Ночной карнавал

(Живопись: Владимир Фуфачев, "Священная гора. Вечер")

               
Моему мужу Владимиру
и нашей la duce France
посвящаю


РСХД (ACER-RUSSIE) организует
БЛАГОТВОРИТЕЛЬНУЮ РАСПРОДАЖУ
СЦЕНИЧЕСКОЙ ОДЕЖДЫ
УМЕРШЕЙ РУССКОЙ ТАНЦОВЩИЦЫ МАГДАЛИНЫ ИЛОВАЙСКОЙ-РОМАНОВОЙ
для помощи России.
Распродажа состоится 20 декабря с.г., в день Николы Зимнего, в доме РСХД -
                91, Rue Olivier de Serres, Paris-15.
Будут продаваться платья, юбки, пачки, танцовальные туфли, шали и другие одежды, принадлежащие мадам Иловайской-Романовой. Приносим извинения за плохую сохранность многих вещей.
Для организации последующих распродаж мы нуждаемся в вашей помощи.
Приносите нам по вышеуказанному адресу вещи, которые вы хотите нам пожертвовать (заодно освободив ваши подвалы и чердаки): бижутерию, безделушки, книги, предметы старины, одежду (желательно в хорошем состоянии) и пр.
Если вы соберете много вещей, мы можем забрать их у вас дома.
Тел. 42-50-53-46.


*   *   *

...Кроваво расползается атлас -
Разводами, вишневыми ручьями -
От тальи да по заду: высший класс
Наряд мой, золотое пламя.
Щека горит. Сияет мой живот
Под тряпками. Его увидит
Тот иеромонах, тот схимник, тот
Отшельник, что на снег со мною выйдет
Сплясать. 

...Век - решетка и охрана!
Век - кутузка да тюрьма!
Я красивая путана -
Целый свет свела с ума.
Бью ногой… - каблук сломаю!
Туфлю сброшу… - дай кирзач!
Соблазняю, обнимаю
Вас, подонок и палач.

Я гитара и гитана!
Я босячка, бездна, быль!
Я - безумная путана,
Пыль, серебряный ковыль.
Посреди стальных кибиток,
Где железный стыд и гром,
Средь вопящих глоток, пыток
Я танцую под дождем!

Дай мне руку! Что?! А трусишь?!..
Ногу - к носу задеру:
Ты сосец мой не укусишь,
Не укутаешь в жару
Шею, бедра, ребра, плечи…
Красных тряпок хлесткий взмах!
Так - танцуют только свечи
Пред киотом, на гробах…

Танец мой - такая сила!
Звезды - зубы и глаза!
Я вас юбками скосила,
Я вам Божия гроза!
Всем, кто медведями - в спячку
Впал, кто обожрался всласть,
Кто кайлом, лопатой, тачкой
Может клясться и проклясть…

Юбки - хлесь! И шеи выгиб!
И лебяжий плеск руки!
Кто из чаши бабьей выпил -
Пропадайте, мужики!
Ноги размахну - достану
Башни, крыши, купола…
Я красивая путана -
Для соития жила!

Для соитья с дольним миром,
С облаками и вином.
Для залитья - в глотки дырам -
Кровью - в желобе сквозном.
Для широкого объятья -
С Бесом, Мужиком, Царем!..

..............для задернутого платья -
В танце - лишь с Тобой вдвоем............


*   *   *      

…Эмигранты, эмигранты,
Франты,
Таланты,
Поддельные брильянты,
Душ чужих оккупанты:
Громадные зрачки,
Пальцы что крючки,
Дрожат - рыба не клюет…
Под ногами - лед…
Кто из вас поет,
Кто из вас подметки рвет,
Кто живого бьет,
Кто живет,
Кто не живет -
Эмигранты!.. эмигранты…
Золотые аксельбанты…
Кровь на губах…
Крест елея на лбах…
Хорошо, что в Париже
Есть большой русский храм…
Там поплакать можно нам…

Кофе все жиже.
Небо все ниже
По утрам.


КАФЕШАНТАН. ПАРИЖ. 1920

Ах, Боже мой, Боже мой, Боже, я в платье блестящем - змея.
Как мы с побирушкой похожи: она побирушка - и я.
Швыряют богатые дядьки смешную, слепую деньгу…
Ах, длинное, с блестками, платье! Сегодня же в печке сожгу…
Куда там! Где б ты ни скиталась, ни жарилась, страшный каштан,
Ни плакалась: милость и жалость!.. - Париж, Вавилон, Юкатан… -
Одна работенка: улыбка, как у ребятенка, чиста -
И - ярость, и - бешенство скрипки, и - танец живой живота…
Сопят толстобрылые морды. И пар - из пастей всех мастей.
А мой позвоночник, что хорда, румянец - ну как у детей!
...в гримерке - раскрашена краской, как терем на рю-авеню…
Моя нынче куплена ласка. Я ночь подарила Огню.

Отыдьте, мальчонки с Монмартра, хлыщи с пистолетской Пигаль.
Моя нынче брошена карта. Я нынче в Париже - мистраль.
Я выйду из кафешантана, на снег в ярком платье шагну,
И нож из кармана достану, и ткань от груди резану.
И выблеснет Солнце! - не тело - снопами пшеничных лучей.
Я в танце, я в песне сгорела, как тьма Боголюбских свечей.
Как сонмы родных - златоцветных - крестов - эполет - и погон…
Пупок мой монетою медной чужбинный ожжет небосклон.

За все я судьбе заплатила собой; я, девица Мадлен.
Оставьте мне глотку и силу - и счастье берите взамен!
Оставьте мне ноги для пляски и ночи для ласки; и НОЧЬ
ДЛЯ СНА О РОССИИ… для сказки, которую слушать невмочь…
…а только лишь спеть… не в канкане - в капкане… в силках - прохрипеть:
На той земляничной поляне, где больно на Солнце глядеть...


ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ТАНЦОВЩИЦА, СТАЖИРОВАЛАСЬ В ПЕТЕРБУРГЕ, ЛОНДОНЕ И МАДРИДЕ, РУССКАЯ, ВОЛОСЫ ЗОЛОТЫЕ, ГЛАЗА СИНИЕ, ХОРОША СОБОЙ, ЗА НЕБОЛЬШУЮ ПЛАТУ СПЛЯШЕТ ЗАБАВНЫЙ КАНКАН НА СТОЛЕ СРЕДИ ЧАШЕК И РЮМОК, ИСКУСНО НЕ РАЗБИВ НИ ОДНОЙ. ПЛАТА УМЕРЕННАЯ. ПО ЖЕЛАНИЮ ПОСЛЕ ТАНЦА ОСТАНЕТСЯ С ПОКУПАТЕЛЕМ НА НОЧЬ (НАДБАВКА 100 ФР.)


БАЛ В ЦАРСКОМ ДВОРЦЕ

О люстра какая
Она как гора снеговая
Утыканная тысячью праздничных свечек
Дрожащая в небе
                как звездный вечер
Огни сыплются зернами золотыми
На белые голые сладкие плечи
На жемчуг в шиньонах
                на Царское Имя
Что светит в полях далече  далече
И мы поднимаемся плавно как павы
По лестнице света счастья и славы
О мрамора зубы-щербины
Земные руины
О милый любимый как страшно
Так падает в пашню
Зерно золотое
На бал мы явились с Тобою

Пока мы друг друга не знаем
Мы соприкасаемся рукавами
Тесьмой бахромой кружевами
Локтями дыханьями
                телес углами
Глаза стреляют и мечут пламя
Толпа смеется жемчужным смехом
Меж нами лица затылки жизни
А Ты - моим эхом
                а я - Твоим эхом
И Ты - навеки - моя отчизна
И Ты - кафизма моя и аскеза
Мой ирмос кондак стихира стихия
А в грохоте пламенного полонеза
Царицей проходит моя Россия

