Из литовской поэзии, Юстинас Марцинкявичус

Homo sum
                (Missa brevis) (1)
1

Вселенная,
Куда ведешь меня
Над пропастью,
По зыбкой,
Узкой грани
Меж прошлым
И грядущим?
Каждый миг,
Который именуют настоящим,
Грозит паденьем
В тьму небытия.
Какие на бездонном небосводе,
Над головой моею,
Гасишь ты
Неведомые звезды
И какие -
Ты зажигаешь вместо них,
Взамен?
Опять темнеет -
И светлеет снова.
Вот слышу я шаги.
Шуршит листье.
И возникает сразу перед взором
Нагое пепелище
Всех надежд.
О, теплый этот пепел!
Он повсюду -
Перед глазами,
В сердце
И в ладонях...

Да будет дождь!
Пускай он льет и хлещет,
Пусть пепелище
Зарастет травой.
Пусть запах детства
Возвратится снова.

2

Как пахнет детство!
Юности цветы
Пленительны,
Волшебны,
Многоцветны!
Вот слышу я шаги.
Шуршит листье.
Вот опустели,
Вот остыли гнезда.
Вернитесь, птицы,
Вновь
Ко мне -
Сюда!
Как пахнет детство!
Я играл под сенью
Высокой пирамиды,
Как песок,
Пересыпая время
Из ладони
В ладонь.
А надо мной,
Черна
Как смоль, Дамокловым мечом
Висела птица.
- Дитя мое, дитя, -
Сказал мне сфинкс, -
И время
И угроза -
Все с тобою! -
Все так же, так же
Сыпался песок.
Горячий,
Он стремился из ладоней,
Скользил меж пальцев.
Больше ни одной
Не остается
У меня
Песчинки -
Лишь ржавый наконечник
От копья.
Так вот они,
И время
И угроза!
Ужели ныне
Остается мне
Лишь это небогатое наследство...
И весь мой мир -
Рассыпанный песок,
Над головой
Повиснувшая птица
И наконечник старого копья?
Тут ощутил я
Приближенье страха
И закричал впервые:
- Homo sum!


3

- О, Homo sum! -
Прикованный к галере,
К тяжелому веслу
Былых времен,
Я тяжело гребу,
Скрежещут весла...
По моему лицу
Струится пот,
И спину хлещут
Яростные плети,
Безжалостные,
Злобные бичи
Необходимости,
Нужды,
Заботы,
Долга.
Вокруг
Одна лишь
Бесконечность неба
И бесконечность
Океанских вод.
И горизонт -
Все так же недоступен,
Недосягаем,
Как и прежде был.
Запекшиеся губы
Все те же неизменные слова
Упорно повторяют:
- Homo sum!

А наверху,
На палубе галеры,
Слагают славословья
В честь мою
И щедро
Воскуряют
Благовонья.
Ко мне доходят
Запахи курений,
Велеречиво-лестные
Слова
Воистинну восторженного гимна:
"Te, Homo, laudamus!
Laudamus et adoramus!" (2)
Но это -
Наверху,
А здесь, внизу,-
Все так же хлещут
Яростные плети
И запахами пота,
Крови,
Ран
Заглушено
Струенье благовоний.



4

О, запах крови!
От войны к войне
Преследует меня
Проклятый запах.
И Время
Над моею головой
Крошится,
Распадается
И пеплом,
Горячим пеплом
На меня
Летит.
"Memento,
Quia pulvis es!" (3)
О, кто же я -
Вселенная?
Пылинка?
Горячий пепел
Вопиет вокруг:
"Pulvis,
Et omnia pulvis!" (4)
Ужели голос мой
Звучит сильнее,
Могущественней вера,
Если я
Одновременно
Изо всех надгробий,
Из памятников всех,
Больших и малых,
Из всех могил,
Бесчисленных,
Безвестных,
Начну кричать
На всех наречьях мира:
Нет!
Никогда!
Не надо!
Но!
Нон!
Найн!..

Как феникс,
Возродившийся из пепла,
Из пепелища,
Словно из гнезда,
Вдруг
Поднимается
Большая птица.
Под сенью черных крыл,
Склонившись долу,
Молюсь я:
Да приидет,
Человек,
На эту землю
Царствие твое!
Приидет царствие твое!
Да будет
Мир
На земле
И в нас,
В любом
И каждом!

