Слово о Передрееве

СЛОВО О ПЕРЕДРЕЕВЕ

Анатолий Передреев оставил после себя настоящие поэтические жемчужины, многие строки его уже сейчас стали крылатыми: «Околица родная, что случилось, Окраина, куда нас занесло? И города из нас не получилось, И навсегда утрачено село», или это: «Заболев по родимым краям, Из далеких вернусь путешествий...», или: «Перебирают детство, как наследство...» Не перестанут вызывать грустную улыбку его «Ботинки»: «И было мне понятно только, Что я остался босиком... Ну как я в город Севастополь Таким поеду босяком?!» Наверное, каждый, кто имел радость лично общаться с поэтом, не раз слышал, как он читал: «То ли сон о старшем брате, То ли память детских лет: Рук широкое объятье. Портупея. Пистолет».
Анатолий Передреев оставил нам и свой литературный завет – небольшую поэму «Баня Белова», в которой простыми, ясными словами впервые, может быть, в современной поэзии после многих пессимистических, даже апокалиптических философствований о погибельности технократической цивилизации вдруг показал нам свет в окне лишь на время уснувшей далекой вологодской деревни и подарил надежду на ее возрождение:

К деревне ведет и тропа и дорога.
Еще так богата земля, и так много

И сил, и красы у земли этой древней...
Доколе лежать ей, как спящей царевне,

Доколе копить ей в полях своих грусть,
Пора собирать деревенскую Русь!

В этой поэме деревня предстает спящей царевной из сказки В.А.Жуковского, о чем с прозорливой проницательностью еще при жизни А.Передреева успела сказать Татьяна Глушкова в своей книге статей «Традиция – совесть поэзии»: «Характерно, что в полном соответствии с фольклорной традицией, со всем мудрым жизненным опытом народа, мостком перехода от небытия к бытию, средством, служащим обновлению помраченного, утраченного духа, оказывается в повествовании А.Передреева быт, бытово-физическое действие, подготавливающее тело к возвращению в него души. В данном случае это – русская деревенская, «черная» баня с ее «целительным даром», подобным свойству мертвой и живой воды, воскрешающей в сказках сраженного героя».
Анатолий Передреев как бы вручил нам руководство к действию. А действительность и время устами поэта диктуют свою волю:

Пора! – это Времени слышно веленье –
Увидеть деревне свое возрожденье.

А все, что в душе и в судьбе наболело, –
Привычное дело, привычное дело...

Во второй половине двадцатого века такие поэты как Николай Рубцов, Алексей Прасолов, Николай Тряпкин, Анатолий Передреев – самые яркие продолжатели классической, пушкинской традиции в русской поэзии. Их творчество предельно искренне, жизнеутверждающе и оптимистично, несмотря ни на какие тяготы их жизни, неустроенность быта, перипетии личной судьбы. Их поэзия – подлинна. Их отношение к творчеству, к великому русскому слову должно являться примером для каждого, кто чувствует в себе силу поэтического дара, кто одержим стремлением к истинно духовной работе, а не к мнимым успехам литературных экспериментов и стихотворному паясничеству.
Из личного общения с Анатолием Передреевым я вынес для себя урок необычайной строгости и честности к Поэзии. Несмотря ни на что, при любых обстоятельствах А.Передреев был до предела искренен, до жестокости честен в своем творчестве и во взгляде на стихотворную работу других. Он мог месяцами не написать ни строчки, ибо брался за перо только по велению взволнованной души и чистого, неподкупного сердца. И потому мы не найдем в его стихах ни одного фальшивого слова, ни одной случайной, лишней строки.
Известно, что А.Передреев был самым близким другом Николая Рубцова. Два чистейших, честнейших поэта второй половины двадцатого века встретились в Москве и, чувствуя огромный талант друг друга, подружились, делили трудности московской студенческой жизни... Есть фотография, где Рубцов и Передреев – молодые и красивые – стоят обнявшись. Они навсегда останутся для нас молодыми. Даже Передреев – высокий, стройный, подтянутый, улыбающийся, с копной густых волос, с поблескивающими глазами – хоть и пережил Рубцова на семнадцать лет...
Кто из молодых современных поэтов способен так же достойно, высоко и честно пронести переданную нам А.Передреевым поэтическую эстафету? В одном только можно не сомневаться: это будет поэт, выросший из великой пушкинской традиции и осознавший ее как единственную, многогранную, духоподъемную основу, питающую все истинно русские таланты.
1990


