Когда Москва была только рекой

Андрей Геннадиевич Демидов



КОГДА МОСКВА БЫЛА ТОЛЬКО РЕКОЙ
 
Роман




Пролог. Мятеж в дивизии «Маршал TOOT»


ДИСКРЕТ-ШИФРОГРАММА ВХ 5501

В ШТАБ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЯ
Командующему 3 й Галактической директорией
флот коммандору
ягду Эртооку Ревдресу

База флота Стигмарконт
15 го иунна 3425 г. от начала Натоотвааля
Секретно!

Справка

Относительно:
мятеж в частях дивизии коммандос «Маршал TOOT»

I

В начале 6 й декады 3424 г. два патрульных бота типа «Дош 44» и топливозаправщик ТПД 902 не покинули БФ Стигмарконт согласно предписанию командующего дивизией капитан коммандора ягда Крирта Аулиссы.
Одновременно подразделения яггдишвальдера 17 этой дивизии и большая часть техников перебили охрану из числа Отдельного сторожевого яггдишвальдера 606 и полностью взяли под контроль центральный сектор базы.
Отдельные части дивизии «Маршал Тоот» остались верны присяге, по приказу командующего дивизией отошли к форту «Ихтенельд 23» и там были блокированы силами бригады «Кронсур». К 15.20 того же дня части 15 го и 8 го флотов были отозваны с операции по деблокаде правого фланга системы Голубого Шлейфа и сосредоточены на подступах к базе.
После того как расквартированная на базе 45 я штурмовая бригада изготовилась к атаке центрального сектора, был открыт огонь на поражение из всех имеющихся средств.
Однако в силу того, что мятежники к тому времени уже контролировали главные защитные эмиттеры базы, огонь оказался малоэффективен.
В 17.20 на связь с капитаном коммандором ягдом Криртом Аулиссой вышел капитан Хросс и заявил, что представляет мятежников.
Он вызвал к себе капитан коммандора ягда Аулиссу для переговоров, а также потребовал отвести части 15 го и 8 го флотов с дистанции прицельного огня.
Другим его требованием являлось освобождение из под ареста флот командира ягда Зиеса Рирдерка, который был захвачен Службой безопасности Натоотвааля в связи с обвинением в сотрудничестве с противником.
Капитан коммандор ягд Аулисса запросил сутки абсолютного времени для консультаций с командованием, на что главарь мятежников согласился, сообщив, что в случае отрицательного ответа они взорвут главные эмиттеры и складской комплекс.
Учитывая, что все их суда имеют возможность телепортироваться без предподготовки и на дистанцию более 1550 Тохов, а запасы мегразина ограничены лишь ёмкостью баков, эта угроза являлась реальной.
В 19.55 части 45 й штурмовой бригады проникли в зону, ограниченную защитными эмиттерами, по резервным коллекторам и каналам подачи компенсационного вещества.
По кодовому сигналу они начали операцию, имеющую целью захват центрального бункера управления эмиттерами, блокировку мятежников, засевших в укреплениях вдоль пирса, и взятие под контроль периметра складского комплекса.
Однако в ходе операции большая часть коммандос перешла на сторону мятежников. Связь с командованием 45 й штурмовой бригады оказалась потеряна.
Одновременно со штурмом была предпринята попытка разбалансировать радоты комп систем мятежных судов, однако это полностью не удалось, и в 20.31 они открыли огонь по куполам главных эмиттеров и складскому комплексу.
После этого все суда мятежников произвели телепортацию в неизвестный район.
Пожар и последующий взрыв эмиттеров и складского комплекса не позволили определить примерную дистанцию и направление по остаточному возмущению силового поля.
В результате пожара и взрыва БФ Стигмарконт Галактический флот, Военно транспортный флот Натоотвааля понёс следующие потери:
– линкор 1 го класса «Герои Ститсвура»;
– линкоры 2 го класса «Оуттер», «Дош Гурдрин», «Рысс»;
– тяжёлый крейсер «Езера»;
– батарея береговой обороны «Крозис и Хуст»;
– 5 сторожевиков типа «Левур»;
– 11 тральщиков типа «Огайра»;
– 3 патрульных катера;
– 42 десантно штурмовых судна тактического резерва 8 го флота и 45 й бригады;
– 312 вспомогательных судов;
– 203 средних танка «Софтер» и «Крот», 45 пехотных транспортера типа «Реом 08» (центральный склад);
– 42 самоходные аннигиляционные установки (ангар ВХ244);
– 122 сапёрные машины различных типов (ангар ВХ245);
– 35 самоходных эмиттер ботов СЭБ А 2 (ангар ВХ134);
– 53 боевых робота различных модификаций (хранилище 2);
– имущество, в том числе мегразин и компенсационные вещества 8, 15, 6 флотов 3 й Галактической директории (ангары ВХВ 240, 254, 233, 21, 267, 241, а также все ангары сектора ВХО);
– главные и вспомогательные эмиттеры БФ Стигмарконт;
– вся комп система;
– все причальные пирсы;
– все ремдоки;
– все укрепления и укрытия, а также коммуникации с глубиной залегания до 2 Кер (Центральный и прилегающие к нему секторы);
– 1452 единицы убитыми;
– 211 единиц ранеными.
Из них высших офицеров флота – 4, среди них командир 45 й штурмовой бригады полковник ягд Рия Дрерх и комендант БФ Стигмарконт флот коммандор ягд Дера Плоттех.
Без вести пропавшими числится 991 единица живой силы.
В том числе – 54 офицера (среди них – штаб командор ягд Кропор, возглавлявший отделение Главного штаба в Центральном секторе; ягд Тантарра, племянник командующего Военно транспортным флотом; ягд Тоот Шлокрист, дальний потомок по боковой линии маршала Тоота, и другие).
Установить их судьбу в настоящее время не представляется возможным.

XIV

В начале 12 й декады буй маяк 24 шар сектора А354Н45 сообщил о том, что транспортное судно К 34 маршрута Экнаим Дистерна не прошло данный буй маяк в расчётное время и на запросы не отвечает.
Предполагая, что транспорт мог быть захвачен мятежниками с целью получения оперативной информации из его комп системы, в шар сектор А354Н45 нуль переходом была направлена ударная группа из 5 рейдеров резерва Верховного главнокомандования.
В ходе поисков транспорт был обнаружен идущим с сильным отклонением от курса по причине отказа основного и дублирующего энергетических агрегатов.
Комп система транспорта также была неисправна, а пеленгационная система на судах этого устаревшего типа не захватывала сектор с радиусом больше 1 Тоха, что и явилось причиной потери его буй маяком.
За истекший период ударная группа три раза направлялась в секторы системы Голубого Шлейфа по случаям, которые могли являться проявлением активности мятежников:
– перехват дискретошифрограммы на незарегистрированной частоте в шар секторе А683ВЗЗ (зона активных боевых действий). Поиски результатов не дали;
– исчезновение патрульного катера 22 го сторожевого дивизиона 15 го флота. Столкновение с группой астероидов;
– взрыв минного поля у форта «Ихтенельд 101» в шар секторе А786А01. Нападение рейдера Военно галактических сил Империи Свертц.
Рейдер противника уничтожен в результате огневого контакта.

XXXI

В конце 19 й декады орбитальный буй маяк ХХХ 86 сообщил о наличии на дистанции 45 Тохов от астероида типа Рест 2 (шар сектор А683Х00) остаточного гравитационного возмущения интенсивностью в 150 Тэлл.
Несмотря на сильное влияние массы астероида, удалось определить общую относительную массу объекта, телепортировавшегося из этой точки, и конечную точку телепортации – шар сектор 0009А85 в системе Всемогущего.
Ввиду того, что система Всемогущего находится в зоне крайнего разряжения Галактики и там имеются лишь посты стратегического контроля, удалённые друг от друга на дистанции до 2500 Тохов, и для экономии энергетических ресурсов флота в шар сектор был направлен разведывательный зонд типа «Лаккон».
Совершив пять нуль переходов, ориентируясь по остаточным полям неизвестных объектов, он сообщил точную относительную массу неизвестных объектов.
Она полностью соответствовала массе судов мятежников.
После этого сообщения в данный сектор была направлена ударная группа рейдеров в количестве 25 боевых судов и отдельный дивизион минных заградителей Базы Флота Флардерк…

XXXVI

В результате рейдер «Ранддот» обнаружил части броневой обшивки и двигательной установки.
Видимо, корабль был уничтожен после того, как его горючее было полностью израсходовано.
В тот же день была обнаружена группа судов, идущих на крейсерской скорости курсом на звезду Зием.
Понимая нецелесообразность телепортации на дистанцию менее 12 Тохов, было организовано преследование с использованием маршевых двигателей, в котором приняли участие рейдеры ударной группы (всего семь рейдеров).
Настигнув противника у внешней планеты планетарной системы Зиема, рейдеры открыли огонь на поражение.
В результате огневого контакта один из патрульных ботов получил повреждения и полностью потерял ход.
После того как рейдер «Ранддот» захватил его транспортировочным манипулятором, бот самоуничтожился, в результате чего защитное поле и броневая обшивка рейдера были пробиты.
Экипаж покинул рейдер на спасательных ботах.
Оставшиеся суда, пользуясь тем, что гравитация планеты крайне затруднила маневрирование рейдеров, вышли из под перекрёстного огня и телепортировались в район 3 й планеты системы звезды Зием.
По сообщению разведывательного зонда, при выходе из нуль перехода линкор «Ститсвур» до половины корпуса совпал с поверхностью спутника планеты Зием 03, его компенсатор вещества не справился с нагрузкой и он погиб вместе с экипажем.
До того момента, как рейдеры преследования крейсерской скоростью достигли Зиема 03, беглецы, бросив второй из патрульных ботов, на рейдере «Деддер» вошли в атмосферу планеты и через некоторое время совершили посадку на континентальном плато.
Покинутый бот, находящийся, вероятнее всего, в режиме самоуничтожения, был уничтожен ядерными зарядами с предельной дистанции.
Планета была блокирована рейдерами по меридиональным орбитам.

 

Как сообщил командующий операцией капитан коммандор ягд Рест Реццер, все действия противника в системе Зиема говорят о том, что мегразин на исходе и его не хватает для телепортации за границу системы Всемогущего, в пояс полной разреженности, где практически полное отсутствие гравитационных векторов не даст возможности определять дистанцию и направление телепортаций.
Однако сохранялась возможность достигнуть границ Галактики крейсерской скоростью.
После этого ягд Реццер направил в район посадки мятежников планетарный летательный аппарат типа ПЛА 4 Цонор с целью общей разведки.
После прохождения плотных слоев атмосферы разведчик был сбит.
Лок сканеры, контролирующие его полёт, информировали, что ПЛА сбит из точки лесистого плато, где в тот момент никаких технических средств противника не находилось.
Второй разведчик также был сбит.
Далее привожу полностью отчёт капитан коммандора ягда Реста Реццера о ходе операции «Возмездие»…
Натоот!