И мы с Тобой ее белый вальс танцуем
Едим ее рубиновую икру  янтарную белугу
Ее звездным бокалом звеним балуя
И вновь чалые кони -
                по кругу   по кругу
Вот Ты ко мне полетел   кренделем локоть
Я - руку в лайке - на обшлаг сукна-болота
Легла лилия
                Я могу Тебя трогать
В бальном лесу за нами погоня   охота

Вальс втянул мои косы в воронку
Ветра   
Гляди Царица похожа
На резеду   
А княжна Тата - на японку
А у Стаси такая смуглая кожа
А у Лелички на груди перлы речные
Светятся как глаза василиска
Милый мы все до того смешные
Мы же все умрем -
                люди  птички  киски
И маленький офицерик по имени Леша
Мне плевать что он Цесаревич Наследник
Он моя непосильная ноша
Мой крест чугунный
                мой путь последний

Ах веди меня в вальсе кавалер мой
Целуй россыпь кудрей  лебединую шею
Мы не в Мадриде и не в Палермо
Стол среди зала - наша Расея
Гляди  навалено вперемешку
Сапоги да лапти
                севрюга да семга
Да светляк лучины
                из тьмы кромешной
Да ребенок на печи
                плачет громко
Да комья слиплого ржаного чернозема -
То мерзлые орехи  стучащие о крышку
Гроба исцелованные поземкой
То жаркие страдные бабьи подмышки

И мне в танце милый
                так жарко стало
Соль по спине по лицу ручьями
И музыка внезапно вдруг
                ПЕРЕСТАЛА
Что вы смолкли там
                в оркестровой яме
А и где наш Царь
                я в вальсе Его видала
Выгнулась лозою
                чтоб рассмотреть Его улыбку
Ему б Мономахова шапка пристала
А носит фуражку с козырьком хлипким
А усмешка нежная как у рыбы снулой
Когда она на рассвете в сетях провисает

Мне страшно
                Из-за колонны - косое дуло
И низка жемчуга
                летит   косая

И дождь алмазов
                и свечи с люстры
И снег плечей
                и поземка кружев
Пылят бьют метут
                туда где пусто
Туда где жутко
                туда где туже
Стягивается петля на глотке
О страшный вальс прекрати задыхаюсь
У лакея с подноса падает водка
И хрустальные рюмки звенят  “каюсь  каюсь”

Милый ты крутишь меня так резко
Так беспощадно как деревяшку
Ты рвешь меня из времени
                будто рыбу с лески
И рот в крови     и дышать так тяжко
И крики ор визги стоны
И валятся тела
                и огни стреляют
И Царь мой Царь мой
                срывает погоны
И я кричу
                “но так не бывает”

И люстра гаснет
                падая в толпу вопящих
Остроконечной
                перевернутой пирамидой
Тот бал приснился
                этот - настоящий
И я кричу Царю:
                ЖИВИ! ДОКОЛЕ НЕ ПРИИДУ
И я кричу Тебе:
                СМЕРТЬ! ГДЕ ТВОЕ ЖАЛО

................И покуда мы валимся
                крепко обнявшись
                в бездну
Прозреваю: это я - Тебя - на руках держала
У молочных облак груди
                в синеве небесной


*   *   *   

Каша на примусе пригорает.
Французенок в корзине от крика умирает.
Я так устала жарить, варить.

Я не хотела бы жизнь повторить.

А ночью - рвотный хлеб проститутский,
Королевским плевком - деньга…

Я б не хотела в Париже быть русской
Ни за понюх табака.


*   *   *

..........Я знала их всех.
                От юдоли до тверди.
От Лахты - до яхты “Штандарт”.
До Тьмою Египетской спущенной - смерти,
Где пихты, где кости, где Ад.

Я знала их всех -
                Нику, Лелю и Алю,
И Таточку… Стасю, как печь,
Горячую… вышила на одеяле:
Горитъ в руце Ангела - МЕЧЪ…

Была кость от кости.
                Была плоть от плоти
И кровь им от крови была.
А Дух - он от Духа?!.. - гниет на болоте
Под ребрами - чагою - мгла…

Вы ляжете, знаю, в седые гробницы,
В златые, в рубинах, гроба.
Вам петь будут, плакать, лбом биться, молиться:
Хоронит Царей голытьба.

Хоронит… - а что ж по затертым Парижам,
По кладбищам, день ото дня
Русеющим… - в грязи, зловоньи да жиже -
Не похоронили - меня?!

Вот так написали б:
               “ЖИЛА ТАНЦОВЩИЦА.
ВИДАЛА ВБЛИЗИ АВГУСТЕЙШИЕ ЛИЦА.
С ЦАРЕМ МУКУЗАНИ ПИЛА.
ПУСТЬ ВАМ ЕЯ ЛИК СУМАСШЕДШИЙ ПРИСНИТСЯ
И ВЫМАХ ЛЕБЯЖИЙ КРЫЛА”.

И бедных Царей за обедом воспомню
В каморке на Сент-Оноре -
Заем водку гречкой, и рюмку восполню,
И свечку зажгу в серебре.

И перекрещусь… -
                что мне, век, уготовил?..
Тебя - кто в конце отпоет?.. -
Соборует?.. станет ли Вера Христова
Босыми ногами на лед?..

И кто в лоб ей - дуло…
                кто в грудь ее целит…
Кто ржет, как кобыла, над ней…

Кто в Царскую Родину святочно верит -
Скрипят, матерятся бордельные двери… -
Пьянея, в рыданье огней…

И Руся, и Леля, и Стася, и Тата,
Смеясь, в пелеринках идут -
И Лешу несет в облаченье солдата
Отец на последний редут;

И Аля их крестит лилейной, дрожащей,
Рукой восковой, костяной:
Живи, Царь Последний,
                Царевич Пропащий,
Под ручку с приблудкой, танцоркой ледащей,
Собачьей, кошачьей княжной.

ПАРИЖСКАЯ ИЗЮМИНКА
УСЛУГИ МАССАЖА
НОЧНЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ
ВОСТОЧНЫЕ ЭРОТИЧЕСКИЕ ТАНЦЫ
ДЕВУШКА САМА ПРИЕДЕТ К ВАМ ПО ВЫЗОВУ
ТЕЛЕФОН 41-05-17-37
СПРОСИТЬ МАДЛЕН


БОРДЕЛЬ

Тьма. Розовые, белые зады,
Тузы червей, торчащие из мрака.
А запах - дезодора и беды,
И псины - вон, под креслом спит собака.
Оборки абажуров. Как в кино,
В бокалы наливается вино
Дешевое и крепкое, как гвозди,
По шляпку вбитые в грудные кости.
Фонарик - на полу. А на тахте -
Сплетяся, двое - в наглой наготе.

У притолоки - две копны кудряшек:
Одна - овца, другая - что барашек,
Красивые оторвы, черт возьми!
Где видела я мрачный фильм развратный?!.. -
В приличной жизни, пресной и парадной,
Прилизанной - а ну-ка обними!.. -
Где зрела груди - дыни, ананасы,
Во тьме - живые, скользкие колбасы…
И слышала, как заглушает стон
Ругательства тяжелый, страшный сон…

Танцует - эта, голая, в дверях,
Плюя на тех, что пляшут в простынях,
И бешена грудей слепая тряска;
И вся нага, и роза в волосах,
И туфли на высоких каблуках,
И в мире нет наглее этой пляски!

Да, это дом терпимости. Война.
Да, стол бильярдный - кий белей вина.
Да, стол игорный - жерновом - рулетка.
С колоды карт рассыпанной глядят
Цари, и короли, и графы - в ряд:
На то, как пляшет, скинувши наряд,
Красотка Мад, кокотка и кокетка.

Мир обречен. Прогнила кость. Болит.
Его спасет не Ева, а Лилит,
Грудаста, пышновласа, красногуба.
Над ртом - раскрашен так, что жуть берет -
Такой у людоеда дышит рот -
Одни глаза, кричащие, как трубы.

