Из румынской поэзии, Михай Эминеску

Михай Эминеску (1850-1889)

Одиночество               
Перевод А.Бродского               
               
Занавешены все окна,               
И в печи огонь зажжен.               
За столом сосновым сидя,         
Вновь я в думы погружен.               
Грезы, грезы быстрой стаей               
Пролетают предо мной,               
В лад звучат воспоминанья               
Со сверчками за стеной.
О былом живая память.
Тяжело душе в ночи.
Так Христу на ноги каплет
Воск горячий со свечи.
По углам на паутине
Промелькнет порою блик,
И снуют украдкой мыши
В обветшалой груде книг.
Ах, как часто я решался
Бросить лирный труд пустой
И с поэзией проститься,
И с сердечной маетой!
Но опять сверчки и мыши
В доме возятся, тихи,
И печаль ко мне приводят,
А она ведет стихи.
А порою... редко-редко...
В час полночи... долгий-долгий...
Сердце чуть не разорвется,
Слыша щелканье щеколды.
То – Она... Вошла – и сразу
Дом заполнила просторный,
Словно светлой Девы образ
На киоте жизни черной.
Как же время не уймется,
Не замрет во тьме над нами,
Когда здесь рука с рукою
И уста слились с устами!


Одиночество
Перевод Н.Чуковского

Опустилась занавеска.
Стол сосновый.Ветра шум.
Печь полна огня и треска.
Я тревожных полон дум.

Мимолетные мечтанья
Быстрокрылы и легки,
А мои воспоминанья
То стрекочут,как сверчки,

То летят - за блесткой блестка
В душу мне,где тьма густа,
Тяжелы,как капли воска,
Павшие к ногам Христа.

Паутина.Тени.Тише!
Что за шелест вдруг возник?
О,конечно, это мыши
Зашуршали в грудах книг.

Взоры кверху подымаю,
И в блаженной тишине
С грусть тихою внимаю
Я мышиной беготне.

Я повесить собирался
Лиру столько раз на гвоздь,
Столько раз я чертыхался,
На стихах срывая злость.

Но когда сверчки и мыши
Вводят грусть в мой тихий дом,
Отдаюсь ей сердцем, слыша,
Как весь мир цветет стихом.

И порой….Забьется сердце…
Полночь…Лампа зажжена…
Слышу я: открылась дверца..
Кто-то вдруг вошел…Она!

Да,она сама вступила
В этот старый дом пустой,
Светлым ликом озарила
Все, что скрыто темнотой.

Время свой неукротимый
Бег сдержи, он в тягость нам.
Вот я руку сжал любимой,
Вот прижал уста к устам.

1878 г.


Венера и Мадонна
(перевод Анны Ахматовой)


 Идеал, навек погибший в бездне сгинувшего мира,
 Мира, мыслившего песней, говорившего в стихах,
 О, тебя я вижу, слышу, мысль твоя звучит, как лира,
 И поет она о небе, рае, звездах и богах.

 О Венера, мрамор теплый, очи, блещущие тайной,
 Руки нежные - их создал юный царственный поэт.
 Ты была обожествленьем красоты необычайной,
 Красоты, что и сегодня излучает яркий свет.

 Рафаэль, в мечтах паривший над луной и облаками,
 Тот, кто сердцем возносился к нескончаемой весне.
 На тебя взглянув, увидел светлый рай с его садами
 И тебя средь херувимов в запредельной тишине

 На пустом холсте художник создал лик богини света,
 В звездном венчике с улыбкой девственной и неземной,
 Дивный лик, сиянья полный, херувим и дева эта,
 Дева - ангелов прообраз лучезарною красой;

 Так и я, плененный ночью волшебства и вдохновенья,
 Превратил твой лик бездушный, твой жестокий злобный лик,
 В образ ангелоподобный, в ласку светлого мгновенья,
 Чтобы в жизни опустелой счастья нежный луч возник.

 Опьяненью предаваясь, ты больной и бледной стала,
 От укусов злых порока рот поблек и посинел,
 Но набросил на блудницу я искуства покрывало,
 И мгновенно тусклый образ, как безгрешный, заблестел.