Командующий 5 м Флотом
3 й Галактической директории
флот коммандор
ягд Йохум Апрехум


Глава 1. Золото конунга Гердрика

Лес, сухой и солнечный, торжественно возвышался на пологих холмах, между которыми прихотливо вился неглубокий ручей. Его журчание отдавалось под высокими кронами красных сосен, смешивалось с пением полуденных птиц, перестуком дятлов и возней бобров, строящих что то около россыпи замшелых валунов.
Безмятежность этого утра нарушали лишь отдаленные удары топоров и хруст ветвей, ломаемых падающими стволами.
Иногда ветер приносил запах дыма, но стоило ему утихнуть, как звуки и запахи человека почти исчезали.
На небольшой поляне у ручья, среди клевера и перезревшей земляники гудели пчёлы, взад вперёд летали стрекозы.
Две сойки, затеяв непонятную игру, то проносились, едва не задевая крыльями траву, то резко взмывали вверх, в поднебесье, туда, где августовское солнце из последних летних сил прожаривало обильные, плотные облака, готовя дождь.
На другой стороне поляны, среди кустов, осторожно пробиралась старая облезлая лиса, беспокойно вертя мохнатой мордой и двигая треугольниками ушей. Она разочарованно обнюхала заброшенную норку и, потянув влажными ноздрями смесь лесных запахов, насторожилась.
Невдалеке хрустнула сухая ветка. За плотными зарослями малинника что то двигалось.
Лисица прижалась грязным белым брюхом к прошлогодней пожелтевшей хвое и повернула в ту сторону свою узкую морду. Чёрные бисеринки настороженных глаз различили две человеческие фигуры, идущие вдоль реки.
Два плечистых бородатых человека, одетые в одинаковые кожаные рубахи, увешанные оружием и походным скарбом, вышли на поляну и остановились. За их спинами горбатились громадные мешки из грубой рогожи, напряжённые лица были мокры от пота, а длинные волосы, схваченные на лбу вышитыми ремешками, слиплись и перепутались с чащобным сором.
Лисица юркнула в тень поваленного ветром вяза и осторожно засеменила прочь от этого неспокойного места, подальше от запаха человеческого пота и дыма.
– Порази меня гром, если я смогу ступить ещё хоть десяток шагов. Отдых – вот что нужно, Вишена, – сказал один из вышедших на поляну и сбросил металлически брякнувший мешок на траву. – Эх, хорошо! – Быстро освободив грудь и живот от ремней, несущих ножи, широкий меч в кожаных ножнах, колчан с короткими стрелами, две сумы, флягу, рог для вина, мешочек с трутом и кремнём, стянув с себя рубаху, он, пробравшись сквозь кусты и осоку, плюхнулся в ручей. – Вишена, ты, каменный человек, иди сюда, смой с себя золотую пыль!
Тот, кто отзывался на имя Вишена, тоже сбросил свою ношу и с наслаждением распрямился.
Он был выше и мощнее своего попутчика, и его светлые волосы вились.
– Да, Эйнар, ещё солнце не прошло в зенит, а мы уже сдохли, как рыбы без воды. Вот что значит два года мотаться в ладье, без берега. Ноги быстро отвыкают от суши и идут нехотя. – Вишена воткнул рядом с мешком короткое, тяжёлое копьё, пристроил рядом буковый лук и опустился на траву.
Эйнар, уже наплескавшись в холодной воде, отжал свою рыжую бороду и принялся набирать воду в небольшой кожаный мешок, пуская из него пузыри и отгоняя от его горловины головастые личинки:
– Иди, иди искупайся, чего застыл на месте, как идол?
– Это золотое барахло требует присмотра.
– Нашёл место, где присматривать. Да тут на день пути вокруг ни одной живой души нет. Дураки дровосеки не в счёт. Ты что, Эйнар?
– Мне кажется, здесь кто то есть. Кто то следит за нами, – сказал Эйнар и потрогал янтарный амулет на шее. – Это земля стреблян. Здесь, у Журчащего Крапа, начинаются их владения.
Отец говорил мне, когда был жив, что это злое и многочисленное племя. У них много родов, которые постоянно враждуют между собой. Стребляне приносят богам человеческие жертвы и всегда убивают пленных. Самый жестокий народ в Гардарике.
– Ты вещаешь прямо как волх. – Эйнар ухмыльнулся, однако при этом начал косить глазами на валуны у поворота ручья, где ему почудилось лёгкое движение. – Нет, нет, это просто бобры строят свои хатки.
– Я не волх, просто мой отец долго жил рядом с ними. Он говорил, что стребляне не самые лучшие соседи. – Он всё ещё сжимал в кулаке свой амулет, чувствуя, как прохладный камень начинает теплеть.
– Ладно, это всё понятно. А вот с этим золотым барахлом нужно что то решать. Так мы никогда не дойдём до Полоцка. – Эйнар пнул один из громадных мешков ногой. – Бродить по Гардарике с двумя кулями золота всё равно что проклинать Одина во время шторма. Из за этого золота мы не можем двигаться ни по дороге, ни по реке, не можем просить ночлега в деревнях и на пристанях, не рискуя быть зарезанными во сне. В конце концов, это даже не наше золото. Мы дали клятву конунгу Гердрику сохранить сокровища для его дочерей, но не обещали таскать их по всему свету.
– Так ты что, Эйнар, предлагаешь всё бросить тут? – Приподнявшись на локте, Вишена вытащил из за пояса короткий кривой нож и принялся хмуро осматривать его рукоятку в виде головы чёрта, вырезанную искусным мастером из моржовой кости. – Для того ли мы бились со своими бывшими соратниками и убили троих, а потом три недели шли по болотам и чащобам? Ты видишь этот нож, Эйнар? Это нож Гуттбранна, с которым мы были почти братьями. Мы защищали друг друга в бою и делили пищу. А потом Гуттбранн всадил этот клинок мне в спину. Рубец под правой лопаткой ещё не зажил.
– Опять говоришь, как сагу слагаешь. В твоей голове всё перепуталось. Бросать золото не нужно. Его нужно спрятать. Закопаем, заметим место, а когда в Страйборге всё уляжется, вернёмся туда, возьмем людей Гердрика и выкопаем.
– Так не получится. Если мы вернёмся в Страйборг с пустыми руками, нас назовут ворами. Нам никто не поверит.
– Пусть только попробуют. Я им всем руки поотрубаю. – Эйнар блеснул глазами, потряс большим кулаком. – Тогда подумай, что мы скажем Ятвяге, когда приедем в Полоцк. Мы, мол, Эйнар Рось и Вишена Стреблянин, хотим вступить в твою дружину и быть твоей рукой и мечом, мы – это всё, что осталось от дружины славного конунга Гердрика из Страйборга, убитого своим братом Эддли. С нами его военная добыча из последних походов на бриттов, которую мы поклялись перед смертью конунга передать его дочерям, Хельге и Тюре. Пусть оно, о славный король Ятвяга, пока полежит в твоей клети, а через лето мы доставим золото обратно в Страйборг. Так, Вишена?
– Да, ты прав… Прав, – тяжко вздохнул Вишена. – В первом же бою люди Ятвяги всадят нам в спины по стреле, и тогда золото будет по праву принадлежать ему и его дружине. Нельзя к нему идти с золотом.
– Понял, да? И в Страйборг вернуться нельзя, пока правит Эддли. И нужно время, чтобы старый Олаф установил там порядок и мир. – Эйнар наклонился к одному из мешков, с помощью зубов развязал тугой узел на горловине и извлёк золотое блюдо с тонкой резьбой на кайме.
Залюбовался.
Нехотя положил на траву.
Затем поочерёдно начал извлекать из мешка блюда, чаши, связки колец и браслетов. Пригоршни блях, гребней, заколок, россыпи серёг, монет, слитков, мотки золотой проволоки, горсти жемчуга, рубинов, изумрудов, коробочки молотого перца и гвоздики были разложены на траве и играли солнечными бликами.
Содержимое второго мешка было почти таким же.
Груда золота мерцала, будто настоящий тлеющий жёлтый огонь.
– Богатство. Интересно, что можно купить за это? – Лицо Эйнара приобрело мечтательное выражение.
– Что угодно.
– Странно, Вишена… Викинг ходит в походы, чтобы добыть золото мечом, обманом или торгом, а дальше? Что он будет покупать? У него всё есть. Одежда взята у врага или сшита рабами, припасы дают захваченные суда. Ладья его дом, меч его плуг. Женщины любят его за храбрость и силу. Так зачем конунгам столько золота? Только чтоб купить себе право спокойной зимовки, где нибудь в фиордах Эльсейвена.
– Золото – это власть. Можно нанять целую дружину саксов или данов и бросить их на врага, а самому греться у очага и есть жареную оленину. Можно заказать у наших мастеров самую лучшую одежду из заморских тканей и самые острые клинки. Можно построить целую уйму ладей и идти в любой поход. И взять богатую добычу, – воодушевлённо заговорил Вишена, в глазах его появился стальной отблеск.
– То есть опять брать золото, вино, пряности, ткани и рабов. Видишь, Вишена, как странно получается. Золото нужно для того, чтобы получить ещё больше золота, а потом сидеть перед огнём и жрать куропаток с клюквой. Я всегда говорил, что богатство делает из свободного викинга жалкого хёвдинга. Превращает славного воина в жирного, жадного барсука, который трясётся над своими сараями и бабами. И пусть ему перед смертью вложат в руки меч, ему никогда не пировать у Одина! Богатство хорошо в тот момент, когда его добываешь. Вот что я скажу. – Эйнар вытащил меч из ножен и с силой вонзил его в траву, срезал небольшой участок дёрна и принялся рыхлить землю.
Через некоторое время Вишена присоединился к нему, отгребая сырой грунт большим серебряным кубком. Почти сразу под дёрном оказался песок. Работа пошла быстрее.
Растревоженные земляные осы, недовольно жужжа, закружили над ямой и потными спинами, но, убедившись, что их гнезду ничего не угрожает, занялись мелкими личинками, вывернутыми вместе с дёрном.
Невдалеке, с шумом ломая кустарник, чинно прошёл лось, выискивая молодые сочные веточки. Он искоса поглядел на копошащихся на поляне людей, сощурился от солнечных бликов и двинулся дальше.
– Готово, Эйнар. Копать глубже нет смысла. – Стоя по пояс в яме, Вишена кинул себе под ноги пустой мешок, разровнял его и стал осторожно складывать сверху золотые предметы.
Эйнар помогал ему, без особых церемоний ссыпая пригоршни браслетов и колец.
Когда они покончили с этим, зарыли яму, уложили сверху дёрн, сбросили лишнюю землю в ручей и осмотрелись, запоминая окружающие предметы и раздумывая, какую и где оставить веху, на другой стороне ручья, на пригорке, появился человек. Он отделился от ствола толстенной сосны и неподвижно застыл, глядя в их сторону.
Он был высок ростом, узок лицом, в длинной белой рубахе с плотной вышивкой на вороте и подоле, с плеч его падал зеленоватого оттенка плащ, из за широкой повязки, стягивающей волосы, торчали в разные стороны несколько узких перьев, какие то веточки и ленты.
В руках человека был посох, украшенный мелкой резьбой, а из под плаща торчала рукоять меча.

 

Эйнар и Вишена некоторое время разглядывали его изумлённо, затем переглянулись и оба медленно привстали, нащупывая оружие, не сводя глаз с незнакомца.
При этом Эйнар ещё пытался справиться с браслетом, прихваченным из золотой кучи и теперь застрявшим на руке поперёк ладони, не дойдя до запястья.
Они сразу уверились, что человек видел, как прятали сокровище.
Это было некстати.
Незнакомец смотрел в их сторону и странно улыбался.
Всё это продолжалось некоторое время, пока Вишена не сделал шаг.
Человек быстро зашёл за ствол сосны и исчез, словно сквозь землю провалился.
Воины бросились на пригорок, к этому месту, топча блёклые лесные цветы и поднимая фонтаны холодных брызг. Над ними закружились встревоженные птицы, бобры испуганно шарахнулись к своим убежищам.
Первым достигнув цели, Вишена растерянно заметался, закружился на месте, пытаясь одним взглядом охватить и окружающий лес, и небо, и укрытую старой хвоей землю.
Ничего. Ни следов, ни примет, ни звуков.
Он в сердцах рубанул сосну мечом. Посыпалась кора.
Подоспевший Эйнар с досадой сказал:
– Порази меня молот Тора, он только что был тут! – Он облокотился плечом о сосну. – Странно, куда он мог деться?
– Даже если мы сейчас перепрячем золото, он может выследить нас и приведёт сюда своих. – Вишена посерел от огорчения и вдруг протянул руку. – Или мне мерещится, или это он! Эйнар, там, гляди!
– Скорее! – Эйнар сорвался с места и понёсся в ту сторону, где среди стволов угадывался высокий белый силуэт.
Бросившись за ним, Вишена больше не глядел под ноги, а старался проследить направление возможного движения врага.
Странный человек пропал так же неожиданно, как и появился в первый раз.
Воины потоптались в кустах орешника, в ярости изрубили множество ветвей и, злые и утомлённые, побрели к ручью.
Теперь золото нужно было выкапывать и уносить отсюда подальше.
– Может, это призрак, дух здешних мест? – нерешительно спросил Эйнар.
В это мгновение невдалеке кто то коротко произнёс:
– Ничего, эти пришлые не имеют глаз, они скоро уйдут.
Вишена с трудом разобрал незнакомое славянское наречие, силясь вникнуть в смысл, а Эйнар кинулся на голос, но снова никого не нашёл.
Его злобный и раздосадованный вопль долго витал эхом над кронами сосен.
Странная погоня возобновилась ещё раз, прервавшись ненадолго, когда тёплый ливень закрыл всё вокруг завесой воды, а прекратилась она лишь в сумерках, когда уже было невозможно отличить человека от куста или дерева.
Когда Эйнар и Вишена приплелись обратно, к тому месту, где бросили свои пожитки и вышли на пригорок, рядом с россыпью валунов, они не нашли ни бобровых хаток, ни сосны, на которой должна была остаться зарубка от меча Вишены, – ничего.
Они заблудились.