Глаза, Лилит! Глаза, Марика Рокк!
Глаза, Лили Марлен, - с тобою Бог!
Танцуй, танцуй в солдатском ты борделе!
Среди товарок, сук, офицерья,
Среди сугробов гадкого белья,
Среди коньячной, слезной ли капели!

Твои глаза, Мадлен, - они ожгут -
Два синих сургуча - дурной закут,
Сласть яблок-ягодиц под кружевами,
Смарагды гильз и вальтеры войны… -
Ах, нынче мир?!.. а выстрелы слышны?!.. -
А гул, а самолетный гул над нами?!..

Война! Да, это Зимняя Война.
Она идет всегда. Она одна
На всех, на весь народ, на все - живые
И мертвые - все души, коих Бог
Из чресел бабьих, развязав пупок,
В мир выпустил, в разряды огневые.

Танцуй, голячка!
                Жги глазами грязь!
Танцуй, смеясь!
                Живи, умри смеясь -
Под грохот новых танков сумасшедших,
Девицею веселою пребудь!
Что в мире есть?! - все то же - зад да грудь,
Да смех, да плач над жизнию прошедшей…

И те, кто на матрацах грубо мял
Тебя, кто штык свой яростно втыкал
В тебя, кто был - увы - твоим народом,
Пусть вылупят на дикий танец твой
Зрачок безумный,
                ширят рот хмельной,
От зрелища облившись липким потом!

Танцуй! Не зреть, что будет там, потом.
Верти бедром, грудями, животом,
Пылай во тьме глазами-факелами! -
Вон, лысый офицерик прикурил
В углу, дрожа… - он так тебя любил,
Вокруг тебя - всех пяток, ребер, жил -
Себя он обворачивал, как знамя!

В обнимку вон - с подружкою - солдат.
Он был с тобой, Мадлен. Он выпил яд
С кроваво-красных губ, жестоких, винных.
Но он не вынес танца - глупый страх!.. -
Ночного, на высоких каблуках,
С огнями жемчугов на шее длинной.

Весь мир - бордель, и люди - курвы в нем.
Танцуй, девчонка! Рождена огнем,
В огне сгоришь. Война - тебе по бабки,
По щиколку сухую - у кобыл
Такая; танец пламя не избыл:
Гори, перины, простыни и тряпки!

В сем мире, где любовь - за горсть монет
Купить не грех, где прячут пистолет
То за корсаж, то в кружевной штанине,
Где столько раз любил и убивал
Несчастный человек! - где выживал
Не Лазарь, а богач один отныне! -

Где жрет ржаной
                обманутый мой люд,
А Зимняя Война… - ведь все умрут!.. -
Идет, идет, идет без передышки, -
О, только ты одна, моя Мадлен,
Ты, с розой в волосах… - все прах и тлен! -
Танцуешь правду,
                кажешь все подмышки!

Все кажешь, все - горящий весь испод,
И в хохоте сверкающий свой рот,
Пупок и голень, шею и глазищи, -
Да, ты - народ, что танцем говорит,
Что танцем проклинает и горит,
Благословляет мир военный, нищий!

И, сколько б зим, дрожа, Война ни шла,
Танцуешь ты в ночи - и все дела!.. -
В Парижском ли, Московском ли притоне,
В Армагеддонских кущах и смертях,
И в Араратских скалах на костях,
На лобной кости в жалком Вавилоне.

И, кто совокуплялся в простынях,
Как в камышах, в угольях и огнях,
На миг тела, как тесто, разорвали:
Им ЭТОТ ТАНЕЦ все нутро прожег
И вышел вон - из живота - в висок,
Из сердца - в мир, желанен и жесток,
Где танцем,
               умирая,
                целовали.


*   *   * 

Красное лоно.
Длинные стоны.
Визги и выстрелы дымного гона.

Потная простынь.
Руки враскидку.
Господи, дли освященную пытку.

Плетень объятий -
Двое на ложе.
Как ухитрилось им, Изгнанный Боже,

Родным - родиться?!.. -
                Принцы Сиама…
Перстни с мизинца царя Гаутамы…

Голуби, в небо -
Ситною коркой…
Яблоки, тертые Боговой теркой…

Два мятых теста -
Комом просфоры…
Двинутся чресла - содвинутся горы…

Это - любовь ли?!..
Танец?!.. молитва?!..

Солнечной боли
Последняя бритва.


МАДЛЕН В ПОДУШКАХ

Сих телес струящиеся сливки
Льются, заливают простыню…
Я сижу в подушках без улыбки.
Я шмеля ладонью отгоню.

Потом пахнет платьишко на стуле,
Смешанным с parfume “Choc de Chanelle”…
Вавилонцы за окном уснули.
Залегла медвежья карусель.
Не сочтешь числом Ты, Святый Боже,
Аматеров, сутенеров… - и
Иглами встает мороз на коже,
Домяса ободранной любви.

Я уж мнила: кину я собакам
Кости, чей - в объятьях - жадный хруст…
Что равно мне - ласка, маска, драка,
Ночь, сургуч горячий новых уст…

Думала: давно перелюбила!
Радость - пух гагачий, лень перин…

Светом над скитальною могилой
Из земли поднялся Ты один.

Я - кокотка, я - звезда и пава,
Я - роскошниц роскошь и кошель…
Ты, Великий Князь моей Державы,
В ватнике присевший на постель.

Воздух задрожавшими руками
Осязал. Лицо изморщил: слез
Не сдержал. И рухнул - будто пламя,
Взмыл! - коленьми об пол - мимо кос

Рыжих, золотых, кудряшек мелких,
Пред очами - лазуритов срез… -
И в подушках сжалась я, как белка,
Как, набедокуря, БЛЪДНЫЙ БЕСЪ…

Так Любовь настигла греховодку!
Рухлядь, жемчуга и шелковье -
Все отдашь за стопку страшной водки,
За чехонь сушеную ее!

За Успенье Железнодорожья:
Под колеса лечь - а не успеть.
За алмазы - поцелуи Божьи.
За лицо: что в зеркало - глядеть…

Встань с колен, мужик!
                Исчезло время.
Это не Париж, не Вавилон.
Я сижу в подушках надо всеми,
Кто любил, кто умер, вознесен.

Где мы, где?.. В какой, скажи, сторожке…
На разъезде… в баньке… на дворе
Постоялом… где Диавол рожки
Кажет… где Спаситель в серебре…

И одной рукою прижимаю
К животу - панбархата кусок,
А другой - судьбу я обнимаю
И в щеку целую и висок,

В стриженый, обритый лоб солдата,
И губами - губы нахожу…
На парчовых наледях - распяты.
В подворотне царственной - дрожу.

Ты мой Царь, а я Твоя Царица.
Мы в чужой постели будем жить.
Из одной бутыли нам напиться.
На одну монету все купить.

Кто Ты, брат?.. Мужик - а я Блудница.
Плещет в небеса грудной прибой.
На ребре Твоем, на Колеснице,
Вавилонство отмолю Тобой.

Все подъезды, где меня пинали,
Шавку; все кровати, где пекли
Пирогом… - где плыл на одеяле
Выгиб живота, как бок Земли…

Брат мой, брат мой!.. Мы не два сплетенных
Тела; не любовники стократ;
Мы - сосуд из пламени и стона,
Мы - два белых угля в сто карат…

И свои все нажитые шмотки,
Вышитые перлом и сребром,
Отдаю за весла голой лодки -
Под горой, на стрежне, за костром!

Жемчуг, словно выбитые зубы,
На змее бечевки меж грудей…
А глаза, как у коровы грубой,
Как у распоследней из людей,

Так глядят испуганно, раскосо,
Нежно, больно: гвозди ли, ножи…

Эти красно-золотые косы
Флагом на лицо мне положи.