 Отдал я тебе богатство - луч, струящий свет волшебный
 Вкруг чела непостижимой херувимской красоты,
 Превратил в святую беса, пьяный хохот - в гимн хвалебный,
 И уже не взглядом наглым - звездным оком смотришь ты.

 Но теперь покров спадает, от мечтаний пробуждая,
 Разбудил меня, о д емон, губ твоих смертельный лед.
 Я гляжу на облик страшный, и любовь моя простая
 Учит мудро равнодушью и к презрению зовет.

 Ты бесстыдная вакханка, ты коварно завладела
 Миртом свежим и душистым осиянного венца,
 Девы благостно прекрасной, чистой и душой и телом,
 А сама ты сладострастье, исступленье без конца.

 Рафаэль когда-то создал лик мадонны вдохновенной,
 На венце которой вечно звезды яркие горят, -
 Так и я обожествляю образ женщины презренной,
 Сердце чье - мертвящий холод, а душа - палящий яд.

 О дитя мое, ты плачешь с горькой нежностью во взоре -
 Это сердце можешь снова ты заставить полюбить,
 Я гляжу в глаза большие и бездонные, как море,
 Руки я твои целую и молю меня простить.

 Вытри слезы! Обвиненье тяжким и напрасным было.
 Если даже ты и демон, обесславленный молвой,
 То любовь тебя в святую, в ангела преобразила.
 Я люблю тебя, мой демон с белокурой головой.

Почему моя душа

 Почему в моей душе
 Так много лет ношу я смерть,
 Почему моя речь бесстрасно суха,
 Почему мои мертвы глаза?

 Почему пуста моя голова
 Как и моя жизнь?
 А ты ... И ты об этом
 Меня спрашиваешь ?
построчный перевод М.Давиша

О истина святая!..

 О истина святая! О ложь и подтасовки!
 О чудный дар поэта! О лепет дурака!
 История людская — вранье и потасовки,
 Любви небесной радость — надежда сопляка.

 О ты, зерцало мира! Безмозглое созданье!
 О человек, на зверя ты не похож ничуть,
 Смирил свои инстинкты ты силою сознанья,—
 Что видно, если дева свою откроет грудь.

 Когда она случайно мелькнет икрою белой,
 То ты не ухмыльнешься слюнявым жадным ртом,
 Ведь ты — не бык ревнивый, не пес ты оголтелый,
 Перед желанной сукой виляющий хвостом!

 Тебе чужды дуэли петушьи и кабаньи.
 О нет, ты не ревнуешь, как дикое зверье.
 О, ты страстей не знаешь, и женские рыданья
 Твою не тронут душу, не омрачат ее.

 В любви ты к ближним тоже не сходен со зверями,—
 Так любишь, что за горло хватаешь их, любя,
 Чтоб за язык твой подлый, язвящий, словно пламя,
 За гений пустозвонства восславили тебя.

 История людская с поэмой дивной сходна,
 Какие короли в ней — вояки из вояк!
 Но с просьбой обращаюсь к богине благородной —
 Пусть держится подальше, я не любитель драк.

 О мудрецы вселенной! Вы миру б дали роздых!
 От всех систем глубоких ему давно невмочь!
 Наш мир — сундук лохмотьев, а небо в ярких звездах —
 Лишь балаган, открытый на ярмарке всю ночь.

 Священники с крестами, вы, казначеи веры,
 Земли вы соль и сердце; вам истина видна.
 И лишь одно неладно — днем жрете вы без меры,
 Лжи посвящен ваш вечер, ночь блуду отдана.

 На мыслях, музыканты, затренькайте искусно,
 Вы, скульпторы, ласкайте дрожащие тела.
 Актеры, вы кривляйтесь пред публикой безвкусно,
 Художники, вам вечность давно венки сплела.

 Тебе венки их, время, все пальцы искололи.
 Мешки червей недаром брались они писать.
 Помазанники божьи, сидите на престоле,
 Чтоб девок из балета на содержанье брать.