Глава 2. Стребляне

Перед доминой, сложенной из сажённых сосновых брёвен, вдоль частокола на земляном валу, колыхалась, гудела и бряцала оружием толпа, состоящая из косматых мужчин, одетых в шкуры и грубые льняные рубахи.
Всё выглядело так, словно они собрались в долгий поход.
Они слушали отрывистые фразы, которые зло выкрикивал огромный мужчина, почти великан:
– Мы долго терпели этого колдуна с Медведь горы, мы не запрещали ему охотиться в нашем лесу и жить на нашей земле… Мы меняли драгоценное пшено и ячмень на его никчёмные железки. – Он сорвал с себя украшение – маленькую блестящую фигурку.
Широким жестом замахнулся, будто собираясь зашвырнуть за деревянный тын, но не бросил и продолжал, размахивая ею, как кастетом:
– А он пользовался нашей добротой и творил свои чёрные дела. Из за его соседства пшено и ячмень перестали родиться, овёс умер совсем. Рабы и свободные не успевают сечь лес для новых полей и умирают от болезней. Борти перестали медоносить, а дичь стала пугливой. Я, Претич, сын Малка, говорю вам, сородичи, что много раз видел, как ночью за тыном бродит и играется нечисть! Наши волхи могут это подтвердить!
Толпа взревела, соглашаясь, а стоящие чуть поодаль волхи закивали рысьими шапками, украшенными острыми козьими рогами и бронзовыми бляхами. Самые молодые из них ощерились, как волки.
– Волхи. – Претич повернулся к ним. – Они гадали вчера над куриными потрохами и выведали у Матери Рыси, что те чёрные круги на ячменном поле – порча, которую навёл ненавистный колдун на нас, и не будет нам теперь продыха и покоя. А ещё скажу, что идёт сюда Стовов, князь Каменной Ладоги, со своими мечниками, разгневанный за укрытого нами колдуна…
Толпа снова заревела, послышались яростные крики:
– Убить его!
– Разодрать меж двух осин!
– За мной, мы должны избавиться от него! – заключил Претич и тяжело спрыгнул вниз.
– Убить колдуна – значит навлечь проклятие на себя и своих детей, – неожиданно сказал охотник в накидке из волчьей шкуры и шапке из головы волка.
Стоящий рядом с ним юноша робко заметил:
– А кто будет потом лечить от лихоманки мою мать? Волхи сказали – умрёт, а Рагдай сказал, что вылечит.
Стребляне умолкли, только убогий дурачок Лочко в изодранных портах месил заскорузлыми пятками пыль около дымящейся кузницы и возбуждённо голосил:
– Леший, владыка леса, не води меня по чащобе, а то я подпалю твою зелёную шерсть!
– Мы сожжём его, Оря. – Претич хлопнул охотника в волчьей шкуре по плечу и закричал во всю мочь, так что лес содрогнулся: – Мы сожжём колдуна в его убежище!
– Он живёт в горе, – заметил Оря. – Гора не горит.
Один из волхов сделал знак, и из усыпальницы Матери Рыси, низкого строения, до самой крыши присыпанного землёй, бережно вынесли массивный резной шест, выкрашенный красным соком багульника.
Шест был увенчан искусным чучелом рыси, держащим на лапах ворона.

 