5

"Adveniat regnum tuum, Homo!" (5)
С небес пролился
Долгожданный дождь,
И вот на этом сером пепелище -
Надежды символ -
Проросла трава.
Как пахнет детство!
Ах, как пахнет детство!
Я вслушиваюсь
В тишине ночной
В спокойное дыхание ребенка,
Который мирно спит
Вблизи меня.
Кузнечика чуть различимый стрекот
Доносится
В открытое окно.
Я чувствую,
Как дивным ощущеньем
Уверенной,
Спокойной
Доброты
Переполняются
Душа
И тело.
Слабеют,
Меркнут;
Исчезают прочь
Смятение,
Тревога,
Напряженность.
И сжатые до боли кулаки
Неощутимо
Стали разжиматься,
Позвольте утвердиться в доброте!
Не вспоминать
О боли,
Об утратах
И в исступленье
Целовать траву,
Благодаря за ласковость,
За нежность,
За то, что прорасти
Сумела здесь,
На безысходном сером пепелище.
Мое дитя,
Кровиночка моя!
Любимая травинка!
Да приидет,
Да утвердится
Царствие твое!

6

Я верую.
Благословен и проклят,
Я верую
Наперекор всему.
Прикованный,
Как раб,
К своей галере,
Я продолжаю веровать в добро.
Дитя мое,
Ты видишь эту птицу,
Что вьется над тобой
И надо мной?
Я неизменно
Продолжаю верить
И в этот миг,
Под сенью
Черных крыл...
Я никогда
Не потеряю веру
В то, что приидет
Царствие твое
На эту обездоленную землю,
Несчастный
И счастливый
Человек.
Я верую
В страдания и в муки,
В их искупленье,
В радость,
В торжество,
В самопожертвованье,
В пепелища,
В возможность возрождения
Для всех.
Я верую
В свое преображенье
И в воскрешенье верую свое.
Я верую в тебя,
Моя травинка,
Мой белый голубь,
Милое дитя.
Gredo, quia Homo sum,
Quia nominor Homo. (6)

7

Vade mecum! (7)
Вновь слышу я шаги.
Шуршит листье.
Вновь Время
Над моею головою
Крошится,
Распадается,
Летит
Горячим пеплом
На меня,
На землю.
Как пахнет детство!
Юности цветы
Пленительны,
Волшебны,
Многоцветны!
Опять темнеет -
И светлеет вновь.
И, грустное,
Все так же вьется пламя.
Костер утрат,
У твоего огня
Хотя немного отогрел я сердце
И вслушиваюсь
В тишине ночной,
Как снова возвращаются надежды
И с ними -
Птицы
К своему гнезду,
Те самые,
Что прежде,-
И другие.
Все потерял, казалось бы,
И вновь -
Обрел себя,
Опять восстал из пепла.
Я тот, что прежде,-
И уже не тот,
Постиг я ныне
Столько новых истин...
Им сотни лет, быть может,
Но они
Открылись мне теперь,
Сейчас,
Впервые.
Позвольте же торжествовать добру!
Позвольте добрым быть,
Благим
И мудрым,
Любить людей
И под ноги идущим -
Бросать цветы.
(О, память юных лет!..)
Мое дитя!
К рассветному светлилу,
К любви грядущей
Протяни ручонки
И повторяй,
Дитя,
За мною следом:
Homo sum!
Homo sum!
Homo sum!
 (Источник -Электронная библиотека
художественной литературы)

Перевод Г.Ефремова
          * * *
Я в дереве расслышал немоту.
 Оно в ответ: “Молчи, ведь я расту”.
 И мы молчим — две чутких немоты.
 А все равно — я с деревом на ты.
 Оно родня и небу и земле,
 И, пусть немного, человеку. Мне.
 Мы столковались. Нам легко вдвоем.
 Прикидываю, сколько досок в нем.
 Допустим, шесть. Я столько и хочу.
 Оно смеется: не про то молчу.

2005
 
           ***

 Что нужно миру от нас,

 или Чего мы хотим от него

Непонятно, чего этот мир от нас хочет.
 Он большой — он повсюду,
 хотя кажется, будто его и нет.
                А на деле? На деле
 нельзя и шагу ступить,
 чтобы его не задеть —
                он густой, он плотный,
 часто окостенелый (и даже косный),
 и его кулаком (а тем более маленьким кулачком!)
 не проймешь — только всей своей жизнью.

 Вот и спрашиваю: что ему нужно от нас?
 От тебя, от меня, от других?
 Не от какой-нибудь стрекозы или муравья,
 хотя — ради святой справедливости —
 надо их тоже спросить.
 Было бы любопытно услышать ответ,
 пусть невнятное бормотание, из которого станет ясно,
 что, например, муравей
 просто необходим вселенной,
                ибо кто же еще
 дотащит в муравейник щепочку,
                втрое бульшую, чем он сам?
 А еще, ты смотри, по пути в муравейник
                ее у него берут,
 рвут из лап, отнимают,
                по своему закону
 присваивают — конфискуют, приватизируют…

 На этом вот месте посмею спросить:
                ну и где этот мир?
 Что он делает? Почему устраняется?
 Если он ВЕСЬ, почему не вмешается?
 По-моему, это нечестно.
 Я возмущен и я протестую.
 Если тот муравьишка с никчемной щепочкой
                тьфу для хваленого нашего мира,
 пусть так и скажет.
                Громко. При всех.