 Ведете, дипломаты, народ тропой знакомой,
 Корректнее и суше нельзя, пожалуй, быть,
 Мерзавцы, я пленился безмолвной аксиомой:
 "Народы существуют, чтоб за нос их водить".
перевод: И.Гурова
1874


Болтовне ответ — молчанье

 Болтовне ответ — молчанье.
 Ни похвал, ни порицанья.
 Ты пляши себе, как хочешь,
 И не жди рукоплесканья.
 Только я плясать не стану
 Под фальшивое бренчанье.
 Правду я ищу лишь в сердце —
 Вот оно, мое призванье.
перевод: Ю.Кожевников
1876


Нет, и в Иегову не верю...

 Нет, и в Иегову не верю,
 Как и в Сакья Муни-Будду,
 В жизнь, и в смерть, и в увяданье
 Также верить я не буду.

 Это всё — воображенье,
 Мне же, право, безразлично —
 Буду ль вечно жить на свете
 Иль исчезну в тьме безлично.

 Это всё — религий тайны,
 Для ума непостижимо,
 И о том не стоит думать,
 Жизнь течет неудержимо.

 И поэтому оставьте
 Вы меня совсем в покое,—
 Как хочу, я поступаю,
 Вы же делайте другое.

 Классиками не пленяйте,
 Им я подражать не стану,
 Чужд мне строгий стиль античный,
 Я романтиком останусь!
перевод: М.Зенкевич
1876


Я просил у звезд высоких...

 Я просил у звезд высоких,
 У скупой моей судьбины
 Златокудрую головку,
 Губ горячие рубины,

 Синих глаз твоих сиянье,
 Руки гибкие, как змеи,
 Чтобы в час желанной встречи
 Вкруг моей сомкнулись шеи...

 Я просил — и ты явилась,
 Ты сама пришла, без зова,
 Счастье ты мне подарила,
 И не надо мне другого.

 Ты сама пришла и молча
 На плечо ко мне склонилась...
 Ах, за что мне, сам не знаю,
 От судьбы такая милость!
перевод: И.Миримский
1876


Затерявшись без возврата...

 Затерявшись без возврата в безнадежности страданья,
 Словно в хаосе зарница, лист в волнах водоворота,
 Я волхвую, я взываю к тайным силам мирозданья,
 Чтоб они мне отворили темной вечности ворота.
 Пусть истаю легким звуком, беглой искоркой угасну,
 Пролечу, как дуновенье, тенью промелькну бесследной.
 Пусть сверкнет слезою женской, оброненною напрасно,
 Хрупких грез нагроможденье, что воздвиг мой разум бедный.
 Потому что в этом мире делать нечего поэту,—
 Чьи сердца встревожит голос бесприютного бродяги?
 Необласканный и сирый, он скитается по свету,
 И никто спросить не хочет даже имя у бедняги.
 Что он? Всплеск волны далекой, знак неясный, невесомый,
 Сквозь железный панцирь века проступивший на мгновенье...
 Ах, не знать бы пробужденья, не рождаться бы такому,
 Обреченному на муки с первых дней до погребенья.
перевод: Эм.Александрова
1876


Поднялась над синью взоров...

 Поднялась над синью взоров
 Бахрома ресниц густая,
 Рай надежд и ад укоров
 Предо мною открывая.

 Воздевая пальчик строго,
 Призываешь ты ретиво
 Гнать безумье от порога,
 Усмирять свои порывы.

 И в счастливом нетерпенье,
 Как обнять тебя, не чая,
 Нечестивца исправленье
 Я на завтра назначаю.

 День за днем куем мы звенья
 Нескончаемой цепочки:
 Поцелуи, поученья,
 Бесконечные отсрочки.
перевод: Эм.Александрова
1879


Не сон ко мне приходит...

 Не сон ко мне приходит полнощною порою —
 То смерть стучит в окошко, зовет меня с собою,
 По хоженым дорогам увлечь меня стремится,
 Чтоб между ней и жизнью я позабыл границы...
 Но на весах рассудка не вздрагивают чаши,
 И смерть меня не манит, и жизнь ее не краше.
перевод: А.Эфрон
1883


Из волн времен...