Один из волхов запел зычным голосом:
– Шивзда, вимзла, каланда, миногами! Ийда, ийда, якутилима ми!
Стребляне приветствовали свою Мать Рысь криками и топотом.
Они принялись подпевать волху, и вскоре над селением повис, заколыхался ужасающий вой.
Претич, получив таким образом одобрение волхов, начал готовиться к выступлению, хотя часть воинов сгрудилась вокруг хмурого Ори, который всем своим видом выказывал явное нежелание идти на колдуна, но не собирался расставаться с золотой нагрудной гривной вождя, с изображением рыси и ворона.
Из загонов остальные стребляне вывели две пары волов, навьючили их торбами с припасами, а также тушками ягнят, собираясь сжечь их вместе с колдуном, чтобы умилостивить здешнюю лесную нечисть. Затем они сложили свои копья, палицы, ножи и луки в кучу и, приплясывая, произнесли над ними заклинание.
После того как оружие было заговорено, женщины и дети получили разрешение выйти из домов.
Они, как положено, с плачем и причитаниями провожали своих мужей, сыновей, братьев.
– Ну что ж, настоящие воины уходят, а трусы и рабы остаются! – заглушая всех, изрёк Претич, взял свою дубовую палицу, утыканную железными шипами, и гордо приосанился. Затем он нахлобучил на голову кованую шапку с рогами зубра, вроде тех, что носили воины полтески, и развернулся в сторону, где до сих пор стояли сторонники Ори: – Тот, кто идёт против воли своего рода, должен заплатить кровью! – Претич, не дождавшись ответа, поднял и раскрутил над головой палицу. Воздух наполнился свистом.
– Выходи на поединок!
– Твой удел, Претич, меня не прельщает, – выступил вперёд Оря.
Его глаза недобро светились, и, казалось, волчья пасть шапки ощерилась, а шерсть встала дыбом.
Он вытащил из за пояса длинный кривой нож:
– Не знаю, как ты убедил волхов, но уходить из Дорогобужа сейчас нельзя, раз сюда идёт Стовов. Я и верные мне воины уходим сейчас, но не на колдуна, с которым лучше разобраться по доброму, а в лес Спирк, устраивать засеки на тропах и охранять брод у Трёх Дубов, на пути врага.
– И резали бойцы друг друга, и от них остались только кусочки, и Мать Матерей, подобрав пятку славного Хорива, вырезала из него первого стреблянина, – вдруг заорал в напряжённой тишине Лочко. – А кого вырежут из твоей пятки, Претич, сын Малка?
Кто то из охотников запустил в Лочко камнем, и тот, потирая ушибленную ногу, уполз в клеть кузнеца.
Претич начал грозно наступать на Орю, помахивая палицей.
Его подбадривали:
– Убей его, Претич!
– Он трус, даже жену взял из тихой жмуди, чтоб она его не била!
Противники сошлись, и оружие несколько раз мелькнуло в воздухе, но один из волхов поднёс к губам рог и пронзительно затрубил.
Потом он поднял обе руки к небу и торжественно изрёк:
– Мне только что было видение. Даждьбог и Мать Рысь шли вместе и потом сказали: «Быть у детей наших по две руки, а у стрел их по два конца».
Так пусть каждый идёт на своего врага! А после победы должна быть принесена обильная жертва и кумиры Волзева капища натёрты кровью врагов! – Волх степенно подошёл к тяжело дышащим противникам и, словно крылья, распахнул полы своего расшитого бусами и бляхами плаща. – А сейчас клянитесь друг другу в вечной дружбе, иначе проклятие богов и предков ваших падет на ваши головы!
Оря нехотя, но послушно всадил свой нож в землю, а Претич, тяжело дыша, вбил рядом палицу, после чего оба поклялись своим оружием, что никогда не замыслят против сородича ничего дурного.
Когда они после этого душили друг друга в объятиях, дурачок Лочко выбежал из кузницы, ткнул пальцем в небо и рассмеялся своим обычным смехом, от которого женщины всегда приходили в трепет, а свиньи и козы начинали беситься в загонах:
– Ястребам и курам, соколам и гусям надоело летать поодиночке, и они превратились в одну большую птицу! Кто собьёт её стрелой, тот увидит, как разверзнется хлябь небесная!
Гигантская тень пронеслась над Дорогобужем, мелькнула в расширенных от ужаса глазах стреблян.
Они мигнула им зелёными и красными зрачками и скрылась за дымом, стоящим над холмами, около которых догорал участок леса под новую пашню.
– Даждьбог и Перун снова послали нам своего вестника, чёрного змея Валдуту! – крикнул Оря. – Нас ждёт удача в бою!
После этого округу потряс ужасающий грохот, словно десяток громов пронеслись вдогонку за змеем Валдутой.
Все словно оглохли и окаменели.
Только крик невидимого дозорного с верхушек сосен вывел всех из оцепенения:
– Вижу у Трёх Дубов дымы! Вижу дымы! Это знак!
– Стовов идёт, ждать больше нельзя, – сказал Оря и выдернул из земли нож.
Тяжёлые воротины были немедленно раскрыты, разнесены в стороны, и оба отряда, под звуки рога и бубнов, выступили из селения.
Перед тем как земляной вал и частокол Дорогобужа исчез за стволами деревьев, Претич обернулся и цепким взглядом выхватил среди воинов, уходящих в противоположном направлении, волчью накидку Ори:
– В Дорогобуже будет один вождь. И это буду я!
– Эй, кто там? – неожиданно насторожился охотник с тяжёлой острогой, шедший рядом.
За стеной крапивы пригнувшись пробежал худой человек с повязкой на бёдрах вместо одежды.
Двое стреблян пустили ему вслед по стреле, но не попали.
– Вот он где прячется, это же мой раб Искусеви чудин! – огорчился охотник с острогой. – Я его требухой кормил, как хряка, а он, неблагодарный, сбежал!
– Да, Ута, нужно было перерезать ему сухожилия на ногах, чтобы не мог бежать, или принести в жертву Волосу или Рыси, – ответил один из стрелков, опуская лук. – Теперь не догонишь. Чудины бегают быстро. Стрела в следующий раз догонит… – Он хрипло рассмеялся.
– Правильно, когда вернусь, кого то из рабов выпотрошу на капище, глядишь, и даст мне Волос наконец ребёнка, – кивнул Ута, и они двинулись вслед за остальными. – Интересно, у этого колдуна есть что взять?
Но через несколько сотен шагов у оврага на воинов Претича наткнулся вестник из стреблянского селения Буйце. Он сообщил, что его сородичи под началом Щека выступили к Трём Дубам, куда уже подошли мечники князя. Стовов собирался мстить за то, что стребляне отказались платить виру, посчитав её большой, и убили в прошлое лето его вирников.
– А вы куда идёте? – спросил гонец, недоумённо оглядывая хмурые лица охотников. – Странно, бой то в другой стороне!
– Прочь с дороги! – сквозь зубы сказал Претич и толкнул вестника в грудь, отчего тот повалился и застрял где то на полпути к дну заросшего оврага. – Идите все за мной, боги не простят ослушания!
Стребляне молча двинулись дальше.
Они миновали заброшенный пал, по насту из хвороста перешли через болотце, оглашаемое зловещими криками выпи, прошли полосу сплошной засеки, образующей поперёк тропы и чащи непроходимый для конного воина рубеж, и вошли под своды соснового леса, в самом конце которого пряталось убежище колдуна.
За этим лесом начинались заповедные земли, никем не заселённые, дремучие и опасные. Там в изобилии водилась непуганая дичь, зверь и рыба, гнездилась нечисть, постепенно теснимая лесными народами и их богами на северо запад.
Дальше, говорят, жили лютичи, потом начиналась Лядьская земля, потом Швабская, а ещё дальше, на краю Земли, жили чародеи, которые ели человеческое мясо, водили дружбу с великанами и горными духами и ещё кормили летающих змеев юными девушками.
Сделав короткий привал у ручья Бурчащий Крап, стребляне в сумерках вышли на Каменное поле, большую ровную песчаную поляну, на которой в стародавние времена из больших и малых камней был выложен лабиринт, оканчивающийся в середине семью высокими каменными столбами, похожими на клыки медведя.
Отсюда до Медведь горы было недалеко, несколько полётов стрелы. Она уже проглядывала сквозь деревья, похожая на спину закопанного великана.
Один из охотников, опасливо оглядываясь по сторонам, воткнул в каменистую землю небольшой шест с вырезанными рысиными следами.
Вокруг шеста была сложена поклажа и быстро сооружены пять шалашей.
– Костёр разводить не будем! – наказал Претич, вслушиваясь в уханье филинов и неясный, далёкий гул. – С первой зарёй окружим логово колдуна и покончим с ним. А сейчас Ута, Переплут и Жидята пойдут со мной. Нужно разведать гору…
– Поглоти тебя земля, разрази тебя громом Перун! – крикнул старый стреблянин, сидящий выше всех на большом гранитном валуне.
В глубине леса быстро промелькнуло среди ветвей что то бесформенное, громадное, мохнатое. Над Каменным полем раздался леденящий, нечеловеческий смех и какие то невнятные причитания.
– Лешак балует, – холодея, прошептал Жидята и два раза повернулся вокруг себя. – О вимла, дам юхала, кумара. Сгинь!
Остальные охотники быстро проделали то же самое.
Нечто побродило вокруг поляны, крича на разные голоса, и пропало так же неожиданно, как и появилось.
– Пошли. Нечисть сама собой, Медведь гора сама собой, – отчего то зло сказал Претич и, подумав, отложил палицу, взяв вместо неё толстую рогатину.
Он попробовал пальцем железный рог и удовлетворённо хмыкнул.
Не успели лазутчики сделать и десятка шагов, как на другом конце песчаной поляны появились два вооружённых воина в кожаных рубахах.
Они сжимали рукояти обнажённых обоюдоострых мечей.
Увидев стреблян, воины остановились.
Тот, что был выше, с белыми, цвета соломы бородой и волосами, тихо сказал по варяжски:
– Ну и денёк сегодня, Эйнар. Сначала потеряли золото Гердрика, нас чуть не задрал медведь, потом над головами летали огнедышащие гады, а теперь, посмотри ка, видно, стребляне пришли по наши души. Я могу поклясться своей бородой, что, кроме этих четверых, за теми камнями сидит целая толпа.
– Если эти оборванцы, нас убьют, валькирии побрезгуют взять нас, а если сослепу подберут, то Один будет вечно издеваться над нами, и нам достанутся лишь объедки с его стола, – так же тихо ответил Эйнар и уже громко добавил на ломаном словенском: – Эй, убирайтесь отсюда, это наша поляна, и мы тут будем ночевать. Иначе мы вас всех перережем!
– Чужеземцы, бросьте оружие на землю и подойдите ближе! – не поняв ни слова, прорычал Претич и угрожающе поднял рогатину. – Иначе ваши головы будут насажены на клыки Матери Рыси, а кровь впитается в песок нашего капища!
– Надо бы поменьше шума, клянусь рукой Велеса, – шепнул вождю седобородый Переплут и вынул из за спины толстый лук. – Как бы нам не спугнуть колдуна. Логово его совсем рядом.
Тишину сохранить не удалось.
Заорав так, что дрогнули сосны, варяги бросились на врага.
Уклонившись от стрел, Эйнар ударил ближайшего стрелка мечом наискось, и Переплут только чудом успел защититься луком.
Однако лезвие, перерубив его посередине, всё таки ударило стреблянина по ключице. Хрустнула кость.
Переплут упал навзничь.
Добивать его Эйнар не стал – ему в голову неслось остриё остроги.
Уклонившись от не очень резкого выпада Уты, варяг ударил сверху и с удивлением обнаружил, что противник умело увернулся.
Началась затейливая, опасная борьба, в ходе которой Эйнару приходилось ещё и уворачиваться от палицы Жидяты, второго противника, оказавшегося, на удивление, не таким проворным.
В это время Вишена сшибся с гигантом Претичем. Тот метнул рогатину с такой силой, что она, просвистев в воздухе, расколола надвое молодую сосну.
Затем раздосадованный Претич вытянул из за пояса длинный нож.
– Я тебя выпотрошу, как лося! – Он подался вперёд и ударил.
Скрестившиеся клинки высекли сноп искр.
Последовал обмен быстрыми ударами, секущими воздух.
Вскоре Вишена без особого труда заставил гиганта только уклоняться от его ударов и отступать.
Оттеснив его таким образом к низкой наружной стенке лабиринта, он ждал, что стреблянин, пятясь, вот вот упадёт на спину.
Утомлённый Претич несколько раз споткнулся.
Эйнар тем временем коротким ударом разрубил грудь Жидяты и начал теснить Уту.
Только тут остальные стребляне догадались обойти лабиринт и с гиканьем и воем бросились на помощь своим. При этом они без разбора осыпали сражающихся градом стрел и копий.
Одно копьё добило пытающегося встать Переплута.
Две стрелы достались Эйнару. И обе угодили в его левое бедро.
– Вишена, беги! – крикнул он, падая на колено и поднимая над головой меч, собираясь, как видно, драться до последней возможности.
На его счастье, Ута вдруг выронил острогу и присел, опасаясь новых стрел своих соплеменников, Вишена собрался, нанёс резкий удар, метя в лицо противнику. Претич отпрянул и наконец, отступив ещё на один шаг, упал.
Вишена сунул меч в ножны, проворно поднял Эйнара на руки и бросился в заросли орешника.
Ломая кусты и моля Одина о том, чтобы не споткнуться в полутьме, он слышал вокруг свист стрел, их шелест и постукивание о ветви.
Сзади донёсся вопль Претича:
– Не упустите их! Убейте! Убейте!
Стребляне с треском ломились следом, яростно крича.
Они были совсем близко, и Вишена, чувствуя, как теряет силы, уже слышал за спиной их хриплые голоса, когда ему наперерез бросился почти голый человек, горячо зашептав по варяжски: «Сюда, здесь есть укрытие». И увлёк его за собой.
Они втроём рухнули в вонючую нору, пропахшую волчьим выводком, а погоня пронеслась над самыми их головами.
После этого наверху начало происходить что то странное.
Сначала стребляне, поняв, что беглецы затаились неподалёку, зажгли факелы и начали шарить вокруг. Потом послышался медвежий рёв, словно сотни медведей окружили это место, и стребляне начали выкрикивать свои заклинания и стрелять из луков.
Осторожно выглянув из убежища, Вишена различил среди стволов какие то неясные тени, пляшущие в отблесках факелов и стреблян, сбившихся в кучу, ощетинившуюся копьями. Они медленно пятились назад к каменному полю, громко призывая Мать Рысь.
Вишена съехал обратно на дно норы и вопросительно уставился на спасителя.
Тот поспешил сказать:
– Я из народа чудь. Был рабом, но бежал сегодня из Дорогобужа.
– О Один Всемогущий, – с трудом выговорил Эйнар, стараясь казаться бодрым. – Ты, коварный Вишена, убеждал меня, что тут места пустынные и безлюдные, а здесь народу словно на торге в Страйборге. Под каждым кустом по человеку.
Вишена тихо рассмеялся и сжал в кулаке янтарный оберег…

