Мир-инферно - крик отчаявшегося

Как мерзко сознаваться в том, что шар,
Имеющий несчастье называться
Землёю, испускает смрадный гар —
Горит зерно; смола и черепа
Средь дыма ядовитого кружатся;
Зола, бледна, как снежная крупа,
С костями почерневшими лежит,
Готова в адском пекле раствориться;
Останков куча в пламени трещит,
На много вёрст отрыгивая вонь,
Душащую в полёте горнем птицу;
Застывший на копытах задних конь
В скелет, шлеёй увитый, обращён,
И сыплют кости лошадиный гогот;
Из глаз его прожорливым хрущом
Ползут жуки, как кара, на поля,
Обгладывая всё, что только могут —
Природа, о пощаде их моля,
Летит стремглав от тучи жадных ртов,
Кишащих чёрной тучею в округе;
Плывёт по небу лодка без бортов,
А в ней скелеты ящеров и змей
Шипят, возгромождаясь друг на друге,
Шипы — к шипам, острее и тесней
В самих себя отравой вонзены;
В один каркас скелетный всё свалялось —
И сотни глаз, как кисти бузины,
Горят и источают жидкий гной,
И лодка, не замедлясь ни на малость,
Летит, бросая тень на шар земной,
И кто ни попадёт под тени мрак,
Мгновенно обращается в останки —
И внутренние органы собак:
Желудки, почки, лёгкие, сердца —
Лежат гниющей кучей на полянке,
И черти эту кучу созерцать
Слетаются, как вихрь, из-под земли,
И с приплясом, горя огнём коптящим,
Из сора строят адские кремли,
Чтоб в них в подлунном мире из котла
Не вылезать чертятам работящим,
Деревни выжигающим дотла.
Стрелою, пробивающей насквозь,
Их гогот воплем, душу леденящим,
Вонзается в земного шара ось,
Стремглав к геенне огненной несясь,
Грядущими окутанный смертями;
Летят чертячий гогот, кровь и грязь
В чертог средь царства лавы и огня,
Наполненный вонючими чертями.
Внутри него — резня и толкотня:
Сжирают бесы собственных детей,
Из брюха выползающих наружу;
Визжат хвосты зазубренных плетей
Надсмотрщиков над варевом смолы,
Похожим на асфальтовую лужу,
Звенят на душах грешных кандалы...

И вражине такого пожелать
Сберётся с силой далеко не каждый —
Но в злобе брата перещеголять
Стремятся в этом мире все и вся,
Бурля средь желчи огненною жаждой;
В покойницкую душу вынося.
Пропил и отрыгнул земной живот
Свои грехи всяк знающий наверно,
По жизни — погрязней, чем подлый скот,
Душевным испражнением своим
Планету превращающий в инферно
И мыслью извращенческой гноим.
Не вам ли, иждивенцы, замечать,
Нахлебники, присоски, притворяги,
На лбу своём порочную печать,
Которая в отчаянье вопит:
Вандалы, бессердечные варяги —
Да кто же вашу злость угомонит?
Мятежные, вы в сердце уголок
Сыскать средь жизни чувствам не способны:
Не жизнь, а беспробудный некролог
Вы ткёте из своих же вен и жил,
Пропитанных гнильцой внутриутробной,
На стенках коих век ваш отложил
Болотисто-зелёные на вид
Сплошным налётом смолы нигилизма;
Стручком сопливым нос у вас завит,
Которым вы ведёте от святынь,
Которому наскучила кафизма,
Которому и нравственность — полынь.
Поморщьтесь же от жирных тел своих,
Не знающих ни русский, ни английский,
Свистящих не по делу на других
На пошлом, осквернённом языке,
Как голые и толстые сосиски,
Нагретые на палке в костерке —
Как аспиды, готовы вы шипеть
На всех, кто не из вашего помёта —
Для вас милее всех родная клеть,
Фекалий ваших доверху полна,
В которой вас рекой мочи и пота
Захлёстывает чёрная волна.
В главе же вашей — похоти слои,
Отборные о вожделенье мысли.
Пороки неуёмные свои
Влагаете в пустые вы слова,
Которые душе оненависли!
Ваш уд, как длинный нож иль булава,
Взрезает девам с кровью животы
И семя на срамные губы тратит —
В клубках, как будто крысы и кроты,
Болтаются тела до синяков
На семенем испачканной кровати.
Облизаны слюною мужиков
Подошвы фильдеперсовых чулок,
Фетишем ублажавшие кого-то;
Отрыгивая семени комок,
Из глотки подступающий с плевком,
Размешанным с осклизлой красной рвотой,
Фемины, не лежавши ни на ком,
Пихают гущу с семенем в свой низ,
Чтоб выйти на панель дутложивотой
И корчить, как брюхатая, каприз,
Имея средь своих коварных дум
Свою первостепенную задачу:
Устроить на страницах прессы шум
И, кровного отца чрез суд сыскав,
Его пожитков скромную остачу
Присвоить без на то каких-то прав.
Средь ночи, распухая, будто снег,
Весенними помоями размытый,
Захлопнутые коркой мягких век,
Продажной, пошлой бабы бельмеса,
Видавшие за век свой пережитый
На теле бабьем разные веса —
Студентов и обрюзглых стариков, —
Внутри, в сетчатке, чешутся, и ноют,
Но это оттого, что из зрачков,
Как смазка из срамных висячих губ,
Сочатся беспрестанно капли гною,
И пагубной губы мохнатый струп,
Беспомощно топорщась между ног,
Никак не даст покоя после родов:
Изрядно растянул его сынок,
Нарушил крови бег внутри аорт —
«Убить новорождённых бы уродов, —
Вот мысль ея, — ах, было бы аборт!»
Лежит в кроватке восьмидневный плод,
Орущий и желающий покушать,
А мать его сосцы свои сосёт,
И белый жир по каплям мажет рот:
И нос в жиру, и щёки; даже уши
Покрыл молочных отбрызгов налёт.
Чрез пару дней наскучил бабе крик
Младенца, порождённого ей ране;
Исчез совсем из города старик,
Пришедшийся непрошеным отцом,
Достойный порицания и брани.
Младенец, с бледным мертвенно лицом,
Не кормленный в течение двух дней,
Не стонет — лишь средь судороги редкой,
Завидев мать, взирает в очи к ней,
Но та, запал свой к чаду погасив,
Бесстыжею, жестокою кокеткой
Лишь кремом мажет кож своих массив,
Не вскармливая грудью тёплый плод,
От слизи присыхающий к пелёнке —
Уже и звуков тот не издаёт,
Лишь бледно-серым пахнущим комком
Лежит и, покрываясь липкой плёнкой,
Мертвечинными газами домком
Возводит каждый миг в бессильный гнев,
Направленный на смрадных постояльцев.
Но баба та, ничуть не погрустнев,
Лишь чешет заскорузлый слой морщин
Корявыми, кривыми пнями пальцев,
Ласкавшими не раз удьё мужчин,
Выдавливая смегмы белый слой
На потное бельё и одеяла,
Приправливая гнусною хулой
Бесстыдства оголённый внешний вид,
Который в мыслях горько осмеяла.
Пока ж её самец не прогневит,
Она, о детском трупе позабыв,
Готова душу продавать гнилую
И, падая булыжником в обрыв
Лизать мужчине новому язык
И рвоте предаваться в поцелуе.
Мужчина, острый вытянув кадык,
Закатывает зенки и мычит
От мерзости интимного довленья,
А позже в лапах самку заключит
И примется вонючим, влажным ртом
Лизать у ней немытые колени.