 Из волн времен приходишь ко мне, любимый друг.
 Кудрей сиянье льется, белеет мрамор рук,
 А на лицо, что, словно, чистейший воск, бело,
 Призрачными тенями страдание легло.
 Нежна твоя улыбка, твой взор глубок и прост.
 Звезда ты между женщин и женщина меж звезд.
 Твоей руки коснуться хотел бы — и дрожу,
 Сквозь слезы в очи счастья растерянно гляжу.

 Как мне тебя у мрака, у хаоса отнять?
 Любимый, нежный ангел, как мне тебя обнять?
 Лицом, от слез соленым, прильну я к твоему,
 Тебя целуя жарко, в объятьях я сожму,
 Твоим рукам холодным свое тепло отдам,
 Согрев, прижму их нежно и к сердцу и к губам.

 Но ты, бесплотный образ, увы, чужда земле,
 Ты скрылась легкой тенью в холодной, черной мгле.
 И тщетно простираю тебе я руки вслед,
 Зову тебя — и слышу лишь тишину в ответ,
 И остаюсь один я, тоскою удручен,
 Тебя не в силах вырвать из темных волн времен.
перевод: И.Гурова
1883



Доброй ночи

Птицы смолкли. Тихо стало,
Сон крылами веет в очи.
Спят цветы, склонясь устало, -
Доброй ночи!

Лишь в траве ручья журчанье -
Словно сладостная дойна.
Лес уснул. Вокруг молчанье, -
Спи спокойно!

И, качаясь, лебедь дремлет
На воде в тени осоки...
Тише! Пусть его объемлет
Сон глубокий!

И луна взошла, и тени
Все чернее и короче.
Все - мечта, все - сновиденье...
Доброй ночи!


Звезда

 Звезды новорожденной свет,
 Стремясь к земле, проводит
 В пространстве сотни тысяч лет,
 Пока до нас доходит.

 Быть может, он уже угас
 В просторах мирозданья
 В тот самый миг, когда до нас
 Дошло его сиянье.

 Звезда потухла, умерла,
 Но свет струится ясный:
 Пока не видели — была,
 А видим — уж погасла.

 Была любовь, ее уж нет,
 Затмилась мраком ночи,
 Но всё любви угасшей свет
 Мне ослепляет очи.
перевод: Ю.Кожевников
1886


Предсмертные записки
пер. Артура Назарова
 
***
Ко мне приходят голоса,
 Когда никто придти не может.
 И эта злая полоса
 Мне говорит, что век мой прожит.

Что всё, чем я себя казнил,
 Осталось памятью немногих.
 Иссяк до донышка мой Нил,
 Слезой любви  упав вам в ноги.

***
 Для вас родился я и рос.
 И в смерти буду весь вам роздан,
 Чтоб птицы из моих волос
 Сплетали памятные гнёзда.

Чтоб змеи сердце унесли
 Туда, где грешным зреет кара.
 Оно спасёт и исцелит
 Всех: от Иуды – до Икара.

***
 Не тратя времени, поверьте,
 Идущий не осилит путь.
 Быть может,  лишь в туманной смерти
 ОНО  не тратится ничуть.

Оно - крапива,  Дрожь по коже.
 В чесотке звёздной, в прахе дел.
 И потому оно дороже
 Всего, что тратить не сумел.



      ***
 «Ты останься здесь, останься,
Только я люблю тебя,
Тайные твои признанья
Буду слушать я, любя.

Словно добрый принц из сказки,
Одинок, задумчив, тих,
Ты невольно заглядишься
В зеркала озер моих.

Меж стволами в отдаленье
Ты услышишь, задремав,
Робкие шаги оленьи
В колыханье сочных трав.

Чарами завороженный,
Запоешь ты песнь свою
И ногою обнаженной
Тронешь чистую струю.

Лунным серебром озера
Заколышутся слегка, —
Годы станут — как мгновенья,
А мгновенья — как века».

Так шумел мне лес ветвями,
Но в ответ на зов лесной
Я лишь свистнул, усмехнулся,
Выйдя на простор степной.