Глава 3. Гон следа

Крупы лошадей были влажными от пота и утреннего тумана.
Украшенная металлическими бляхами сбруя мерно позвякивала в такт гулким ударам множества подкованных копыт об утоптанную землю.
Некоторые всадники дремали в сёдлах, отпустив поводья и закинув за спину узкие каплеобразные щиты, на которых по красному полю были грубо намалёваны хищные птицы с головами медведей.
Ветви деревьев и кустов, обступивших узкую тропу, задевали торбы, притороченные к седлам, панцири из толстой воловьей кожи и грубые пеньки с вплетёнными железными кольцами и пластинами, сбрасывали росу на узловатые палицы, узкие топоры на длинных топорищах, шипастые кистени, длинные мечи, копья с тяжёлыми наконечниками, связки сулиц и оперения стрел.
Всадники растянулись на две сотни шагов.
За ними ехали две нудно скрипящие подводы, на которых поверх припасов спали с храпом и присвистом люди в холщовых рубахах, в обнимку кто с дубиной, кто с заточенным колом с обожжённым на костре остриём.
Возницы хлестали волов и ругались сквозь зубы, когда сонные животные пытались на ходу рвать сочную рослую траву.
Рядом с повозками плёлся тщедушный человек, весь забрызганный чёрным, с лоханью у живота, и время от времени лыковой кистью плескал чёрный дёготь то за одно, то за другое колесо повозок, на оси колёс.
Впереди, обогнав всех на полсотни шагов, двигался дозор.
Широкоплечие, рослые всадники настороженно всматривались в туман, вслушивались в шорохи, тихо переговаривались:
– Я понимаю, раз стребляне отказались платить виру и зарезали Кадуя, их нужно карать, но зачем Стовов выбрал такое время? Слышишь меня, Телей?
– Да, Тороп, странно. Брусника созрела, значит, пора овёс снимать. А мы вместо этого след гоним. Подождали бы до осени. Или нужно было в месяц сечень ударить. – Похлопав коня между ушами, Телей добавил: – Это всё Решма воду мутит. А князь с Шинком его слушают.
– Глупые стребляне, – сделав вид, что не слышал суждения о Решме, сказал Тороп. – Дань то была совсем малая. Всего одна чёрная куница с дыма. У них охотники зараз из облавы по десятку, наверное, приносят. Зато князь помог бы им с Ятвягой Полоцким уговориться.
– Да чего им Ятвяга. Он раз в году наскочит, так они скарб соберут, жито в ямы попрячут и со своей скотиной уйдут за Волотово болото. Ищи их. А там места дремучие. Лешие там, говорят, на каждом суку сидят. – Телей потрогал оберег из медвежьих клыков на шее, проверяя, на месте ли. – Слушай, а что же это было? Вчера на ночь встали?
– Решма говорил, что это планида Тумак летала над лесом. Её Стрибог послал, разгневанный на стреблян за кудесника. – Тороп, натянув повод, остановил коня и, перегнувшись вперёд, через его шею потыкал копьём листву на тропе. – Чего то мне не нравится это место. Земля будто свежетронутая.
– Вечно ты страхами полон. Стребляне, проведав, что Стовов идёт, зажгли свои тревожные костры и, обмочившись в штаны, ушли за Волотово болото. – Телей решительно тронул коня и, объехав Торопа, оказался меж двух старых ясеней. – Я помню, когда в прошлый месяц травень на Водопол…
Договорить он не успел.
Сплетённые ивовые прутья, присыпанные землёй и прошлогодними листьями, провалились, и над лесом раздалось истошное ржание коня и вопль человека, напоровшихся на дне медвежьей ямы на остро заточенные колья.
Телей некоторое время был ещё жив.
Истекающий кровью, он хватал руками кол, насквозь пробивший его живот, хрипел и силился поднять голову вверх к небу.
Когда к краю ловушки подскакали Стовов и Решма, бьющийся в конвульсиях конь прервал его мучения, ударом копыта разбив голову.
– Проклятые сыроеды! Трусливые черви! – заскрежетал зубами Стовов, заглядывая в забрызганную кровью яму. – За каждого своего мечника я буду закапывать их живьём! Ну, чего уставился, Тороп? Вперёд! – Он вздыбил коня. – А Телея давайте хороните теперь…
Тороп шарахнулся дальше по тропе, освободил князю объезд и тут же натолкнулся на плотный завал из толстенных стволов:
– Засека, дальше пути нет!
– Берите топоры, рубите, растаскивайте, кидайте в яму! – привстав в стременах, закричал Стовов. – Живее!
Воины сгрудились в кучу, унимая коней, которые не давали возможности смердам и рабам, спрыгнувшим с повозок, подойти к завалу.
– Ну и бестолковая же у тебя челядь, Стовов, – тихо сказал Решма, глядя, как суетятся на одном месте люди князя. – Морока с ними! Пожалел золота, не нанял варягов. И что? Теперь воюй с этими смердами. Их только в могиле жечь. Куда дел те гривны, что я на Водопол привозил? Затырил?
– Ну почему смердами? Вот Шинок, опытный воевода, опять же трое варягов Сигун, Ацур и Борн, – стараясь скрыть смущение, ответил князь.
Решма ответил острым взглядом глубоких, пугающих глаз. Князь старался лишний раз не глядеть ему в лицо… хотя что тут особенного? Маленький впалый рот, громадный, начинающийся между бровями нос, высокий лоб.
Решма потрогал гладковыбритый подбородок и обернулся к Шинку, дородному старику, орущему на смердов и рабов:
– Воевода, отправь лазутчиков к Стоходу. Пусть осмотрят всё у брода. Я чую, что там нас уже ждут.
Шинок тряхнул длинной бородой:
– Хорошо. Эй! Ломонос и Скавыка, сюда!
Затюкали топоры, затрещали ветки.
Распрягли волов, накинув им на рога петли, начали растаскивать стволы и крупные сучья. Туман уже рассеялся, и сквозь кроны деревьев теперь просматривалось серое небо, затянутое облаками.
Несколько крупных, чёрных как смоль воронов кружились над завалом.
Где то совсем недалеко что то завывало, тоскливо и жутко.
– Говорили мне волхи в Каменной Ладоге, отложить нужно поход, в куриной печени червоточины, трава тирлич тонет в козьем молоке, Плакун камень не теплеет от огня. – Князь завернулся в плащ. – Может, отложим поход? Сдался тебе этот кудесник с Медведь горы…
– Мне он нужен. Живой или мёртвый. Лучше мёртвый, – сказал Решма, и его лицо сделалось каменным. – Мне нужна эта земля. Стовов, нужна. Если ты не возьмешь её, клянусь, я найму варягов или ланов и сам сломаю стреблян.
– Я… – Стовов замялся.
В который раз этот странный Решма, назвавшийся купцом, ходившим в Царьград и далеко на Восток, в землю гуннов, говорил с ним так.
Князь оглянулся, не слышит ли их кто нибудь из челяди.
Нет, все заняты завалом.
Он, Стовов, перед ним все трепещут… а Решму приблизил к себе настолько, что волхи Каменной Ладоги предрекли проклятие Даждьбога… Он слушает все его советы, похожие на приказы. Иногда Стовову хотелось задушить, располовинить его ударом меча, но, когда крик уже был готов вырваться из мощной глотки, а рука хваталась за меч, язык прилипал к нёбу, а тело обессилевало.
Он был явно кудесник, этот купец из Дорогобужа.
Опасный, сильный, богатый.
– Планида Тумак висит над твоей головой, Стовов. Не гневи посланца Хорса, – ухмыльнулся Решма и двинул коня к готовому проходу в засеку, к которому вернулись, тяжело дыша, Ломонос и Скавыка:
– Стреблян у Трёх Дубов нет.
– Нашли их сторожевое гнездо на сосне, с углями от тревожного костра. Брод свободен.
– Нам сопутствует удача. Даждьбог получил хорошие подарки и лишил стреблян мужества. Они не защищают свои засеки и брод! – проревел Шинок и, пустив коня рысью, двинул дальше, призывая остальных: – За мной!
Десяток воинов, уже сидевших в седлах, последовали за ним.
– Я иду сразу на Дорогобуж, князь. Ещё до заката голова Ори Стреблянина будет насажена на копьё! – крикнул он напоследок.
– Сброд, а не дружина, – невесело улыбнулся Решма и отъехал в сторону, пропуская к неглубокой свежевырытой могиле двоих рабов, несущих тело Телея.
Рабы опустили тело в могилу, положив сверху меч, щит, горшочек с мёдом и мешочек овса, запасные мягкие сапоги, моток верёвки и глиняную плошку с топлёным жиром и фитилем, для освещения пути в царство мёртвых.
Затем могила была засыпана и привалена несколькими крупными камнями, для того чтобы дикие звери не смогли её разорить.
К полудню, потеряв ещё двух воинов в медвежьих ямах и лишившись пары волов, поломавших ноги на крутом спуске, дружина Стовова вышла к броду через Стоход у Трёх Дубов.
Широкая, полноводная река, способная пропустить через себя три гружёные ладьи, идущие бок о бок, в этом месте круто поворачивала на запад, образуя широкую излучину, и резко мелела.
Сквозь два локтя прозрачной воды просматривалось каменистое дно, поросшее длинными водорослями, которые шевелились по змеиному и тянулись вслед убегающей волне.
Плотва и форель шарахались среди этих водных растений, спасаясь от щук, вылетающих на мелководье из под застрявших в омуте рядом с противоположным берегом коряг.
Тут же весело играли две сытые выдры: валялись в песке, ныряя и гоняясь друг за другом.
Осмотрев старые следы, ведущие им навстречу, первые трое воинов въехали в воду.
Выдры прекратили забавы и исчезли.
Рыба поспешила расступиться перед копытами лошадей.
Один из воинов извлёк из перемётной сумы двух откормленных куропаток и швырнул в реку:
– Шоно, шоно, гилтвек! Водяной Дед, пропусти нас через реку!
Отряд начал медленно входить в Стоход, удерживая лошадей от питья, так как предстоял ещё трудный путь по холмам и оврагам, резвость могла понадобиться.
Когда первые три всадника достигли бревна, вкопанного посередине, с грубо вырезанным изображением рысиной головы, из прибрежных кустов вылетела первая стрела.
Она угодила в шею коню, и тот, встав на дыбы и рухнув на бок, придавил всадника и взметнул фонтан радужных брызг.
Вторая стрела, а за ней третья упали уже в воду.
– Засада… Сбейте их! – крикнул Стовов, придерживая коня. – Сбейте засаду!
Пятеро воинов, возглавляемые варягом Ацуром, рванулись на помощь двум своим товарищам и были встречены роем стрел и сулиц и градом камней. Со щитами, утыканными короткими стрелами на хромающих и залитых кровью лошадях, они отступили, потеряв ещё двоих.
Теперь уже враг был виден и слышен. Противоположный берег наполнился воющими и гикающими косматыми людьми в звериных шкурах. Они скалили зубы и победно трясли оружием, продолжая изредка пускать стрелы и камни из пращей.
Из толпы стреблян вышел воин в волчьей шкуре и, опёршись на меч, крикнул:
– Я, Оря Стреблянин, со мной мой брат Полок! Кто ты и по какому праву нарушил границы нашей земли? Почему пришёл как тать, тайно, со многими мечниками? Поворачивай назад, или мы вас всех перебьём!
– Я Стовов, владыка Каменной Ладоги и земель от Лющика до Лисьего брода! Со мной Решма, торговый человек. Мы идём в Дорогобуж и в Буйце, получить виру за убитого вирника Рыса и его людей! А потом мы хотим торговать. У нас много тканей, жита и железа! Топоры, серпы, наральники, рожны. И ещё много всего!
– Нам ничего вашего не надо. Мы вам не верим, уходите или с вами будет то же, что и с ними! – Оря сделал знак рукой, и из кустов вынесли острогу, на которой была насажена голова со слипшейся от крови седой бородой.
– Шинок… Вот звери какие… – выдохнули на другом берегу.
– Старый дурак, всю жизнь прожил в лесах и не знал, как воевать с варварами! – процедил сквозь зубы Решма. – Что скажешь, князь? Вырезали твоих молодцов!
Стовов посерел лицом, глядя, как стребляне снимают с остроги свой страшный трофей и презрительно швыряют его в реку.
Голова воеводы стукнулась о столб Матери Рыси и, булькая, ушла в воду.
– Оря, выходи на поединок, я выпущу тебе кишки, клянусь молниями Перуна! – крикнул Стовов и со звоном вытащил из ножен меч.
– Слезь с коня, жалкий трус! Тебя ждёт Полок, сын Малка, – последовал ответ, и в воду вошёл могучий воин с длинной острогой в руках.
– Хорошо, кособрюхие, трусливые черви! Я иду. – Стовов двинул коня вперёд, будто нехотя.
Подъезжая к столбу Матери Рыси, он уже почти перекинул через круп коня правую ногу, слезая, но вдруг бросил коня вперёд и на всём скаку обрушил меч на Полока, едва успевшего поднять над головой древко остроги.
Стальное лезвие разрубило древко и развалило стреблянина от шеи до пояса.

 

– Хорошо. Но договариваться всегда дешевле… – удовлетворённо сказал Решма, едва успевая посторониться, чтобы пропустить вперёд мечников, которые, в отличие от остолбеневших стреблян, именно такого развития событий и ожидали, потому что верили в находчивость своего князя.
С гиканьем и свистом, под надрывный вой рога, всадники, разбросав в стороны воды Стохода, преодолели брод и врубились в лесное воинство.
Бросив копья с насаженными на них телами, дружинники неистово секли направо и налево, забрызгивая себя и лошадей вражеской кровью.
Княжеские пешцы добивали раненых и тут же шарили по сумам и запазухам убитых.
– Убейте Орю! Убейте кособрюхого! – перекрывая шум сечи, кричал Стовов, подминая конём стреблян, но Оря, окружённый плотным кольцом своих сородичей, быстро отходил по тропе в глубь леса.
– Ты дорого мне заплатишь за это, Стовов, клянусь Рысью! – кричал в ответ Оря. А когда тропа стала такой узкой, что на ней не могли разъехаться и два всадника, он пронзительно пропел сойкой, и стребляне мгновенно исчезли в зарослях, словно пролитая вода на сухой песок.
Пешцы бросились за ними, понукаемые князем, но вскоре лес огласился душераздирающими криками.
Из чащи не вернулся ни один.
Решма, расталкивая возбуждённых дружинников, подъехал к Стовову:
– Кони бегут по тропам быстрее, чем стребляне по лесу, на Дорогобуж!
– На Дорогобуж! – Стовов вздыбил взмыленного коня, ветер подхватил его изодранный плащ. – Борн, возьми пять воев, подбери раненых и иди в Ладогу, поднимай и веди сюда малую дружину! Мы их вырежем всех, клянусь Перуном!
Варяг Борн важно кивнул и начал тыкать пальцем в дружинников, набирая отряд.
– Правильно ли решение послать Борна? У Ори будет хороший шанс пополнить собрание голов. – Решма едва успел пригнуться.
Несколько стрел вылетели из листвы и попали в цель.
Стребляне вернулись.
Захрипели раненые лошади, кулями повалились на землю мечники, утыканные стрелами и сулицами.
В какое то мгновение отряд победителей, расслабившихся от ощущения победы, уменьшился вдвое.
– На Дорогобуж! – Решма ударил пятками в бока и помчался вперёд по тропе.
Стовов, изрыгая проклятия, последовал за ним.
Мечники в смятении бросились следом. Их провожали свистящие стрелы и сотня ненавидящих глаз.
Когда Оря Стреблянин вышел на тропу, заваленную телами, он упал на колени и поднял руки к небу:
– О Даждьбог, Стрибог, Велес и Мать Рысь, заклинаю вас духами земными и подземными! Защитите детей и жён наших, и да будет так! – Он припал горящим, рассечённым лбом к земле, которая ещё дрожала от ударов копыт, бессильно закрыл затылок руками и завыл, протяжно и горестно.
Укрытый своей звериной шкурой, он был похож на умирающего от ран старого волка, поющего последнюю песню.
Стребляне скорбно стояли вокруг него, неподвижные и немые, и только один раз они взволнованно зашептались, когда на реке, около столба Матери Рыси из воды поднялось нечто бесформенное, косматое и громадное и рухнуло обратно, словно внизу было не два локтя воды, а бездонный омут.