КАРУСЕЛЬ

Купи мне леденцового петушка
Я хочу веселья веселья весель
Моя коса от дождя горька
Посади меня на карусель
Посади на гладкий круп коня
Посади на бедный клык слона
На себя прошу усади меня
Ты мой трон
                а я Царица одна
Резво крутится карусель в бубенцах
Лошадь в яблоках
                в ягодах
                это я
Ты сидишь на мне на моих костях
На снегу бедного моего белья
Денег не было купить свежака     прости
Я могу лишь собою застлать постель
У тебя леденцы слиплись в горсти
И тошнит
             и кружится карусель
И какая страсть - по кругу опять
И ногами обнять
             и руками прижать
Не сын не отец
               не жена не мать
Мы два зверя
               нам по кругу бежать
Пятна крови - ягодой - на снегу
Это волка убили
                это коня
Застрелили
                Кружись
                Больше не могу
Ну скорее воронка втяни меня
В белый Суздаль
                в черное Балезино
В золотую Оршу
                в синюю Гжель

Сволочь Время
                Ты по кругу давно
Окосель моя
                отсель
                карусель
Мой хлебок глоток  калечный кагор
Мой Париж в ребро
                колчаковский клык
Мой ангарский лед
                мой тобольский хор
Мой мужицкий Царь
                молодой Старик
Мой царев мужик
                мой последний Конь
Что всем крупом - холкой - хлесь - под меня
Весь мой Кесарьбург
                мой Чагирь-Чалдонь
Мой густой чифирь - кружка дым-огня
Мой пустынь-кулак Бугаз Баскунчак
Что зажал мне глотку - Волгу мою

Ах моя паризелька
                крутись за так
Ах chere-об-манщик тебе
                я за так спою


ПРАЗДНИК ВИНА В АНПЮИ

В змеегорлой бутыли - слезный мускат
Разбитные щербатые девки нарасхват

Кто из рюмок недоумок
                кто из кружек - хлобысь
Изо ртов девичьих втягивайте жизнь

Из губ-крыжовничин хлещите сласть
Все равно нам всем иродам пропасть

А ты зачем инок прибрел на Праздник Вина
Здесь с нами хохоча чокается пьяный Сатана

Ох да это ж племенной кудрявый толстоносый бык
Он веревкой хвоста вертит    дерется как мужик

Еще вина тащите
                спьяните вдрызг быка
На нем девчонка пляшет   как лоза тонка

Он ее прободает
                рогом одним
А я пляшу на столе меж бутылей пьяна в дым

Из Смит-и-Вессона стреляют - в бутылку попадут
А из корзины ветчину да арманьяк крадут

Бедные люди   Пейте ешьте все
Несут вам Бога на блюде
                во всей святой красе

А Бог - это такая священная еда
Она вас всех согреет в метель и холода

Глоток слепого грога
                глинтвейна прихлеб
И нож тупого рога во похмельный целит лоб

Запихивайте в глотки мясо лук чеснок
Монахи да кокотки - а всяк одинок

Франция гуляет фифа фу-ты-ну
Ей стоптанной московкой в лобешник звездану

Длинные толстые свечи руби под бычьим хвостом
Намалюй звездами вечер да спрячься за холстом

Да стукнись лицом красным о живое рядом лицо
Жизнь не напрасна   если железно рук кольцо

Если нынче
                на Празднике Вина
Каждому - мужу -
                каждая - жена

А я в толпе танцую
                я крепко под хмельком
И в меня плюют виноделы кагором и коньяком

И неужто это я видевшая
                мор и дым и глад
Пляшу в цветах и розах
                и глаза мои горят

И неужто это ты зревший
                пули людей внутри
Со мной в венках танцуешь
                от зари и до зари

И шепчешь  кусая мне ухо:
                ах пьянь  ах стерва шваль
Уйду навек с тобою в ночную близь и даль

И там из рюмки Мицара
                из Песьего горла
Мы выпьем за Питер пожара
                за Катеринбург - дотла

За Сен-Жозеф-Марсанну
                Мускат и Арманьяк
За крымскую Осанну
За донской Кондак

За выбитые зубы
За пули в стволе
За то что друг другу любы
Люди
На земле


*   *   *

Пелены, пеленки…
Хозяева, хозяйки…
Днем - поденка.
Ночью - попрошайка.

Что прошу у мужиков?!.. -
Не сказки, не ласки:
Посадите на кровать,
Столкните вниз салазки -

Со снежной горы -
В могилу метели…

Парижские дворы -
Вид из брючной дыры -
Смерть надоели.


ПОДВОРОТНЯ. ПЕСЕНКА МАДЛЕН

Алмазы - это тоже стразы.
Я вытащусь со дна.
Из Пляс-Пигальской грязи - прямо в князи,
Видна вам всем, слышна!

Ах, ловит сетью дождь сорожки-ножки,
Нещадно щеки бьет…
Я вылезу из шкуры драной кошки -
Под небеса, в полет!

А пока я в подворотне
Песенку пою -
Как стакан простонародный,
Дождь гаменский пью!
Голос тонок, голос звонок…
На подонках бутыленок
Добываю ром…
Коронованный котенок
Луковым пером…

Богатый, важный иноземный город!.. -
Боа, колье, манто…
На Place de la Concorde станцую голой -
Такого не видал никто!

И мне маркиз из окон бросит просо
Монет… лицом суров…
Ору я песню слепо, безголосо,
Голавль - средь осетров…

Бейся, песня, в переулке
Над Консьержери!
Сен-Жермен-де-Пре, ты гулко
Визги повтори!
Вырвусь я из подворотни!
Выбьюсь в короли!
Посреди гоньбы голодной -
Вынусь из петли…

Русачка - цвета меда кудри
Да поцелуй взасос!
Святая, замарашка или курва,
Скула с полоской слез… -

Какая жизнь в богатом, жадном веке
Тебя, бродяжку, ждет! -
То обнимают, то стреляют человеки
В тебя, то страсть сожжет,

То - лоб в короне, то - пинком со трона,
То - золотой карась -
Твой медный грош - летит, летит с балкона
Тебе в лицо - и в грязь…

А пока дождит - под аркой
Песенку пою:
Ты, парижская товарка,
Belle ворона, громче каркай
Про любовь мою!
Не Царя и не пророка,
Мужика в соку -
Мир чужой, l’amour жестокий,
С ночью, с шумом водостока,
Умирающий - до срока,
Глажу по виску!

И пою, а дождь кусает,
Будто сто собак,
А из окон мне бросают,
Сверху денежку бросают -
Гривну да пятак!

Гляну: пушка вместо решки,
И орел чужой…
Ладно, хватит на орешки,
Хватит на ржаной.

На вареную в мундирах,
Ту картошку, ту
Пищу нищих полумира,
Солнцем штопающих дыры,
Пьющих красоту
Из дождя, из грязной лужи:
Непродажна - грязь! -
Серебрящих плечи стужей,
Над собой - бывает хуже!.. -
Ma parole, смеясь.


МЫ - В ПАРИЖЕ

Наклонись и дыханьем мне руку погрей.
Мы стоим на мосту Сен-Мишель.
Ты красивей графов и королей.
Я красивей, чем карусель.

Ты в тулупе... кто носит русский тулуп
Во Французской Столице, здесь?!.. -
Мои губы - у самых - Твоих - губ.
Рот насущный Твой даждь мне днесь.

Ты тулуп распахнул... и в него завернул
Всю дрожащую - лиской - меня...
Лиской, лаской, любовью... - откуда гул,
Гул подземных копей огня?!..

"Есть два франка, любовь...
                Мы согреем кровь -
Выпьем грога... в кафэ, под мостом..."
И каштаны жареные. И звон подков.
И меня осеняешь крестом.

Мы в Париже.
               Ты миром владей сполна.
Исполняй нареченья приказ.
Ты Владимир, а я Магдалина, княжна,
С Сент-Шапелью в омутах глаз.

Я всего лишь лилия сырая Твоя,
Чуть из заводи, ряска, свет
Лепестков белоснежных, белей белья,
Драгоценней прожитых лет!

Умирать буду - имя Твое шептать.
Сяду Ангелу между крыл
И скажу: "Он один мне Отец и Мать,
Тот, кто так - меня - здесь - любил.