Но сейчас, вернись я к лесу,
Не сольюсь душою с ним...
Где ты, детство, сказки леса —
Все, что было мне родным?
перевод М. Зенкевича

   ***
Срывает осень хрупкие листы;
дожди шумят, по стёклам ударяя...
Поблёкших писем строки разбирая,
всю жизнь свою припоминаешь ты..

В чудесных пустяках часы теряя,
блаженствуешь, а двери заперты,
и скоро песня вьюг из темноты
тебя баюкать станет, замирая..

Сижу один я около огня,
о Докии мечтая, фее снежной;
ночная мгла плывёт на смену дня;

Твои шаги скользят во тьме мятежной,
и руки тонкие, обвив меня,
коснулись глаз моих прохладой нежной.
(перевод Ю.Александрова)

Оборотни
I
…и рассеется это словно дым
над землей. Как цветы процвели
они, как трава были скошены, в
полотно завернули их и землею засыпали.
Под куполом высоким в суровом древнем храме,
Где свечи восковые стоят, как жар горя,
Лежит лицом к иконам святого алтаря
Под саваном невеста аварского царя.
Возносит клир молитвы глухими голосами.
Бесценными камнями сверкает панагия.
Власы стекают на пол волною золотой.
Лицом бела, сияет красою неземной.
Глаза ее ввалились. Печальной и святой
Чуть тронуты улыбкой уста ее немые.
У гроба на коленях аварский царь. Страданье
Застыло в диких, кровью налившихся глазах.
Всклокоченная грива и пена на губах -
Аральд, как лев, ревел бы, но стон в груди зачах.
Уж третий день терзают его воспоминанья:
«Еще мальчишкой, глядя из тьмы лесов дремучих,
Голодными глазами весь мир я пожирал.
И царства, и народы я в мыслях возмущал.
Мечтал, чтоб воле царской весь мир покорен стал.
И брод искал на Волге мечом в волнах кипучих.
Я, юный, дерзкий, правил несметною толпою,
Для кочевых народов я был как полубог.
Мир вздрагивал, заслыша лишь поступь быстрых ног,
И орды кочевые, все, что послать я мог,
До полюса пространство заполнили собою.
Когда покинул Один свой храм из чистых льдов,
На путь войны кровавой его народы встали;
Жрецы его седые будить народы стали
По всем лесам, где мирно они столетья спали, -
И устремились орды на Рим со всех концов.
На светлый Днестр пришли мы, отбросив твой народ.
С советниками вместе предстала предо мною
Ты, белая, как мрамор, с красою золотою,
И опустил глаза я перед твоей красою,
Вдруг оробевший мальчик, свирепый сумасброд.
От ласковых попреков вдруг прервалось дыханье.
Пытался я ответить, но, слов найти не в силах,
Свое лицо руками лишь заслонил уныло.
Сквозь землю провалиться мне, верно, лучше б было -
Впервые в жизни горло сдавили мне рыданья.
Переглянувшись молча, лишь усмехнулись старцы
И нас с тобою вместе оставили вдвоем…
- Зачем же ты, царица, – я спрашивал потом, -
Пришла ко мне в пустыню, покинув отчий дом?
Чего ты домогалась от варвара-аварца?
Ты голосом, дрожащим как нежная струна,
Слепя меня небесной лазурью чистых глаз,
Промолвила: «Царь-рыцарь! Я умоляю вас
Сдать пленником Аральда, виновника проказ!
Отдайте в мои руки мальчишку-шалуна».
Я, отвернувшись, отдал свой меч, с ним мощь и силу.
Народ мой расселился по берегам Дуная.
Аральд, дитя-владыка, как прежде, не мечтая
О власти над вселенной, стал жить себе, играя,
А ты, пленив безумца, его же полюбила.
С тех пор краса-царица с пшеничною косой,
Таясь от взглядов, стала ходить ко мне ночами
И, обвивая шею лилейными руками,
Шептать средь поцелуев горячими устами:
- О царь, просить Аральда явилась я – он мой!
«Когда б ты Рим просила и земли все его,
Иметь с голов венчанных желала б все короны,
Все звезды, украшенье и гордость небосклона,