Глава 4. Медведь гора

Чудин Искусеви вернулся в заброшенное волчье логово, когда над лесом безраздельно царствовала ночь и лесные духи.
Он принес вяленого мяса, полную тыквенную флягу воды и тёплые овсяные лепешки.
В поспешно брошенном стреблянском лагере он прихватил ещё несколько десятков неплохих стрел с гусиным оперением и пару тугих ореховых луков, усиленных дубовыми накладками.
– Волки. Очень много волков вокруг. Странно для такой безлунной ночи. – Он искусно высек искру железным кресалом и с первой попытки запалил небольшую пригоршню сухих листьев, а от неё тонкую сосновую ветку. – Что то непонятное происходит в лесу. Стребляне просто так не покинули бы стоянку и не прекратили наших поисков. Я знаю Претича, того змеиного сына с двузубой рогатиной. Отчаянный смельчак. Он просто так не ушёл бы. – Искусеви при тусклом свете лучины осмотрел раны Эйнара: зазубренные железные наконечники двух стрел прочно вцепились в кровоточащее мясо чуть выше колена. – Сейчас я промою рану и постараюсь остановить кровь. Когда мышцы оправятся от удара и расслабятся и в ране наберётся немного сукровицы и гноя, можно попробовать надрезать кожу и вытащить наконечники. Мне кажется, они не смазаны ядом, хвала Тролльхьярин, стребляне в этом году не успели собрать траву колюку, а змеиного яда у Рагдая им получить не удалось. Они с Рагдаем в ссоре.
– О Один Всемогущий, лучше бы ты, чудин, не говорил про яды, мне вдруг сделалось гораздо хуже! – расстроенно заёрзал на боку Эйнар. – Я помню, как Тюра отравила на пиру свою служанку Флетегрет за то, что та переспала с её любимым дружинником Остаром. Какое зелёное лицо было у Флетегрет! Бр р р р…
– А что сталось с Остаром? – неожиданно заинтересовался этой историей Вишена. Он пробовал тетиву из оленьих жил на стреблянском луке и, оставшись довольным, положил его рядом.
– Что с ним станется, с Остаром. Он берсерк. Зная, что его ждёт та же участь, в ту ночь подбил на побег троих дружинников, прихватил пятерых рабов Гердрика и на его ладье ушёл в Треннелаг, к конунгу Гелану, который на следующий год собирался идти на Миклгард с большой дружиной. – Эйнар мечтательно закатил глаза. – Тюра – младшая дочь Гердрика. Глупец этот Остар, что спутался с Флетегрет, мог бы после смерти Гердрика стать конунгом в Страйборге, иметь большую дружину, самую большую во всей Ранрикии.
– А дальше? – Вишена поближе придвинулся к Эйнару, который отчего то перешёл на шёпот.
– Что я тебе, скальд? А где тогда рог? – притворно рассердился Эйнар, однако продолжал: – Гердрик послал в погоню своего брата Эддли, а сам с горя пошёл зимой на кельтов, и неожиданно очень удачно. Взял много золота и рабов. А Эддли в этот момент гонялся вокруг Гетланда за конунгом Геланом и Остаром или наоборот и чуть не подох без пресной воды. Разозлённый тем, что вместо добычи ему досталась его же ладья с обрубленной башкой, он встретил Гердрика в Страйборге и убил. Двое дружинников Гердрика спасли его золото и пообещали умирающему конунгу вернуть его Тюре и Хельге, когда из Хельгеланна приедет старший брат Олаф и установит в Страйборге порядок.
– Какая красивая сага! – растрогался Вишена. – Да ты, Эйнар, настоящий скальд.
– Ну и дубина же ты, Вишена! – расхохотался Эйнар. – Эти два дружинника с чужим золотом на горбу были Вишена Стреблянин и Эйнар Рось! Ты же сам был на том пиру, где отравили служанку Флетегрет, а потом сам ходил с Гердриком на кельтов. А с Остаром берсерком дружки попойщики были и вместе не раз бывали на женской половине!
– А а… То то, я смотрю, имена такие знакомые и события. Вот, думаю, всё как в жизни. А это про нас, – разочарованно протянул Вишена.
Он уже насытился мясом и лепёшками и то и дело тёр кулаками слипающиеся глаза.
– Я вот что хочу сказать. – Искусеви закончил промывать ногу Эйнара, осторожно вытащил из раны торчащие обломки стрел и наложил жгут. – Претич обязательно вернётся мстить за своих утром, когда рассветёт и можно будет читать следы. Он найдёт нас. Нужно уходить отсюда как можно дальше, пройти по ручью, сколько сможем, пока в холодной воде не занемеют ступни. Потом нужно идти в лес Спирк, где можно построить хижину и подлечить раны. Потом я могу отвести вас в землю Маарахвас, где живёт мой род. Оттуда вы сможете следующим летом вернуться в Свеаланд.
– Нам не нужно в Свеаланд. Нам нужно в Страйборг, что в Ранрикии, или в Полтеск, к князю Ятвяге, – хмуро сказал Эйнар.
– Забудь теперь про Полоцк, Эйнар. Пока мы не найдём то, что потеряли у Журчащего Крапа, мы отсюда не уйдём, – ответил Вишена и начал заворачивать в кусок холстины остатки трапезы. – Чудин прав, отсюда нужно уйти. А там посмотрим. Да поможет нам Фрейр заступник!
– Если вы знаете какие нибудь заклинания против оборотней, сотворите их. А если не знаете, сожмите покрепче свои обереги потому, что стребляне ушли не сами, их принудили к этому, – сказал Искусеви, зачарованно глядя на догорающую лучину. – Я видел вокруг множество медвежьих и волчьих следов. Медведи не козы, чтобы ходить стадом, а волки не собаки, чтобы вокруг них выплясывать.
– А может, лучше переждём шабаш? – неуверенно предложил Эйнар, но Вишена уже решительно выволакивал его из логова. – О Один Всемогущий, спаси и сохрани!
В кромешной тьме они двинулись на шум ручья.
Вокруг непрерывно что то ухало, летало над головой, обдавая лица холодными волнами ночного воздуха, неподалёку под чем то тяжёлым трещал валежник и повсеместно слышался неясный шорох, словно несметное множество зверей резвилось в брачном танце.
Не пела ни одна ночная птица, не звенели насекомые, не квакали жабы, только где то вдали у Волотова болота тоскливо и жутко выл волк да высоко в ветвях испуганно шипела рысь.
– Да будь оно проклято, это золото, вместе с Гердриком и всем Страйборгом, – скрипел зубами Эйнар, опираясь на плечо Вишены. – Чтоб я ещё хоть раз забрёл в Гардарику?! Да тут ни одного города, наверное, нет, только становища…
– Не скрипи так зубами, Эйнар, волков распугаешь.
– Шутник, ты, Вишена, как я погляжу. Сам то, небось, уже все штаны обмочил.
– Проклятье! – Искусеви прислушался. – Идём на звук ручья, а уклон постоянно вверх.
– Ну и что? – подал голос Эйнар. – Значит, ручей за этим холмом.
– Здесь, за Каменным полем, нет высоких крутых холмов, таких как этот. Только Медведь гора.
– Один Справедливый, опять медведи? – Эйнар шумно выдохнул. – Я говорил, что нужно было отлежаться в норе, а не идти со слепым проводником в полной тьме. Эй, Вишена, куда ты меня притащил?
– Быстрее назад! – Искусеви развернулся и поспешно зашагал вниз по склону. – Проклятье! Здесь не было этой засеки, только что тут проходили! – Он перешагнул через несколько поваленных деревьев, переплетённых своими сучьями, и протянул руки, готовясь принять раненого. Вишена сгрёб Эйнара, и в этот момент лес до мельчайшего листика, до последней былинки осветился ослепительно белым заревом, которое начало медленно опускаться где то около Лисьего брода.
Неясный гул возник и пропал.
– Планида Тумак, о которой пел убогий Лочко! Опять! – Искусеви благоговейно посмотрел на зарево и отчего то улыбнулся.
Вишена, застыв как изваяние, глядел совершенно в другую сторону, туда, где среди гигантских валунов, почти на самой вершине холма, стояли три высоких человека. Тот, что был в длинной белой рубахе, с посохом, держал на поводу приземистую, широкогрудую собаку, которая скалила длинные белые клыки на оседающее зарево.
Люди на холме смотрели в сторону Лисьего брода, не обращая внимания на неожиданных гостей.
– Один Справедливый посылает нам удачу! Погляди: вот кто увёл наше золото! – еле удержался от крика Вишена и, уложив Эйнара на землю, вытащил меч. – Ну одного то я точно зацеплю! Эйнар, бери лук и держи их на прицеле! Чудь! Очнись, помоги, за мной!
Зарево догорало.
Незнакомцы уже заметили Вишену и его спутников, но удивления не было на их лицах.
Собака угрожающе зарычала, сверкая круглыми глазами, и встала на задние лапы, пытаясь сорваться с повода.
– Остынь, Люток, это те люди, что предупредили нас о нападении вероломных стреблян.
– Стой! Это кудесник Рагдай! – закричал Искусеви, пытаясь удержать варяга за подол рубахи, но Вишена пнул его ногой в живот и потряс мечом:
– Это тот старый вор, что увёл наше золото!
Спутники Рагдая вытащили мечи и выступили вперёд.
Они оба были в длинных, до колен, кольчугах, головы их прикрывали металлические шишаки.
Вишена несколько замедлил шаг, раздумывая, как подступиться к этим воинам, когда услышал спокойный голос:
– Твоё золото лежит там, где ты его зарыл. Оно в безопасности. Опусти оружие и следуй за мной. Я должен тебя отблагодарить. – Рагдай улыбнулся. Вишена видел широкое лицо, обрамлённое короткой рыжей бородой, глубоко посаженные светлые глаза, длинный нос с горбинкой, высокий шишковатый лоб.
Он смотрел на Рагдая, чувствуя, как невольно опускается меч.
– Никто не сможет упрекнуть Вишену Стреблянина в трусости! Пусть сначала твои телохранители спрячут оружие!
– Верник, Креп, опустите клинки. Вишена, следуй за мной, тебе и твоим товарищам ничего не угрожает. – Кудесник повернулся и вошёл в расщелину между валунами.
Собака, оглядываясь, последовала за ним.
Верник и Креп сняли шишаки, обнажив совсем юные лица, и начали спускаться к Эйнару, намереваясь помочь, но Вишена буркнул:
– Я сам, – и грозно нахмурился.
В просторной пещере, куда Вишена внёс Эйнара, по стенам горели пеньковые фитили, плавающие в глиняных плошках со свиным жиром, стояли грубо сколоченные подставки с пыльными фолиантами, сосуды из серебра, золота, глины и прозрачного горного хрусталя, хранившие разноцветные порошки, жидкости, камни.
Под каменным потолком висели гирлянды трав, кореньев, змеиных шкур, а также связки распиленных оленьих, лосиных и турьих рогов, копыт лошадей, зубров, медвежьих когтей.
Перед ещё не остывшим кузнечным горном с наковальней располагались сиденья, украшенные грубой резьбой, большой стол с остатками умеренной трапезы, широкая лавка, застеленная потёртыми шкурами.
Справа, в неглубокой выемке пола, лежала груда замысловатых инструментов, куски руды, странно блестящих металлов, горка древесного угля, штабель берёзовых и сосновых поленьев.
Слева от горна виднелась массивная дубовая дверь, усиленная железными полосами, рядом была ещё одна дверь, поменьше. Она была приоткрыта. За ней был виден короткий коридор и ещё одна пещера, еле освещённая плошками.
– Опасаясь вероломства стреблян, мне пришлось перебраться в свою мастерскую, – сказал Рагдай, усаживаясь около небольшого очага, дым из которого уходил в трещины между камнями свода. – Это место прекрасно подходит для работы, но совершенно непригодно для житья. К тому же несколько тревожит близость к мёртвым, покоящимся в этом холме, которыми кто то в последнее время стал сильно интересоваться.
– Ты рано испугаешь гостей, Рагдай, – звучным, певучим голосом сказал Верник и, подойдя к невысокому круглому ограждению из камней, бросил внутрь деревянное ведро на верёвке. Это был колодец. Эйнар успел дважды загнуть пальцы на руках, прежде чем ведро достигло воды.
– Ты недооцениваешь их, Верник. Их не так то просто испугать, – улыбнулся кудесник и жестом указал гостям на стол. – Подкрепитесь, после такой ночки нужно хорошенько поесть и отдохнуть. Ешьте, а Верник тем временем приготовит целительную мазь.
– Да отблагодарят тебя боги за гостеприимство, – ответил Вишена, усаживая за стол Эйнара и усаживаясь сам. – Но расскажи нам о себе хоть немного! Кто ты, почему живёшь в этой глуши, отчего не ладишь со стреблянами и почему не едешь в Миклгард, где привечают книжников? – Вишена помедлил и добавил: – И где наше золото!
– Правильно, я должен многое объяснить, тем более у меня есть кое какие мысли о вашем пути, – ответил Рагдай, наблюдая, как руки Вишены и Эйнара вцепляются в жирного рябчика и разрывают его на аппетитные куски. – Сначала о золоте, которое находится не очень далеко отсюда: на берегу ручья, рядом с Кавыч камнем, на самой границе Стреблянской земли. Оно на месте. Скоро вы сможете в этом убедиться. Я случайно застал вас, у меня там были дела.
– Странные, должно быть, дела в такой глуши, клянусь Одином, – давясь рябчиком и горстями клюквы, проворчал Эйнар.
– Теперь немного обо мне. Когда то давно, когда стребляне только обживались на этих землях, сюда пришло ещё одно большое племя – с Востока, из за пологих гор Алатырь и Урай. Они знали железо, огненное зелье, даже помнили песни о незапамятных временах, когда с Севера ползли Ледяные горы и реки разливались до небес. Стребляне звали их роци. – Рагдай сделал знак Вернику, чтобы тот добавил в целительную мазь для Эйнара ещё какого то порошка. – Они были очень высоки ростом и умели видеть знамения в движениях планет. В одной междоусобной стычке большая часть их погибла. Оставшиеся в живых похоронили мёртвых в холме, на котором когда то пировали великаны…
Вскоре после этого одна стреблянская женщина родила двух мальчиков, которых волхи признали чужаками и хотели убить, но мать ночью бежала из селения и спустилась с ними на плоту по Стоходу и дальше, до самого моря. Она долго скиталась, прежде чем попала в Миклгард. Там она попала в рабство и вскоре умерла. Оба её уже повзрослевших сына стали воинами императора Маврикия. Один из них погиб при осаде Фессалоник, а другой, отличившись во Фракийских походах, стал начальником конного отряда телохранителей императора. Когда Маврикия казнила чернь, погибла и вся его охрана. Но у начальника отряда телохранителей был единственный сын, которого спас и взял на воспитание книжник Борисфен. Этот мальчик спустя годы оказался здесь, совершенствуя свои знания и желая принести пользу на земле своих предков. И, так или иначе, кое что ему удалось сделать…
Вишена кивнул, отставляя в сторону опустошённый кубок, вытер с бороды остатки хмельного мёда:
– Значит, ты и есть тот мальчик, судьба которого знала такие испытания, так, Рагдай?
– Ты догадливый, Вишена. Это он и есть, – отозвался Эйнар, лицо которого разгладилось, после того как Верник наложил на его рану повязку, пропитанную снадобьем.
– Завтра Верник вынет наконечники из раны, и ты к вечеру сможешь ходить, – сказал Креп и похлопал Эйнара по плечу.
– Ну а я Вишена Стреблянин, единственный сын Сной из Сурожа. Со мной Эйнар Рось из Ранрикии и Искусеви из Маарахваса… – начал Вишена, выискивая глазами, что бы ещё такого отведать из еды.
– Не нужно рассказывать твою историю, я её знаю. Закапывая золото конунга Гердрика у Кавыч камня, вы так орали друг на друга, что всё мне стало известно. В этом нет нужды, – усмехнулся кудесник. – Вы с Эйнаром очень шумные, настоящие берсерки. Благодаря тому, что вы сшиблись на каменном поле с Претичем, он не застал нас врасплох, когда мы были в нижней галерее. Мы услышали этот бой. Теперь я хочу отблагодарить вас. Креп, принеси подарки.
– Ты льстишь нам, кудесник. Мы не берсерки, мы просто викинги!
Креп скрылся за дверью и вскоре вернулся, неся в руках два добротных меча с продольными разжелобками:
– Эти мечи изготовлены до того, как стребляне пришли к Стоходу. Очень давно.
– Да ладно. На них нет ни одного ржавого изъяна, – ответил Эйнар, рассматривая рукоять в виде двух орлиных голов, глядящих в разные стороны. – Хороши мечи. Обвернём рукояти сырой кожей, и всё, даже грани доводить не нужно. Острые.
– Это действительно хорошие мечи. Древние мечи из погребения, – сказал Рагдай. – Они сделаны из небесного железа, падающего иногда на землю в виде огненных звёзд. Если к этому железу добавить несколько редких металлов и правильно обработать, оно никогда не будет ржаветь. Это сплав.