Жесток сей мир, безнравственен притом,
Набитый, будто кукла, сонмом морд,
Озлобленных и людонетерпимых,
Поболе подлых, нежели сам чёрт,
Безвольных и бессильных, как стада
Овечек — жертв у хищника любимых:
С добром уйдут тяжёлые года,
Но скопища овечьих сыновей,
Потоком испражняющихся в стойло,
Продолжат спор о чистоте кровей,
В которых с детства плавают следы
Из грязи потребляемого пойла,
С помоями размешанной воды.
Лютейший враг для самого себя,
Заполнил шар планеты сын овечий,
Отбросы лишь копытами гребя,
Плывущий средь отравных сточных вод,
Готовый нанести другим увечий,
Лишь чтобы не попасть в водоворот,
Который в речке испокон веков
С момента сотворенья мира плавал,
Усасывая баб и мужиков,
Идущих вброд по илистой тропе,
Которую мостил когда-то дьявол.
Стекает ил по вогнутой стопе
Людишек, глупым стадом, как скоты,
Вдруг сгрудившихся в хилую когорту,
Забывших в сердце чувство доброты,
Отдавшихся в картёжницкой за фук
Любому злоумышленнику-чёрту,
Глотающих без думы каждый звук,
Вливаемый свинцом в ушную дрань
Поверх кровавой вспенившейся кожи.
Стоит средь бела дня клеймёж и брань,
Визжит от пыток грешников отряд,
А подле жертв гудят паучьи рожи
И чёрный совершают свой обряд,
Плюют пищеварительной слюной
И желчью сверх одежды обливают,
Как боровов заплывших, люд дрянной.
Зажмурив очи, падают они
И заживо на воздухе сгнивают,
С пороком в скользком сердце искони,
Рождённые, чтоб в кости превратить
Былых времён големое величье,
Ничтожество из гнили породить
И, в сумраке ничтожа купола
Поверх крестов своим помётом птичьим,
Устроить так, чтоб мрачная хула
Покрыла почвы слизевой рекой
И саженцы культуры затопила.
Пока ж они не обрели покой,
Чертята-дроворубы над костром
Двуручные натачивают пилы,
Алкая навести в древах погром,
С пилою, с дроворубней, с топором
Срубить дубы прославленной эпохи
Чтоб можно было каменным шаром
По долам и просторам покатить,
Не встретя на пути сопротивленья,
Чтоб было невозможно защитить
Существ живых от смерти шаровой —
На трупы их катимого давленья.
Жесток сей способ травли дармовой:
Никто из тварей ввек не убежит
От сей кровавой, неизбежной давки,
От коей бык ревёт, свинья визжит,
А в людях части сплюснутых костей
Из глуби прорывают бородавки.
И было б так, но где ж достать людей?
Кругом — один кромешный красный ад,
В котором не живут, а лишь страдают,
Где не растёт на лозах виноград,
Где трещины средь выжженных пустынь
Дождей в разломов сеть не поглощают,
Где изредка анчары и полынь
Растут затем, чтоб в редком смерче их
На воздух едкой бури поднимало;
В аду ушло добро и умер стих,
Витавший над планетой, будто луч,
И лишь мечи и ржавые орала
Валяются среди останков куч.
11–20 ноября 2010.


Рецензии
Прекрасно! Я ещё в процессе дочитывания, но абсолютно увлечён написанным. Талант!

Даниил Гергель   26.02.2017 22:03     Заявить о нарушении