К твоим ногам поверг бы я все, сложив у трона, -
Аральда ты желала и больше ничего.
Ах! Где былое время, когда искал в волнах
Брод к берегу другому… Куда бы лучше было
С тобою не встречаться, как мне судьба судила,
Уж лучше б пепелище передо мной чадило
Как цель мечтаний дерзких, что вызрели в лесах».
Вверх факелы воздеты, и, тихими шагами
К могиле провожая дунайскую царицу,
В путь двинулись монахи, земных судеб провидцы,
Всевидящие очи упрятав за ресницы,
Под хриплые молитвы, стары, как зимы, сами.
Печальный гроб проносят по темным переходам
Жрецы суровой веры, и темной и чужой,
Спускают на веревках в могилу под стеной;
На каменном надгробье печатью крест святой
Чуть освещен лампадой, подвешенной под сводом.
II
Тише, ради Христа!
Слышь, завывает -
Ночью из-под креста
Упырь вылезает.
На черном иноходце Аральд летит стрелою
При тусклой, в темных тучах играющей луне.
И горы и долины мелькают как во сне,
Копыта груды листьев взметают. В вышине
Аральду путь указан Полярною звездою.
Вот доскакал до леса на склоне древних гор,
Где воды из-под камня живыми бьют ключами
И серый пепел стынет над бывшими кострами,
Где оборотень в чаще безлунными ночами
Свирепым ревом зубра вдруг оглашает бор.
Недвижим, прям, на троне, что высечен в скале,
Сложив на посох руки, язычник-маг сидит,
Уж не одно столетье как смертью позабыт
И, будто сам он камень, мхом заживо покрыт,
На грудь ресницы свисли, а борода к земле.
Столетье за столетьем сидит старик седой,
В скалу глухую вросший недвижными ногами;
Лишь в мыслях числит время он днями и ночами;
И медленно махая уставшими крылами,
Два врана, черный с белым, кружат над головой.
Аральд с коня слезает. Рукою дерзновенной,
Чтобы от снов очнулся, трясет от старика:
- К тебе я, маг бессмертный, спешил издалека.
Молю: верни царицу – жизнь без нее горька.
Богам твоим я буду служить, как раб смиренный.
Подъемлет вверх ресницы волшебною клюкою
И молча на Аральда взирает древний маг.
От трона отделившись и сделав первый шаг,
Ногой отбросив камень, царю он подал знак:
Кивая, приглашает Аральда за собою.
На склоне меж камнями укрыта потайная
Дверь, за которой к сердцу горы проложен ход.
Ударил трижды посох, раздался скрип ворот,
Старик склонился низко… Аральда дрожь берет,
Над головой взметнулась тревожных мыслей стая.
Под мраморные своды проникли в темный зал.
Дверь на петлях старинных закрылась за спиною.
Старик зажег лампаду, и мрачные покои
Вдруг озарило пламя прозрачно-голубое,
И черный мрамор сталью сурово заблистал.
Не ведают, что ждет их средь тишины бесстрастной…
Маг подал знак садиться простертою рукой,
Аральд в смятенье мыслей, с застывшею душой,
Сел в кресло, ухватившись за меч свой боевой,
Глядит недобрым взглядом на мрамор безучастный.
Седой и тихий старец вдруг вырос, словно в сказке;
Как будто жезл волшебный, он посох приподнял -
Вздох ледяной волною под сводом пробежал,
И зазвучал чуть слышно невидимый хорал -
Песнь нежная, простая, исполненная ласки.
Вал катится за валом – так нарастает пенье,
И вот уже не пенье, а бури слышен вой -
Как будто воет ветер над бездною морской,
Когда земное сердце потрясено бедой
И все живое в мире застыло без движенья.
Храм – словно сбит из досок – затрясся, задрожал
И скалы заходили вкруг храма ходуном.
Проклятья, стоны, вопли – смешалось все кругом,
Под сводом разразились и молния и гром.
Все громче – раз за разом, страшней – за валом вал…
«Земля своим же сердцем умершим жизнь вернет.
Звезды далекой искра подарит свет глазам,