Кто дарил мне Венецью, Париж и Рим,
Все красоты целой земли -
Бормотаньем - объятьем - дыханьем одним,
Дрожью губ, что в небо ушли".

Сен-Мишель. Как холодно. Мост резной.
Спрячь, о, спрячь меня под тулуп,
Как птенца. Я стою в Париже зимой
Под огнем Твоих жадных губ.

И я слышу шепот,
                пока ветер в горсти
Мнет шубенки собачий мех:
"Ты голубка. Я тебя отпускаю. Прости!
Я люблю тебя - один за всех.

Белый голубь, лилия, резеда,
Горностай королевский мой...
Подо льдом в Сене ледяна вода.
Возвращайся домой. Домой."

И летит поцелуй,
                и летит легкий снег -
Нежный сон до скончанья дней...
А Парижа и впрямь хватит на всех.
Ты меня обними сильней.

Сен-Жермен, Сен-Дени и Сен-Снеговей,
Твой тулуп и мое пальто...
Наклонись и дыханьем мне руку согрей.
Мы изгнанники. Мы никто.

Мы - фиалковый запах, каштанов чад,
Крепко сжаренных на сковороде.
А сердца, как часы на башне, стучат:
Никого. Никогда. Нигде.


ТАНЕЦ ГОРЯ

Смотри, народ, как это просто:
Закрыть глаза - увидеть звезды.
...И с выколотыми - видать.
Гляди, мой люд, как мы танцуем -
Гуртом и скопом, стаей, цугом,
Как хороводим - благодать.

Танцуй, народ, - что остается?!
Покуда зелье в горло льется,
Покуда дуло у виска, -
Ларьки цветней трусов ребячьих,
А пиво - что моча собачья,
А водка зла, смела, горька.

У нас у всех сынов убили.
Мы скудно ели, плохо пили.
Зубной подковой пляшет боль.
О ней молчат.
                О ней не надо
Петь до хрипящего надсада.
А помолчать о ней - позволь.

И молча мы сказуем сказку.
И молча пляшем нашу пляску -
У оголтелого ларька,
На снежной площади базарной,
И в госпитале, и в казарме,
В тяжелом духе табака

И крови, бедной и бескровной,
На царской паперти церковной,
Что вся в окурках, как в серьгах... -
Скамейке голой и судебной,
И в бане мыльной, непотребной,
В борделе с розой на рогах,

Везде!.. - в дыму, на поле боя,
В изгнании, вопя и воя,
На всей земле, по всей земле -
Лишь вечный танец - топни пяткой -
Коленцем, журавлем, вприсядку,
Среди стаканов, под трехрядку,
Под звон посуды на столе -

Вскочи на стол!.. - и, среди кружек,
Среди фарфоровых подружек
И вилок с лезвием зубов -
Танцуй, народ, каблук о скатерть,
Спаситель сам и Богоматерь,
Сама себе - одна любовь.

И рухнет стол под сапогами!
Топчи и бей! Круши ногами!

...........Потом ты срубишь все сполна -
Столешницу и клеть древняну,
И ту часовню Иоанна,
Что пляшет в небесах,
                одна.


БРЕД О ВЕНЧАНИИ

Я буду стоять с Тобой
В церкви, глухой и немой.
Только иконы зрячие
Кровью над нами заплачут.
Талым снегом по скулам.
Пасечным медом.
Запотевшим дулом.
Ручьями Крестного Хода.

Вечно в Париже
                хмарь-непогода.
Как в Питере...
Как в Нижнем...

Священник песню поет
О Всевышнем.

И дьякон басит.
И старуший хор голосит.
И мальчонки, гамены ли, Ангелы,
Льют дискантов елей...

Тебя венчают
С жизнью Твоей.

На голубкину лапку
Кольцо надень.
Глаза налиты любовью всклень.
Мы русские там,
Где есть русский храм.

Батюшка, спой,
                сколь жить осталось нам.


МЫ - В VENEZIA

О, как хочу ступить ногой
В гондолу с шеей лебединой...

Наш грязный мир.
                Чужой. Другой.
Наш жалкий век и мык скотины.

Рука - в перчатке до локтя,
И туфля - золотая пряжка...

Поля. И выстрелы: в дитя.
"Она дитя еще. Бедняжка".

С Тобой, о резкий ветер мой,
Сюда - в объятия зефира,
И никогда уже - домой,
И очи солоней сапфира,
И слезы льются - оттого,
Что пляшут маски с факелами,
И мы глядим на торжество,
И вся Венеция - под нами!

В гондоле мрачной и святой
Плывем, как дож и догаресса.
Как бы светляк в пещере леса,
Мне снился город золотой

Под небом голубым... - нет, НАД!.. -
Над облаками... над смертями
Расстрельными... где дым и чад...
Над оснеженными костями

В полях... вот - сказка из мечты!..
Спой, водогребщик, barcaiolo,
Пока уста твои чисты,
Пока - что жемчуг - смех веселый!

Спой про Венецию свою,
Пока скользим мы по каналу
У нашей жизни на краю,
Пока огнем горят кораллы

На пылко дышащей груди
Сияющей венецианки!.. -
Пока вдали секут дожди,
Грохочут взрывы, плачут пьянки... 

Мы здесь во сне, любимый мой!
Я счастлива: нам это снится!
О нет, я не хочу домой,
Во свисты пуль, в сундук больницы,
В бессмысленнейшие бои,
Где брат в пурге идет на брата...

О, туфли с пряжками мои,
Гондола черная, - куда ты?!..

Мы здесь еще! И Солнца плеск.
И тень - соломенная шляпа! -
Сеть - на щеках. И яркий блеск
Волны. И лев на толстых лапах.

И на San Marco мы, вдвоем,
В Венеции, любимой сроду,
Так кормим голубей, поем,
Так смотрим в радужную воду,

Так крошим хлеб,
                как будто нет
Ни голода, ни тьмы, ни страха,
Ни смерти, - лишь священный СВЕТ,
Обнявший тело, как рубаха,
Лишь светлый город на воде,
Весь в небо вспыхнувший салютом,
И мы летим везде, нигде -
Улыбкой бархатной бауты,
И веерком для mascara,
И золотой, слепящей пряжкой...

И бред: дожить бы до утра.
И выхрип: пить. И выкрик: тяжко.

И над солдатиком в бреду
Я наклоняюсь, отирая
Ему губу и лоб в поту,
И шепчет он: "Я НЕ ДОЙДУ
К ТЕБЕ, ВЕНЕЦИЯ РОДНАЯ."

И взрыв! И руки все в крови.
И я крещусь: живой, живи.
И снег сечет мне лоб и щеки.
Поодаль огнестрел убогий
Валяется. Метель, плыви.
Спой, gondoliero, о любви.
Спой, barcaiolo одинокий.


*   *   *

Я в цветастых юбках, в павлиньих перьях.
По дешевке мои туфельки золочены.
Есть у шлюх смешное такое поверье -
Никогда не ешь картошки, в золе печенной.
Если съешь - в простую превратишься бабу.
Бог твою продажную шкуру сымет.
Превратит в одну из плачущих, слабых,
У кого не груди - дойное вымя;
У кого не живот - бурдюк рожальный;
У кого не глаза - коровьи слезы...