Рецензии
"Рубцова и Яврея не пропускать!" - такое объявление можно было встретить на вахте в общежитии литинститута где проживал Рубцов.
Дело в том, что закадычным другом и корешком Николая был поэт Юрий Влодов – "яврей". Поскольку, собравшись вместе они обязательно устраивали пьянку, из за этого "яврея", Рубцова несколько раз отчисляли из института, А потом старшие наставники Егор Исаев и Николай Сидоренко хлопотали за изгнанника, ходатайствовали у ректора о непременном его восстановлении, настаивал на восстановлении и Александр Яшин. В конце концов Рубцова перевели на заочное отделение.
И проучился Рубцов в литинституте с 1962 по 1969 – семь лет, вместо положенных пяти.
http://rubtsov.id.ru/biographia/zinchenko4.htm

Но национальный вопрос в литературе по поводу "жидовства" стоял всегда, Вот что пишет:
Станислав Куняев.
Статья Ст. Куняева Прощай мой безнадежный друг, где пишется о Владимере Соколове который отошел от "черносотенцев и антисемитов Кожинове, Белове и Шафаревиче.
http://magazines.russ.ru/znamia/1999/4/annot5.html

Воспоминания об Анатолии Передрееве, непонятно почему оказавшиеся на полосе “Полемика”. Полемизировать с давно уже покойным другом, согласитесь, как-то странно. Да еще с другом, с которым простился при его жизни (название публикации — начало “прощального” стихотворения Куняева, где есть замечательные строчки вроде “спасать тебя — предать себя”).
Себя Куняев не предал, спасать Передреева не стал, однако, судя по этим воспоминаниям, ощущает потребность “объясниться” еще и в прозе. Рисуется сначала чуть ли не эпический образ русского доброго молодца, этакая смесь Алеши Поповича с Сергеем Есениным, поются дифирамбы его природному чутью на правду и неправду в стихах, рассказывается, как разные люди, от Смелякова до Александра Яшина, буквально влюблялись в русскую “стать” Передреева, ну и т.д. Делается все это как-то банально, по шаблону — отрабатывается “обязательная программа”. Главное же и самое трудное — объяснить читателю, отчего же автор порвал с таким замечательным поэтом и человеком. И таковое объяснение суровый Куняев дает. Не откажем себе в удовольствии процитировать: “Да не покажется то, что я сейчас скажу, смешным, но с конца шестидесятых годов я окончательно понял, что мое будущее — это борьба за Россию. (...) Я начинал чувствовать себя человеком, которому судьба предназначила именно этот путь, путь долгой жизни и тяжелой борьбы. Поэтому меня стало тяготить упоительно-сладостное, самозабвенное времяпровождение с пением Блока и Лермонтова, с чтением Есенина, а Передреев читал его как никто... Но мне все больше и больше становились нужны не просто друзья-поэты, а соратники по борьбе, не пропивающие ума и воли единомышленники, люди слова и долга, готовые к черной работе и к самопожертвованию. Я чувствовал приближение грозных времен, и образ жизни Передреева на их фоне был непозволительной роскошью”. И Куняев, разумеется, Передрееву об этом сказал, и разговор, разумеется, “закончился какой-то нелепой дракой”.
Словом, не Куняев предал Передреева, а Передреев предал их общее дело — “борьбу за Россию”. Как должен был поступить суровый и непреклонный рыцарь России, “насытившийся” “знанием о русской судьбе и русском человеке”, со своим ослабевшим другом? Известно, как, — повинуясь здоровым языческим традициям: падающего — толкни, как написал некогда один немец.