Дарует полнолунье блеск мягким волосам,
А дух, о семя света, даруй, Замолксе, сам,
Вдохни своим дыханьем, что леденит и жжет.
Подвластные Аральду, стихии тьмы, ступайте
И, обойдя всю землю, поставьте все вверх дном:
Преобразите в злато бесплодной глины ком,
В кровь превратите воду, спалите лед огнем,
Но сердце девы кровью горячей напитайте!»
Внезапно пред Аральдом, как будто не была,
Стена исчезла. Зрит он все сущее в смешенье:
Грозу со снегопадом, жару, оледененье,
Людей, что, обезумев, кричат в изнеможенье,
И город, над которым висит, как купол, мгла.
Вдруг молния сверкнула, на христианский храм
Как будто опустился небесный тяжкий молот:
Разверзлись стены храма, иконостас расколот,
Всплывает призрак девы, как замогильный холод,
Подняв надгробный камень, разбитый пополам.
Вся будто бы из снега. Нить жемчуга на шее,
И волосы златые спускаются до пят.
Глаза ввалились, веки живой укрыли взгляд.
Касаясь осторожно висков, персты скользят.
Рот тронут синевою, лицо белей лилеи.
Идет сквозь бурю. Тучи у ног ее лежат,
Ей молнии, отпрянув, дорогу уступают.
Луна пред ней померкла, и небеса сникают,
И воды, прячась в землю, от страха иссякают,
Как будто это ангел во сне бредет сквозь ад.
Видение исчезло. Но вот ОНА сама
Идет, как сомнамбула, неслышными шагами.
Аральд на деву смотрит безумными глазами,
К ней тянется своими могучими руками,
От радости нежданной почти сойдя с ума.
Вот шею обвивает рукою ледяной
И губы ледяные к груди его прижала.
Тот поцелуй холодный смертельнее кинжала,
Зато, прильнув к Аральду, теплее дева стала -
Теперь уже навеки ей быть его женой.
Теплей, теплее сердце. Объятья ледяные
Согрелись. Жертвой смерти ужель она была?
Он чувствует, как стала рука ее тепла,
И с уст порозовевших уже мольба стекла:
«О царь, просить Аральда пришла к тебе Мария!»
«Аральд! Ужель не хочешь склонить ко мне на грудь
Свою главу, мой чудный, мой черноокий бог?
Тебе на шею косу наброшу, как венок.
Ты сделать сладким раем мне жизнь и младость смог,
В чарующую бездну очей дозволь взглянуть!»
Сквозь бури завыванье вновь различимо пенье,
Напев старинный, грустный доносится слышней,
Так под листвой опавшей бежит, журча, ручей,
Так слышен плеск озерных, чуть видимых зыбей,
Когда придут в согласье любовь и наслажденье.
III
…как оно бывает часто, что, когда
люди умирают, то из оных мертвых,
ходит молва, иные встают, дабы
стать вурдалаками.
Толкование закона, 1652
В пустых, огромных залах свет факелов мерцает,
Как кровью ран отверстых, пятная мрак глубокий.
То слышен говор дикий, то резкий смех жестокий. -
Аральд, владыка юный, там бродит одинокий.
Прихода мертвых, мнится, покои ожидают.
Тьму мрачной ночи множит тьма мраморных зеркал.
Как будто эхо света, из непомерной дали
Свет факелов доходит. В пустом, безлюдном зале,
Наполненном лишь чувством утраты и печали,
Упрямый призрак смерти в углах незримо встал.
С тех пор, как гром ударил в собор стрелою медной,
И грудь царя над сердцем украсилась пятном,
Днем спит Аральд свинцовым и беспробудным сном,
Зато ночами судит весь мир своим судом,
Все повергая в траур, ночей владыка бледный.
Он в смертные одежды сам жизнь свою облек,
Пленившись песней бури гремящей, смерть пророча.
Ему по нраву стало скакать средь лунной ночи,
Чтоб после бурной скачки добрей смотрели очи,
Пока их в скорбь не ввергнет зардевшийся восток.
Аральд, что означает сей траурный наряд
И восковая маска лица белее мела?
С тех пор, как грудь над сердцем пятном вдруг зачернела,