А я жизнью живу кинжальной.
А у меня подмышками пахнут розы.
Это не крестьянский пот, земляные соки.
Это не грубый ломоть для зубов голодных.
Зубищи да зубки клацнули - сроки!
Вышли сроки страданий народных.
Я не народ. Я вкусная селедка.
Я не народ: хризантема на одеяле!
Прости, огород, я капуста-кокотка,
И иноземные челюсти меня сжевали!
Лишь однажды, метя синими норками грязный,
Истасканный камень - в коем люблюсь - града,
Встретила под землей мужика: речь бессвязна,
Морда безглазна!.. - и была ему рада,
Как отцу... обняла его крепко за шею,
Попугайской деньги в шапку ему набросала...
А он, от духов моих, как от водки, косея,
Спросил, слепой:
                "Девка, а нет у тебя... хлеба и сала?.."
И я купила ему сала и картошки мерзлой,
И мы жгли костер в парке, где богачки, как собачки,
Гуляют, поднимая ножку над Мономаховой, Грозной,
Нищею Шапкой, над последней подачкой...
И мы картошку пекли в золе кострища,
И я чистила горячие, в шелухе, золотые комья,
И он вопрошал меня: "Хочешь стать нищей?.." -
И били в нас Солнца лучи, как золотые копья!
И он кричал мне: "Не, я не бедный!
Глянь, какие снегов алмазы!
А то кинут мне в шапку грошик медный -
Пойду, на всю чешуйку напьюся сразу -
И счастлив!.."

                А меня за грош распинают однажды -
И дважды - и пятижды -
                и... - сколько вас там, за дверью?!..

Провалитесь. Уже не алчу, не жажду.
Лишь хочу умереть красоткой -
                картошкой в павлиньих перьях.


*   *   *

Мое поломойство,
                мое судомойство,
Мое проститутство, мое............

То Царское - златом на мех - Домостройство.
Мое золотое житье.

Да, я позабыла, когда танцевала.
Суров Домостройный закон.
Лишь мужа в метелях одра целовала.
Лишь сына - во вьюге пелен.

Наручные часики тикают гулко.
Пора на работу. Пора
К несчастным клиентам,
                в пыльцу переулка,
В раскидку колен - до утра.

Короною - оземь - отброшено Царство.
Ах, если б и мне умереть.

...............Мое Проклинатство,
                мое Святотатство,
Мое Вспоминатство: НЕ СМЕТЬ...


КОНЕЦ ВЕКА. ТАНЕЦ МАДЛЕН

Наш век кончается.
Его бы не воспеть -
Охрипли голоса,
 И в трубы не сгудеть -
Заржавели!.. -
Его бы... станцевать...

Ах, мать-ты-перемать,
А может, прострелять?!..
А может, провизжать?!..
А может, просвистать...
        Какая прыть...
        Какая стать...

Какая баба... как лоза, гибка,
Что для корзин... как грудь ее горька.
Нога ее легка.
И юбка коротка.

Станцуй нам, баба, век - на все века.

- "Как звать тебя?"
- "Мадлен".
- "Французка, что ль?..
Ах, черная, ах, золотая моль...
В каком ты, баба, времени  жила?!..
Ах, в нашем веке?!..
                Врешь!.."

Какая мгла.
И снег какой с небес.
Без пояса... без юбки... без...

Гола. Смугла. На улице в ночи
Танцует. В кулаке - свечи
Огонь. И печью - золото кудрей.
Красивее цариц, царят, царей,
Беспутней проституток дорогих,
Печальнее полей нагих,
Укрытых снегом плеч...
          Как пляшет!
          Плачет - как...

О Магдалина. Разожми кулак.
Держи монету. Пляшешь от души.
Ступай.
Дыши.
Пляши.
Греши.

Пусть кто-нибудь попробует, как ты,
Сплясать свой век - от ужаса до красоты,
От печки - до коломенской версты,
От бойни до борделя, от фанфар
Близ трона - до тюремных утлых нар,
От ненависти - до такой любви,
Что только смерть....................

Люби.
Танцуй.
Живи.

Ты не Мадлен. Ты Магдалина. Ты...
Воскрылья рук. Шагов кресты.

И, если миру оправданье есть, -
Твой танец здесь,
Твой танец выбьет спесь
Из жадных сих, и молниями - хлесь! -
Горячий - весь,
Неутолимый - весь,
Весь - крестное знамение, весь - сон,
Что снился русским, кто чужбиной пьян,
Весь - хриплый, загрудинный, долгий стон
Расстрелянных, скатившихся в бурьян,
Весь - хохот баб,
Весь - ругань мужиков,
Весь - пыль мешков на шеях, на горбах,
Весь - стон и звон и гарь и лязг оков
И соль, и ржавь, и скрежет на зубах,
Весь - поцелуи на полынь-губах,
Что так дрожат, как флаги... свечи - так... -
Твой Танец, твой - на стогнах, на гробах,
За коий плачен был тебе пятак,
За коий - обухом по щиколкам, ступням,
В грудь - топором
                и плетью - вдоль спины...

Танцуй, Мадлен, по гулким площадям
Своей страны,
Чужой страны.
Ты, негодяй, ты хлопай ей громчей!
Монету шарь в карманных омутах!

.............Во славу Магдалины -
                сто свечей.
Сто жарких Солнц
             на золотых крестах.


ПОСЛЕДНИЙ ТАНЕЦ НАД МЕРТВЫМ ВЕКОМ

Я счастливая.
                Я танцую с Тобой.
Ты слышишь, ноги мои легки.
Я танцую с Тобой над своей судьбой.
Над девчонкой войны - ей велики
Ее валенки, серые утюги.
Над теплушкой, где лишь селедка в зубах
У людей, утрамбованных так: ни зги,
Ни дыханья, а лишь - зловонье и прах.
Над набатом: а колокол спит на дне!.. -
А речонка - лед черный - на Северах...
Я  танцую с Тобой,
                а ступни - в огне.
Ну и пусть горят.
                Побеждаю страх.
Мы над веком танцуем:
                бешеный, он
Истекал слюной... навострял клыки... -
А на нежной груди моей - медальон.
Там его портрет - не моей руки.
Мне его, мой век, не изобразить.
Мне над ним - с Тобою -
                протан-цевать:
Захрипеть: успеть!.. -
                занедужить: пить...
Процедить над телом отца: ...твою мать...
Поворот. Поворот.
                Еще поворот.
Еще па. Фуэте. Еще антраша.
Я танцую с Тобой -
                взгляд во взгляд, рот в рот,
Как дыханье посмертное - не дыша.
Так утопленнику дышат, на ребра давя,
Их ломая - в губы - о зубы - стук.
Подарили мне жизнь - я ее отдала
В танцевальный круг,
                в окольцовье рук.
Мы танцуем над веком,
                где было все -
От Распятья и впрямь,
                и наоборот,
Где катилось железное колесо
По костям - по грудям - по глазам - вперед.
Где сердца лишь кричали:
                "Боже, храни
Ты Царя!.." - а глотки:
                "Да здравст-вует
Комиссар!.." - где жгли животы огни,
Где огни плевали смертям вослед.
О, чудовищный танец!.. - вихрись, кружись.
Унесемся далеко.
                В поля. В снега.
Вот она какая жалкая, жизнь:
Малой птахой - в Твоем кулаке - рука -
Воробьенком, голубкой... -
                голубка, да.
Пролетела над веком -
                в синь-небесах!.. -
Пока хрусь - под чугун-сапогом - слюда
Наста-грязи-льда -
                как стекло в часах...
Мы танцуем, любовь!.. - а железный бал
Сколько тел-литавр,
                сколько скрипок-дыб,
Сколько лбов, о землю, молясь, избивал
Барабанами кож,
                ударял под дых!
Нету времени гаже.
                Жесточе - нет.
Так зачем ЭТА МУЗЫКА так хороша?!
Я танцую с Тобой - на весь горький свет,
И горит лицо, и поет душа!
За лопатками крылья - вразмах, вразлет!
Все я смерти
                жизнью своей искуплю -
Потому что в любви никто не умрет,
Потому что я в танце Тебя люблю!
В бедном танце последнем,
                что век сыграл
На ребрастых арфах,
                рожках костяных,
На тимпанах и систрах,
                сестрах цимбал,
На тулупах, зипунчиках меховых!
На ребячьих, голодных, диких зрачках -
О, давай мы ХЛЕБА
                станцуем им!.. -
На рисованных кистью слезы - щеках
Матерей, чьи сыны -
                только прах и дым...
На дощатых лопатках бараков, крыш,
Где за стенами - стоны,
                где звоном - смех,
Где ножом - кураж,
                где молитвой - мышь,
Где грудастая водка - одна на всех!
Ах, у Господа были любимчики все
В нашем веке - в лачуге ли, во дворце...
А остались -
                спицами в колесе,
 А остались -
                бисером на лице!
Потом-бисером двух танцующих,
                двух,
Колесом кружащихся над землей... -
И над Временем... - дымом кружится Дух... -
Только я живая!
                И Ты - живой!
Только мы - живые -
                над тьмой смертей,
Над гудящей черной стеной огня...
Так кружи, любимый, меня быстрей,
Прямо в гордое небо неси меня!
В это небо большое,
                где будем лететь
Все мы, все мы,
                когда оборвется звук........