 

Вишена взял меч и плашмя ударил им об пол.
Высокий звон наполнил пещеру.
– Да, я однажды видел такое оружие в Свейской земле. Это хорошая сталь. Мы благодарны тебе, Рагдай, клянусь Фрейром, это прекрасное оружие. Но это слишком высокая плата за нашу скромную услугу. И поднятый шум. Мы остаёмся у тебя в долгу, Рагдай.
– Учтивая речь. Она мне по нраву… Хорошо. Ладно… Я рад, что мечи вам понравились. Вашему осторожному товарищу я потом тоже что нибудь подберу. Попроще… – улыбаясь, сказал Рагдай и жестом пригласил Искусеви подсесть к столу.
Но тот усиленно замотал головой и указал на остатки еды, захваченной им в стреблянском лагере, которую он сейчас и разложил на своих коленях.
– Теперь о главном. Звёзды привели нас сюда и сделали так, что мы встретились именно тогда, когда мне необходима помощь, – скорбно склонив голову, продолжал Рагдай. – В лесах, лежащих вокруг Медведь горы, некогда успокоившихся, после того как сюда пришли стреблянские племена, началось тревожное движение. Что то ещё, незнакомое мне, появилось в чащах. Я ничего не понимаю, а с лесными жителями теперь не могу общаться. Сбылось предсказание древних рун, и пришла планида Тумак, или змей Валдута, как это называют стребляне.
– О каких жителях леса ты говоришь, кудесник, о стреблянах или чуди белоглазой? – спросил Эйнар, любуясь мечом.
– Нет, варяг, я говорю о духах леса, воздуха и воды, о тех, кто в лесу выше самого высокого дерева, а в поле ниже травы, – сказал Рагдай.
– Тролльхьярин! – вырвалось у Искусеви. – Повелительница леса, храни меня Фрейр!
– Ясно, всякие там лешаки, водяные дедушки, кумахи, кикиморы и оборотни, – кивнул Вишена. – Но что мы то тут можем сделать? Мы бессильны против духов, кумаха проникнет в нас так же легко, как в любого другого. А против земных врагов у тебя есть эти дылды. – Варяг указал на Верника и Крепа и подтолкнул локтем Эйнара.
– Мне нужно, в самое ближайшее время, отправиться к Матери Матерей, вниз по Стоходу, к Урочищу Стуга. Креп должен остаться с Лютоком здесь, охранять гору. В дороге со мной могут приключаться всякие неожиданности, и я хочу, чтобы вы с Эйнаром сопровождали меня, – сказал Рагдай, гладя собаку, которая, услышав своё имя, неслышно подошла к хозяину из своего угла и села рядом.
– О Фрейр Всемогущий, неужели Мать Матерей действительно существует! – воскликнул Искусеви и вскочил на ноги, отчего Люток злобно оскалился и утробно зарычал. – Моя бабка говорила, что если Мать Матерей проведёт руками над головой человека, то он не будет знать болезней и ему всегда будет сопутствовать удача. Кудесник Рагдай, возьми меня с собой!
– А мы с Эйнаром свободные люди, викинги, и идём только туда, куда хотим мы. – Вишена строго глянул на Искусеви, но затем неожиданно развеселился. – Или с тем, кто больше заплатит.
– Я учёл это, Вишена. Вот вам дополнение к мечам из небесной стали… – Рагдай сделал знак, и Креп поставил на стол небольшой глиняный горшок, в котором Вишена обнаружил золотые хорасанские и геджасские дирхемы, а также несколько очень старых, с ладонь, монет, с изображением восьмиконечной звезды, вписанной в круг из цепочки рунических символов.
– Ты меня уговорил, кудесник, – засмеялся Вишена, запуская пальцы в золото. – Эй, Эйнар! Согласен?
Но Эйнар не ответил.
Он блаженно храпел, уронив голову в миску с клюквой.