Ты полюбил, чтоб в храме отходная гудела…
Ты мертв! Напрасно тщится живым казаться взгляд!
Арабского торопит он снова скакуна.
Несется конь стрелою сквозь пажити пустые,
Серебряным сияньем Селены залитые.
Издалека он видит красавицу Марию,
И роща песней ветра таинственной полна.
Рубины пламенеют у девы в волосах,
Глаза ее сияют морской голубизною.
Вот сблизились их кони, и на плечо мужское
Склоняется Мария головкой золотою,
Но мнится, кровь застыла у девы на губах.
Как вихрем многокрылым подхваченные, мчат
Бок о бок, тесно рядом два скакуна, все в пене,
Во тьме Аральд с Марией слились в единой тени -
Она к нему прильнула, коснулись их колени,
О страсти ненасытной чуть слышно говорят.
«Аральд! Ужель не хочешь склонить ко мне на грудь
Свою главу, мой чудный, мой черноокий бог?
Тебе на шею косу наброшу, как венок.
Ты сделать сладким раем мне жизнь и младость смог,
В чарующую бездну очей дозволь взглянуть!»
Дурманит ароматом лесная духота,
Соцветья липы ветер в сугробы наметает,
Цветами путь царицы дунайской устилает.
По листья легкий трепет и робот пробегает,
Когда сольются, жадно целуясь, их уста.
Любовный милый лепет – расспросы и попреки,
А что рассвет так близок, им будто невдомек,
Хоть чувствуется, в сердце закрался холодок,
Прерывистей и тише их разговор потек
И бледностью смертельной уже покрылись щеки.
«Аральд, – царица шепчет, – показывать лица
Я не могу! Ты слышал: пропел петух далеко.
Уже полоской света белеет край востока.
Жизнь бренная уходит, терзая грудь жестоко.
Лучи рассвета скоро насквозь пронзят сердца.»
Аральд в седле недвижим, как громом поражен,
От зова смерти разом погасла живость взгляда.
Мчат взмыленные кони, ничто им не преграда.
Как призрачные тени, что вырвались из ада,
Они летят… И ветер рождает горький стон.
Они несутся вихрем, не ведая преград,
Им реки не помеха, им горы не препоны.
Деревья вековые пред ними клонят кроны,
На головах сверкают их царские короны.
Еловые пред ними уже леса шумят.
Маг с трона сквозь ресницы вокруг взирает грозно.
Средь воя ветра медью его раздался глас.
Он хочет, чтобы буря над миром пронеслась,
И ночь, затмивши солнце, продлилась хоть на час…
Но ясный день победно грядет во славе!.. Поздно!
В порывах ветра горе и жалость зазвучала.
Аральда и Марию уносят скакуны.
Жених с невестой, смертью они обручены:
Застигнутые солнцем, пропасть обречены -
Храм распахнул ворота широкого портала.
В храм въехали верхами. Сойдясь за их спиной,
Врата навеки в пышной укрыли их могиле.
И петли, скрипнув ржаво, печалью мир пронзили
О юноше Аральде, его беспечной силе,
И о красе-царице, по облику – святой.
Сомкнулись очи старца, он снова стал слепым.
С гранитом серым ноги в одно слились опять.
Опять века и годы ему в уме считать,
Аральда, словно сказку живую, вспоминать.
Два врана, черный с белым, кружатся вновь над ним.
Язычник-маг, усевшись на вечный трон в скале,
Окаменел с клюкою волшебною в руках.
Сидеть ему слепому, забытому в веках -
Мох на плечах поникших, мох в длинных волосах,
На грудь ресницы свисли, а борода к земле.
1876
Пер. с рум. В. Кожевникова


Рецензии
Хорошие переводы!
Звучат не менее мелодично, чем оригинальный текст.
С творчеством Эминеску познакомилась относительно недавно, начав учить румынский язык. И он "влюбил" меня в себя основательно )
А почитав в переводе, еще больше укрепилась в своей симпатии к его произведениям.

Виктория Юрьевна Тимофеева   10.11.2015 14:33     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.