...Мне бы в танце - с Тобой -
                вот так - умереть,
В вековом кольце
                ВСЕ простивших рук.


*   *   *

"Милая, высокочтимая M-me Louise!
Пишу Вам это письмо в отчаянии. Не могли бы Вы одолжить мне до января 600 фр. Если меня выгонят из квартиры, мне одна дорога - в публичный дом. Я очень не хотела бы туда попасть. Я лелею надежду, что когда-нибудь вернусь на Большую Сцену. Дорогая Madame, я упражняюсь ежедневно, и мне еще под силу сделать тридцать два фуэте. Помогите мне устроить мой вечер в одном из известных Вам залов - на rue St. - Genevieve или же в особняке барона Черкасова около парка Monceaux. Что Вам стоит снять зал на один вечер, всего на один?! Я показала бы публике новую программу - цепь танцевальных миниатюр a la Изадора Дункан: история России в живых картинах. О, клянусь, это было бы небезынтересно и для парижан, и для эмигрантов, бедняжек. Я тружусь над этою композицией то наяву, то мысленно... и, кажется, вкладываю в нее всю свою душу. (Она, душа, еще живая - даже странно!)
О, Madame, только шестьсот франков - и я спасена. Страшно оказаться зимою на улице. Вы одна здесь, на чужбине, моя поддержка и опора.
                Остаюсь с безмерным уваженьем и признательностью -
                Ваша бедная Madelaine
                ("белокурая бестия")"


БЕГ ПО УЛИЦЕ - ПРОЧЬ ОТ УБИЙЦЫ

Закушенные губы
Подковками зубов
А переулки-трубы
С глазетами гробов

Как на Париж похоже
Да больно вонь сильна
Из подворотен Боже
Зачем пошла одна

Бегу дыханья нету
А ветер платье рвет
И нитку хризолита
Заталкивает в рот

Юбчонка - хлесь по ляжкам
А сердце как медведь
Ворочается тяжко
Где ребра - кость и медь

За мною - дырка дула
Металла ржавый кус
В Париже я уснула -
В Расее я проснусь

Живей вздираю ноги
Прочь туфли каблуки
От жареной миноги -
Чешуйки-плавники

Какой вороний клекот
С фонарных эполет
Какой тяжелый топот
За мной - летящей - вслед

Ты кочерыга с гнилью
Насильник в полцены
Я твоему насилью
Так натяну штаны

Меня ты бил корежил
Плевал во лба алмаз
На брюха нежной коже
Колол мне Третий Глаз

Колол иглою в жилы
Колол в живот копьем
Ты побегунчик хилый
Поймай меня живьем

Но я уже тобою
По горло - вся - сыта
И ветер рвет трубою
Кричащие уста

И дождь сечет мне рожу
Красивый потный лик
Такой лошадке вожжи
Не стянешь в пятерик

Стреляй
             Дрожит ручонка
Ножонки что ухват
Пали слабак мальчонка
Хоть в темя мне   хоть в зад

Да я внезапно грудью
К тебе мразь развернусь
Дождливому безлюдью
Всей жизнью поклянусь

Схвачу за ворот платье
В кулак - и дерну шелк
И голое объятье
Гляди голодный волк

Гляди зубов подковку
Смеющихся в ночи
Пупок с татуировкой
Глаза ярчей свечи -

Безумней чем корона
Синее чем сапфир
Из перстня Соломона
Пришедшего на пир

В грязи где плач так тонок
Печаткой шины - Рай
Стреляй в меня подонок
Стреляй в меня   
Стреляй

Пали в веселье  в славу
Последнего Суда
Ты выстрелишь в шалаву -
А попадешь в себя

Все ближе два багровых
Пылающих зрачка
Рог-револьвер коровий
В дожде трясет рука

И палец на собачку
Трусливо жадно жмет
И подлую подначку
Мой разум не поймет

ЖИВОЕ - БУДЕТ - БИТЬСЯ
И с выстрелом зараз
Свалился мой убийца
В кисель дорожный  в грязь

"Живи и здравствуй крошка
Прелестное дитя"

Кто дал ему подножку
Пойму сто лет спустя

Ребенок ли девица
Мужик что подгулял
А  Вавилон-Столица
Все плакал и рыдал -

Отчаянным и серым
Застиранным сырым
Дождем без дна   без меры
Соленым  пьяным в дым

И я в дожде из уха
Сережечку сняла
И зарыдала глухо
Среди добра и зла

А улица смеялась
Огнями и водой
И камнем подымалась
Над голою халдой

Над телом - что - заплаткой -
В прореху-смерть-дыру
Над мраморной лопаткой
Продрогшей на ветру


БЕГЪ

Кружево ветвей.
Мы бежали: скорей.
Мы на брюхе ползли.
Пел вдали соловей
С родимой земли.

Пел родной соловей.
Дул родной снеговей.
Как смешались дыханья
Холопья и царей.
Одинако хрипят.
Одиноко глядят.

Ноги вязнут в снегу.
У приблудных котят
Нет дороги назад.

А в России - салют.
А в России - убьют.
К нам с Тобою
               коней вороных подведут.
Оседлаем зверей:
               по сугробам - вперед!..
Снег летит.
Снег целует глаза и рот.

Из-за снежной ракиты -
                прицел в спину - нам...
Конь, скачи, вороной,
                по замерзлым лугам.
Палаченки, стреляйте!
                Умрем как Цари -
На конях, снегом высвеченные изнутри;
Мы на родине!.. рана в груди - как орден
Станислава ли... Анны... на конской морде -
Серебристая инея бахрома...

И валюсь я с коня, убитая, в снег,
Как с плеча калики - наземь - сума.
Кончен БЕГЪ.

И родной соловей поет над зимой.
Он сумасшедший. Он же немой.
В кружевных ветвях -
Весь в крови висок -
Заливается, свищет, играет
БОГЪ.

О, и Он одинок.
О, и Он одинок.

Только одна беда:
Он не умрет никогда.

Журчит под губами коня
В черной полынье
Святая вода.


*   *   *

Посреди Армагеддонской улицы кривой
Я танцую с непокрытой, яркой головой.

Снег валится как из рога... белый виноград...
На костях домов убогих - свадебный наряд...

Ночь стекает черным маслом... ведьминым питьем...
Век прекрасный, век несчастный, мы с тобой уйдем.

Только танец я станцую прежде, чем убьют,
Прежде, чем из раны - крови - в чарочку - нальют.

Черный город дышит вьюгой. Я под фонарем
Танец бешеный танцую с ноченькой вдвоем.

Умер мир, слепой и бедный: грады, села, весь...
Се, Армагеддон последний. Я танцую здесь.

Танца яростного кроме - что осталось сметь?!..
Ночевала на соломе. Коркой грызла медь.

Видела, как плачут - страшно - мертвые дома -
Пустотою глаз вчерашних: рукопашна - тьма.

Кулаками я сбивала красную звезду.
Шла дорогами чужбины босиком - по льду.

Из Парижа - дол спаленный - ржавые поля -
Прямо до Армагеддона шла тобой, земля!

И дошла. И вот танцую. Снег родной летит.
Вас через метель целую - тех, кто жив, убит!

Век живых, гляди: кокотка, смуглое бедро,
Пляшет и плывет, как лодка, смоляно ребро.