Вообще тема “предательства” — лейтмотив этих мемуаров Куняева. Есть там еще один “предатель” — Владимир Соколов. Причем будущее “предательство” Соколова предвидел именно Передреев: “...любя Соколова-поэта, умный и проницательный Передреев видел всю человеческую слабость его натуры, предчувствовал, что Соколов ... рано или поздно отшатнется от нас”. Что, натурально, и произошло. “Предательство” же Соколова в том состояло, что отказался поэт печататься в куняевском “Нашем современнике” “рядом с экстремистами и черносотенцами” (Шафаревичем, Беловым, Кожиновым). Замечательна реакция Куняева на эти слова Соколова: “Я был поражен: ну Шафаревич и Белов ладно, но Вадим...” Похоже, и у Шафаревича, и у Белова есть формальный повод подать на главного редактора любимого журнала в суд: они по существу признаны “экстремистами и черносотенцами”.
Сам же Куняев своего черносотенства привычно не скрывает, оно у него неизбежно, как физиологические отправления организма. Вот он описывает давнюю историю, как в отдел поэзии “Знамени”, где работал тогда Куняев, заглядывает Виктор Ардов и спрашивает автора: “А вы, милейший, не полужидок?” Ошарашенный этим вопросом, я ответил Ардову: “Ну что Вы, я русский и по отцу и по матери!” Но Ардов продолжал смотреть на меня с подозрением: как это сотрудник без примеси еврейской крови может работать в таком престижном журнале “Знамя”?! Вот отделом критики заведует “полужидок” Самуил Александрович Дмитриев, сын известной всей Москве Цили Дмитриевой, его помощник Лева Аннинский тоже полукровка, через коридор в отделе публицистики сидят Александр Кривицкий, Миша Рощин (Гибельман) и Нина Кодонер (Каданер — это мемуаристу память изменила. — Ред.) — это все наши! Секретарь редакции — Фаня Левина, зам гл. редактора Людмила Ивановна Скорино вроде бы украинка, но муж у нее Виктор Моисеевич... О самом Кожевникове говорить не будем, он из Сибири. А первый его заместитель Сучков Борис Леонтьевич, русский, но отсидевший восемь лет в одиночке, он — тише воды и ниже травы... Вот что было написано на челе Виктора Ардова...” Должно быть, у Ардова было весьма поместительное “чело”, если на нем уместился оттиск болезненного подсознания Станислава Куняева... А вообще-то Куняев человек простой и консервативный, ему незачем маскировать кондовый антисемитизм туманными намеками на “мондиалистский заговор” или “мировые суперструктуры зла”, которыми балуется Проханов. Вспомнил он, например, Евгения Сидорова, и тут же сказал правду-матку: “Он только что женился на дочери главного редактора “Вечерней Москвы” Семена Индурского и, породнившись с еврейскими кругами, начинал делать карьеру”.
Станислав Куняев. “Прощай, мой безнадежный друг...” — День литературы, 1999. Январь.

Василий Чуприн   26.06.2006 09:58     Заявить о нарушении
Да, Василий, таков Куняев. И вообще, очень многие его публикации последних лет - какие-то сомнительные в нравственном отношении. Наверное, татарская кровь сказывается. В отношении Передреева он абсолютно не прав. Передреев был поэт милостью Божьей. Скандалист - да, но в творчестве он был благородный рыцарь, чего не скажешь о Куняеве. И в поэзии Передреев значительнее Куняева, а это главное.
Но насчет В.Соколова я с Куняевым согласен. Это был крайне неприятный, отвратительный тип. Сам с прожидью и женат на жидовке. И постоянно делал гадости. Прочти на моей странице в "статьях" "Протуберанцы". Это интересно.
И еще посмотри мой ответ тебе на твой новый выпад против меня по поводу Высоцкого.

Валерий Хатюшин   26.06.2006 18:33   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.