 Хотя бы станет понятно, с кем мы имеем дело.

2006 

            Под вечер в деревне

 Мыканье дальней коровы. Бурчание пса.
 Каждый по-своему рад всему, что еще осталось.
 Кто-то совсем невеликий счастлив, что пала роса —
 видно, очень уж глубоко он врос в свою малость.

 Ветка аукает птицу. Открытые окна
 ловят вечерний луч, в котором, как в хрустале,
 светитесь книга и ты. Вишня дрожит: продрогла.
 Сельский день, как всегда, неспешно идет по земле.

2005


            * * *

взошло из-под пыли и видится всюду
 как поле, которого я не забуду,
 пока еще буду, до тьмы гробовой:
 прохожий и пес, как усталый конвой,
 бредут неразлучно, покуда не канут, —
 так я обманул или сам я обманут?

 бесплотная тьма у раскрытых дверей
 считает еще не шагнувших: скорей!
 и сердце в испуге листает былое
 а тут — в давней памяти — Дафнис и Хлоя
 одни среди сна, — вертоград, круговерть —
 как слиты любовно рожденье и смерть!
 Исторгнуться, вырваться нетяжело там —
 отбросить крыла и остаться полетом
 и где-то — над жизнью — возникнуть опять,
 себя, словно брата, обнять и унять…
 Навеки, пока небеса не отпрянут, —
 так я обманул или сам я обманут?

2006


            * * *

я пока не знаю с чем сравнить это утро
 слышу звуки — они чисты и почти прозрачны
 но кто-то спрятан за ними
 не уловимый ни слухом ни зрением

 разливается свет
 поводырь безоглядного мира
 и возжигает свечу в часовне загроможденной тьмою
 пойте ангелы и архангелы
 пойте уже пора
 я вдыхаю свет
 и во мне восходят лицо и время
 и все равно я не знаю с чем сравнивать это утро

 звучите трубы и горны
 гремите цимбалы и гусли
 этим утром свод был пронизан светом
 иным чем вчера
 долы хребты и бездны
 родники и моря
 жадно его вбирали
 а исчерпать не могли
 я закрыл глаза но свет все равно не меркнул

2006
 

          В неожидании Годо

 Сообщили: жизнь разыскивает меня.
 Хочет что-то еще сказать мне.
 Или спросить.

 Я вымылся. Причесался.
 Сменил рубашку.

 Мимо окна прошла старая женщина.
 Потом долго-долго никого не было.

 Между прочим, что она мне
 могла бы сказать?
 Что было — было.
 Что есть — то есть.

 Осталось — что будет.
 Очень уж хорошо не будет.

 Звонок.
 Бросаюсь к дверям.
 Нет. Не она.
 Доставили почту.

 Проехал старый автомобиль.
 Что-нибудь это значит:
 старая женщина,
 старенькая машина
 и кошка, вне сомнения, старая.

 Может быть, хочет этим сказать, что и я.
 Напрасные хлопоты.

 Шаги.
 Кидаюсь к окну.
 Только спину успел разглядеть.
 Нет, не Годо.
 Да я и не жду.

 Жизнь, видимо, заплутала где-то.
 Задержалась, как говорится.
 Загуляла, занеслась,
 закружилась...
 Что ж, бывает.
 Извинилась хотя бы.
 Испортила мне весь день.

2005   


          Зимнее кладбище. Элегия

 Ком из-под колеса —
 черный, но как слеза,
 заледененная стужей.
 Ни дня — ни снова — ни дна, —
 шепчут с крестов имена
 тихо, но громче ружей.

 Вроде бы это звук.
 Мановение рук.
 Дробь, убывание крови.
 Пустота пронзена
 тучами — ах, зима
 на погосте и в слове.

 Пройдено. Снежный след —
 словно к могиле, — нет,
 снова по бездорожью:
 там, как душа, у ног
 сник болевой цветок,
 тоже раздавлен дрожью.

 Жизни эти и те,
 все — навсегда — в мерзлоте —
 в непробудном наркозе.
 Все — среди утлых камней —
 смерзлось в памяти — в ней —
 в белой метельной розе.
2003
 


Рецензии