Мертвых век, ты не увидишь дикие прыжки...
Нет, меня ты не обидишь - так стопы легки.

Так фонарный свет тяжелый ступой в темя бьет,
В белый лик, слепой и голый, в раскаленный рот.

Ничего уже не вижу - танцем бьюсь во тьме!
Бубен неба ниже, ближе... звоны - по зиме...

Мир. Тебя я станцевала. Вон - за поворот
Вырвусь - и стрелок усталый дуло развернет

Прямо в лоб мне...
                в подреберье...
                прямо в жадный рот...
Грохот!
Выстрел!
Я... не верю...
Танец... не умрет...

И, когда на снег резучий упаду крестом,
Все подумают: танцорка!.. погрозят перстом...

Ах, плясунья, ах, хитрюга, - выделала па!..
.............Я умру одна, без друга, от пурги слепа,

В танце снега,
                в пляске века,
                в посвисте конца,
От небесных звезд колючих не укрыв лица,

И калека халкидонский тихо подгребет,
Хилый шкет Армагеддонский, со щербиной рот,

И, нагнувшись, сипом-хрипом выцедит: "Ура.
Кончен бал, погасли свечи. Кончена игра".

И за все мое старанье, танец-мой-бедняк,
Всунет теплую монету в мертвый мой кулак.


*   *   *

Я долго так была больна.
          (...Ах, разлетайтесь, юбки!)
Я бредила: тебе жена.
          (...Ах, крыльями голубки!)
Хочу я мирра и вина.
         (...Ах, улыбайтесь, губки!)
Да я и так уже пьяна.
         (...Ах, косточки, - как хрупки!..)

...В дому, у ледяна окна,
Кощенкой драною, одна -
О, без парчи-без шелковья -
Чахоткин стон - вся жизнь моя -
Пускай уродка - лунь-сова -
Трясется в танце голова?!.. -
Трясется в плаче... -
                и едва -
Чрез пальцы - старые кресты -
Мой страшный хрип: о, только Ты,
О, только Ты один и есть.

А ветер рвет со крыши жесть.
Тебя, Тебя лишь даждь мне днесь.

Со мной всю ночь Ты танцевал.
Гремел горячий карнавал.
Блестели плечи-пироги.
Шампанским брызгались враги.
С надменных губ вино лилось.
Торчали груди вниз и врозь,
Как вымя козье: запах роз.
И подошел Ты вдруг и вплоть -
И взял меня: мужик - ломоть -
Вот так - ко рту... -
                и в вальсе - вдоль -
И вширь - и вкруг -
                и вдруг - и в боль
Мы втанцевали! -
                в пир огня:
И Ты в руках держал меня -
Как зимородка - рыбачок,
Как приварен к костям - смычок,
Нежней родильниц - у груди...

Я задохнулась. Погоди.
Нас в гордом танце больше нет.
Зима. И сумасшедший свет
Звезды. И я в дому одна.
          (...Ах, разлетайтесь, юбки!..)
Кому на свете я нужна?..
          (...Ах, старые зарубки!..)
Пьяна старуха без вина...
За стенкой - музыка слышна...
Я буду лишь Тебе жена.
Сойди с иконы. Допьяна
Целуй беззубки-губки.
Я распахну себя до дна,
До тьмы, до снежной крупки.

Пусть ребра напрочь заметет.
Пусть сердце обратится в лед.
Но руки лишь Твои и рот... -
             Ах, крыльями голубки............

"Батман и гранд-батман - наиболее эффектные движения в классическом балете. Нетрадиционный балет, превращаясь в свободно варьируемый танец, отказавшись от пируэтов и фуэте, сохранил в арсенале художественно-технических танцевальных приемов батман, как наиболее яркое средство пластической выразительности. Двадцатый век запомнил летящий танец Айседоры Дункан, Иветт Шовире, Галины Улановой, Магдалины Иловайской-Романовой. И Дункан, и Романова в батмане словно бы взлетали, как птицы, над сценой..."

                (И. К. Айвазян, "История танца". М., 1975)


*   *   *

- Зачем вы написали про танцовщицу?
- Потому что о ней никто не написал бы никогда.
- А она правда была проституткой в Париже и родней Царя?
- Правда. Здесь все правда.
- Врете! И что ее Магдалиной звали - это Вы тоже врете! Все придумали! Таких и имен-то на свете давно нет!
      
     ...Мадлен, Мадлен. Бедная моя. Бог весть когда я еще буду в Париже - охладить пылающий лоб мрамором твоей надгробной плиты в St.-Genevieve-de-Bois. БЕГЪ в Россию тебе лишь приснился. Спи. Ты узрела век. Ты станцевала его весь. Ты станцевала все. Ты станцевала даже меня - иначе зачем бы я просыпалась среди ночи в твоих слезах, шепча любимое тобой имя, всовывая ноги в твои дешевые, от Andre, позолоченные туфельки.
      Ты сгорела в танце, как сгорает парижский ли, голицынский ли мотылек на огне твоей свечи, купленной в храме на  rue Daru, воткнутой в серебряный Романовский подсвечник. Лети в батмане над досками, лужами, над грязью, сукровью. Лети быстрее птицы. Быстрее пули. Лети над веком. Над всеми мужиками, покупавшими твой непродажный танец и тебя.
      Ты уже не эмигрантская курва; ты лучезарный Ангел. И дети и старухи молятся тебе. Танцуй на облаках. Твердь небесная тоже хорошая площадка для разминки рук, ног и крыльев. Тебе аплодируют столицы мира, залитые ночными огнями, объевшиеся красивыми плясуньями под завязку. Танцем живота и зада их не удивишь. Чем танцуешь ты?! Телом ли?!
      Прыжок. Батман. Еще батман. Полет.
      Браво!
      Браво, девчонка - ни морщин на коже за целый век, ноги все так же легки и сухи, румянец на скулах, золотая кипень волос. Мамка назвала тебя Магдалиной: ну и имечко. Постригись в монахини - будешь хоть Марией.
      "Нет, я Мадлен!"

- Она Мадлен, и я ничего не придумала.
- Вы знали ее, когда жили в Париже?
- Я даже видела, как она танцует. И кричала ей: "Браво, Мадлен!"
- А может... это вы сами... и есть эта самая Мадлен?!..
- Нет. Я не танцовщица. Я музыкантша. Иногда я имела честь подыгрывать ее танцу на рояле.
      Вздох. Молчание. Сгущенье тьмы. Высверки глаз.
- А счастливчики все же артисты. То им любовь, кровь... цветы на сцену швыряют, тащат... им и горе не в горе - все у них танец на уме, музыка...


     Музыка.
     Я сделаю тебе новую музыку, Мадлен.
     Танцуй.
     В новый век ты должна входить, танцуя и смеясь: влетать.
     Батман!

- А что стало с Владимиром... ну, с тем... с ее любовью...
- Владимир, муж Мадлен, похоронен в Париже вместе с женой.
- Он что, яд принял?..
- Заткнись, курица, ты же помнишь - черные кони на белом снегу... Он просто упал с коня. И захлебнулся снегом.
-  Нет, он умер раньше нее, и она оплакала его.
- А он был аристократ?
- Великий Князь.
- Почему у вас нигде об этом ни слова?!
- Надо уметь молчать.

Тьма. Молчанье. Музыка. Улыбка на губах.

     Мне никогда не спеть и не сыграть так, как станцевала ты.
     Но ты любила - и я люблю.
     Это единственное, что я могу повторить ТВОЕГО в холодном зимнем мире, где тебя больше нет.
     А ты летишь в облаках, танцуешь на снеговых горах,
     и я машу тебе рукой,
     и я люблю тебя такой -
     сверкает голень,
                пятки сверк,
     и я гляжу все вверх и вверх;
     о, подними, моя Мадлен,
     как юбку, небо до колен,
     подмышки звездами раскинь -
     какая ночь...
                какая синь...


               


Рецензии