя держат ради зрелища, из эстетических соображений… а вот если индюк или боров – то уже стоит призадуматься всерьёз…
Конечно, у каждого из нас, пробуждённых по отдельности, своё личное зеркало, и, разумеется, каждый непременно увидит в нём своё, а не чужое отражение. Так же каждый увидит и отражение коллективное. Но если мы всё же спали столько лет и проснулись от грубого тычка или пинка – то вряд ли такой приём был бы допустим к лебедю, льву или слону – скорее всего, тот, кто нас пнул, давно видел в нас что-то совсем иное и, увы, не столь эстетическое, как бы страстно мы этого ни желали….
Так какие же мы на самом деле и чья это революция? Революция лебедей, львов или боровов. Сетевых хомячков или кого-то иного, большего и более разумного и оттого право имеющего? Да, безусловно, первый импульс боли – главенствующий и пробуждающий. Он важен и, видимо, совершается всё-таки чаще на небесах. Но отражается то он уже на земле и, как правило, при этом в весьма грубой и неприветливой форме. И тогда в этом случае, вторым должен быть импульс самоидентификации, главенствующий импульс мыслящего существа, чтобы понять, в каких же реальных условиях мы оказались и как нам правильно действовать, исходя из размеров нашего загона и наших реальных возможностей. Умеем ли мы летать как лебеди или только ползать, пресмыкаться? Способны ли мы мыслить высоко и благородно, сострадательно и одновременно дерзко? Не атрофировался ли в нас этот самый, отличающий нас от зверя или даже предмета интерьера, орган? И чем мы можем ради своей свободы пожертвовать, каким благополучием, личным или коллективным? Не привыкли ли мы к этому скотскому благополучию больше, чем к возможной и, быть может, голодной и холодной свободе джунглей или тайги? И уже только тогда, задав себе по-настоящему эти вопросы и честно ответив на них, должен включиться в нас третий, итоговый импульс – импульс дерзания, действия, сообразно нашей истинной самоидентификации и реальным возможностям…
Но всё это, конечно, в идеале, и для тех, кто спал не слишком глубоко и у кого было время на бессонницу вследствие головной, сердечной или другой боли, либо в случае элементарного расстройства желудка… Большинство же современных двуногих живёт лишь импульсами и такое существо, пробуждённое грубым способом, кидается на пробудившего и кусает его во все незащищённые места. Кусает до тех пор, пока либо не загрызёт обидчика и, быть может, вырвется на свободу через опрометчиво открытую хозяйскую калитку, либо, что более вероятно, калитка останется за ним запертой, а на хозяйские вопли сбегутся другие хозяева, да не с пустыми руками. Но вероятнее всего, сам обидчик окажется более сноровистым и успеет выхватить палку или что посущественнее, так как успел изучить повадки зверя….
Это, конечно, всё присказка – сказка, равно как и реальность, могут оказаться куда более суровы и прозаичны…
Это я к тому, что, возможно, и сам – тот ещё романтик первого революционного импульса. Но часто, очень часто за «музыкой революции» всё же следует не тысячелетнее христово царство, как бы ни хотелось истосковавшемуся свободолюбивому духу, но именно элементарная анорексия, личная и социальная. Готовы ли мы и к такому исходу? А, с другой стороны, ещё важнее – всё-таки поглядеть в зеркало. Всем и каждому. Пристально поглядеть. Вот мы наконец-то, всеми правдами, и особенно неправдами, проснулись и поглядели, прежде всего по сторонам, друг на друга, на Болотной, на Сахарова, вгляделись в лица друг друга Не хотим войны, не хотим крови, «перемен требуют наши сердца», честных выборов хотим, честности от власти…. Только остаётся это невысказанное, но терзающее и пугающее каждого ощущение, что одного этого катастрофически мало! И если человек, что в нас проснулся сейчас – именно Человек, а не оранжево-бунтарский скот для чьей-то лукавой, хитромудрой скотобойни, Человек, который всё ещё звучит и не только звучит гордо, то в чём его воистину человеческое лицо? Где его божья неповторимая и высокая отметина? Только ли в том, чтобы сбросить ненавистные цепи или, однажды их сбросивши, не подменить больше никогда этого высокого человеческого – свиным и индюшачьим рылом. Спросить себя каждому и всем вместе, не к рылу ли вместо лица, как ни горько это осознавать, многие из нас привыкли сегодня. Привыкли значительно больше, чем к гордому человеческому, прилепившись к спокойной, мирной кормушке, либо же, незаимев, просто грезя ей, как высшим смыслом нашего повседневного бытия…
Лично мне свинью в Человеке потерять совсем не жалко, даже если это неизбежно больно и вдруг давно с ним срослось. А вот Человека в свинье, даже самого угасающего, едва мерцающего Человека – очень! А вам? Готовы ли к переменам, люди, Человеки?...
15.01.12
 |