Глава 5. Мстите за своих

Когда Стовов рукой в кольчужной варьге остановил свой отряд, до земляного вала и частокола Дорогобужа было не более ста шагов.
Решма удовлетворённо кивнул.
Место для остановки было выбрано удачно; тропа делала крутой поворот, и всадники были сейчас скрыты от возможных наблюдателей из за тына густыми зарослями орешника.
Слева и справа лежал возделанный пал, на котором среди ржаных суслонов торчали обугленные пни.
На поле не было ни души.
– Смотри ка, Корогод, стребляне что, суслоны в копны для скирд не вяжут? Так и кидают? Ну, дикие… – тихо сказал один из мечников, повернувшись в седле к своему соседу.
– Дубина ты, Ледень, суслоны погниют или пересохнут. Все вяжут. И стребляне тоже. Это ты дикий… – пробасил Корогод, поигрывая шипастым кистенём на длинной рукояти. – Попрятались они все.
Стовов обернулся, злобно глянул на мечников:
– Ещё слово, головы разобью, клянусь Велесом! Тише давай…
Ледень неосознанно пригнул голову за свой щит и прикусил язык.
Солнце уже коснулось верхушек сосен и расстелило по земле неровные, длинные тени. Вечерняя заря медленно окрашивала слоистые облака на горизонте в пурпурные тона, а на другом краю неба голубой свод быстро синел, показывая первые, ещё неяркие звёзды.
Лошади нетерпеливо перебирали копытами, обёрнутыми от шума в войлочные мешочки, иногда взбрыкивали, раздували бока, пытались сбросить с морд полотняные обвязки и раздражённо заржать.
Мечники, как могли, сдерживали их, подёргивая поводья и выгнутые шеи.
Стовов медлил. Он по прежнему внимательно вслушивался в звуки, доносящиеся из за частокола, при этом лицо его приобретало всё более лисье выражение.
– По моему, они там молятся своей драной кошке, – шепнул он Решме, который уже начал терять терпение. – Они, наверное, уверены, что Оря до сих пор держит брод. Даже сторожу не выставили. Перережем всех. Возьмём логово на копьё и перережем, клянусь молнией Перуна! – Он величественно выпрямился в седле и указал на Ацура с Сигуном. – Переберитесь через тын. Откройте нам ворота.
Варяги нехотя слезли с коней и, придерживая шлемы, мягко пробежали, огибая орешник. Отряд медленно двинулся следом.
Варяги беспрепятственно достигли тына, с силой всадив в него по два своих метательных топора, один над другим, полезли по ним, как по ступеням.
Было слышно, как они с лязгом спрыгнули внутрь укрепления.
Загрохотал падающий засов.
Ворота пошатнулись и рухнули наружу, подняв облако пыли и наполнив окрестности гулким эхом, которое слилось с воинственным воплем дружины, двинувшейся на приступ.
Треща стягом, нахлёстывая коней и надрывая глотки, воины Стовова ворвались в Дорогобуж, но тут же, в недоумении, закружили на небольшом утоптанном пятачке, перед большой избой, сложенной из сажённых бревен:
– Тут нет никого совсем!
– Ушли все и скотину, поди, увели!
– Скавыка, погляди там, в кузне, а этих дедов старых толкай, гони сюда!
Решма, не слезая с коня, угрюмо глядел, как Ацур и Сигун пинками распахивают двери утлых, приземистых строений, светят факелами внутрь, как торопливо спешиваются мечники, навешивая на седла уже ненужные щиты, как Скавыка и Ломонос, гогоча, толкают к князю древками копий стариков в рогатых шапках с бронзовыми бляхами.
Старцы пошли спокойно, продолжая тянуть что то заунывное, время от времени ударяя своими посохами в небольшие бубны:
– Чегир звездой заклинается всяка гадина нечистая… Да уймёт она приворот, оборот всякий и лихое дело… – разобрал Решма их слова и покривился, когда над его ухом, надсаживаясь, вдруг заорал Стовов:
– Тороп, Ледень, Корогод, Жеребило, Шуй! Живо в лес, разведать округу. След найти! – Он был вне себя от ярости; лицо сделалось пунцовым больше обычного – ноздри раздулись. – Проклятье, хитрые змеи, думают схорониться в чаще!
– Мы их найдём, Стовов! – крикнул Корогод, поднимая коня на дыбы. – Всё козье дерьмо со стёжек не соберёшь, гусям клювы не заткнёшь, а примятой травы до утра не распрямишь!
– Ну, волхи стреблянские, челом бьёте или как? Где сородичи укрылись, говорите мне быстро, где ведун Рагдай с выкормышами своими? – пророкотал Стовов, направляя своего коня на стариков.
Один из волхов, сторонясь ярого натиска, приложив руку к груди, ответил:
– Кто ты таков, что нарушил границы нашего мира и, презрев все обычаи, являешься с мечом в жилища наши, прервав жатву и жизнь? Так знай, лихой человек, что кони твои уже вкусили прикрыш травы, а люди твои освещены звездой Маняк. Горе тебе!
– Ах ты, пустобрюхий, князя своего не узнаёшь? – Стовов выудил из за пояса трёххвостую кожаную плеть и что есть силы ударил старика по голове. – Я вам, собачьим детям, такую виру назначу, устанете свои головы отрезать, клянусь Даждьбогом! Не куницей, не белью, головами будете платить!
Упав на одно колено и хватая руками разом вспухшее от удара лицо, волх хрипло крикнул:
– Ты нам не князь, Стовов, мы вольный народ!
– Ах ты, признал меня всё же, сорняк! – Стовов неожиданно и злобно рассмеялся. – Рабское племя! Вольный, значит? Хорошо, когда четыре коня раздерут тебя на части, ты будешь вольным! Эй. Скавыка, приготовь коней. А этих… – Князь указал плетью на двух других волхов. – Укоротить головы!
Скавыка хмыкнул, вытащил меч и начал, примериваясь, поворачивать к старикам своего коня.
– Пусть падёт проклятие на твою голову… Да растерзают когти Матери Рыси твою душу и тело, и Валдута… – Волхи отбросили бубны и подняли тяжёлые посохи, намереваясь защищаться.
Решма, до этого с любопытством наблюдавший, как дружинники, покрякивая, рубят топорами большой, грубый ткацкий станок под соломенным навесом и увлечённо бьют о стену глиняные горшки, плошки, миски, крынки, услышал отчаянные выкрики волхов и подъехал поближе:
– Стовов, эти длиннобородые люди тебе пригодятся. Их можно поменять на Орю и Рагдая. Если Рагдай, конечно, у стреблян, – сказал он.
– Откуда ты знаешь, что они согласятся? – Глаза Стовова свирепо сощурились. – Неплохо бы! Время и людей сбережём, разрази меня гром!
– Почему думаю – долго тебе объяснять. Не ухватываешь ты такие вещи быстро…
– Что? Чего ухватывать быстро… – Князь тупо уставился в спину медленно отъезжающего Решмы и хмыкнул. – Вот голова же у товарина… Эй, Скавыка! Погоди их рубить!
Скавыка в последний момент, окликнутый князем, едва изменил полёт меча и только сшиб клинком рогатую шапку с головы одного из стреблян.
Она, кувыркаясь и бренча, полетела на крышу кузницы и повисла там, на коньке, взирая на Стовова оскаленной рысиной мордой.
Стовов плюнул и, взглянув поверх тына, увидел над лесом, в направлении Лисьего брода, три жирных чёрных дыма, уходящие столбами в меркнущее вечернее небо:
– Проклятый Оря, успел таки упредить всех своих сородичей.
– Нашли, нашли! – вдруг раздалось у кузницы.
Несколько мечников там обступили Ацура, выволакивающего из клети кривляющегося стреблянина в одних изодранных портах.

 

– Кулю, кулю – баба! На, выколи глаза, сын под окошком, свин под лукошком. Пора, что ли? Кто идёт искать? – блаженно заорал стреблянин и, поймав на себе цепкий взгляд обернувшегося Решмы, осёкся.
– Лочко! – удивлённо вскрикнул один из волхов, невзирая на то что ему самому грозила смерть. – Ты почему не ушёл?
Лочко вывернулся от Ацура и начал потешно приплясывать:
– Гуси лебеди летели, через камушки глядели, либо ворох, либо промах, либо на горе сидели!
Решма изумлённо выкатил глаза, но через мгновение снова овладел собой и нарочито равнодушно отвернулся.
– Претич, сын Малка, не ходил бы ты на гору по колдунов и чародеев, а то Валдута змей пожрёт, – крикнул Лочко в спину Решмы и вдруг, упав в пыль, начал кататься, трясясь всем телом и ударяясь затылком.
– Брось его, Ацур, – сказал пожилой мечник, стоящий рядом с варягом. – Не видишь, ушибиха у него. Прогневал, видать, он Кумаху. Не тронь, замараешься только сам.
Когда задымил в ямах семенной овёс, наполняя сумерки сладковатым дымом, послышался конский топот и на двор влетел злой и красный от скачки Ледень, без щита, копья, шелома, на взмыленном коне:
– Стребляне! Много! Там! Шуя подстрелили! – Он неопределённо махнул куда то в лес рукой.
В Дорогобуж, гремя оружием, ворвались следом Тороп, Корогод и Жеребило.
Корогод как стяг держал перед собой шест, с насаженной на него большой носатой головой.
У Торопа через седло свисала темноволосая скулящая баба в длинном, затканном бисером балахоне и лаптях.
– Их там сотни, стреблян… Стовов, князь… Еле ушли от них! – крикнул Корогод, размахивая кистенём, на шипах которого болтались лоскуты чьей то бурой кожи.
– О Перун Всемогущий, так это ж голова варяга Борна! – задохнулся воздухом Стовов, приглядевшись к трофею Корогода.
– Да, Оря начал было собирать пустые головы дураков, а потом решил раздаривать кому попало, – сказал себе под нос Решма.
Пользуясь тем, что никто на него не смотрел, он приблизился к затихшему Лочко и процедил сквозь зубы:
– Какого лешего ты тут остался? Хочешь всё дело загубить, урод…
– Ставить ворота! Готовьтесь к осаде… Разжигать факелы, все на тын! – загремел Стовов. – Недобитый Оря идёт к нам сам!
Перед тем как ворота были восстановлены, в городище влетел ещё один всадник на низкорослой пегой лошади.
Увернувшись от случайной стрелы, выпущенной ему в лицо, всадник спрыгнул с коня и проворно воткнул у ног свой меч:
– Я Кречун, гонец Водополка Тёмного, князя Предславля и Словенца. К купцу Решме!
– Это что ещё за кикимора такая тут прискакала ко мне? – зло спросил Стовов, оглядывая лоскутную рубаху гонца, в прорезе ворота которой что то ярко блеснуло.
– Будь добр, Стовов, не злись… Это наши торговые дела, про товары всё… Клянусь венком Ярилы, – негромко, но твёрдо сказал Решма. – Займись пока Орей со стреблянами. А я со своими займусь…
– Чего? – не расслышал князь, оглушённый теперь возбуждёнными криками своих воинов.
– Гуси лебеди летели, через камушки глядели… – снова затянул Лочко и, пошатываясь, побрёл вдоль тына, у которого редкой цепочкой расположились мечники, уже посылающие в сторону леса стрелу за стрелой.
Там, за тыном, непрерывно гудел рог.
Ответные стрелы с глухим звуком впивались в тын, тыкались в соломенные крыши и землю двора.
Звенели тетивы, ухали, разгибаясь, луки, стрелы прилетали с резким свистом взлохмаченного оперения.
Иногда лес оглашался радостным воем, когда кто то из мечников Стовова кулём падал вниз, с пробитой шеей или головой.
Иногда раздавался яростный рев, когда стрела находила среди листвы стреблянина.
Солнце уже давно село, последняя полоска зари растворялась в ночном небе, а лунный свет не пробивал лесного мрака, окружившего Дорогобуж.
– Они подбираются ближе! Ничего не видно, только попусту тратим стрелы! – кричали мечники.
– Ладно, Кречун. Хватит про парчу и перец, и прочую местную лабуду… Нас уже никто из этих дикарей не слышит, – сказал Решма, немигающими глазами глядя на гудящее пламя костра. – Давай теперь о деле. Натоот!
– Натоот! После неудачи на реке Вожне мы попытались занять Звенящий холм у Перекольска, что в двух переходах от Полтеска, и нам удалось проникнуть внутрь горы. – Кречун запахнул ворот своего рубища, скрывающего тонкую дорогую кольчугу.
Он вдруг поник под ликующим взглядом Решмы.
– Но там было пусто. Хранилище уже давно залито водой, поросло мхами и плесенью. Ни намёка на топливо… Видимо, сработал механизм «мягкой» самоликвидации…
Лицо Решмы сделалось пунцовым, потом серым, потом белым, обычно презрительные глаза округлились, на лбу выступила испарина.
– Не может этого быть. Ты врёшь! Холм звенел. Сам говорил. Там было топливо! – Он схватил Кречуна за плечи и тряхнул так, что у того клацнули зубы.
– Да, звенел, клянусь Натоотваалем, но пусто! – Кречун вдруг разъярился и, стряхнув руки Решмы, сильно толкнул того в грудь. – Прекрати, ягд! Я тебе не варвар… Я составил схему хранилища, тебе перешлют. Судя по всему, резерв топлива находился не так далеко от входа и особо не был защищён… Если бы удалось проникнуть внутрь, думаю, мы бы сумели его взять… Не кипятись… Тут осталось ещё три Звенящих холма: Медведь гора, Морок камень на Упряди и безымянный холм в урочище Стуга, в земле бурундеев. Остальные места: Заморье, северный край Хельгеланна и Свеи – слишком далеки для нас. С имеющимися транспортными возможностями – и вовсе труднодоступны. Не хватит нам для этого времени.
Ну, что онемел? Разрази меня пространство! Ладно. Я отправляюсь на Упрядь, а твоё место тут, ягд Шлокрист. На вот тебе, на подарки, три куна бели. Разруби на гривны и будь настороже. Торча нашего зарезали в середине червеня, на Мокридов день. Заночевал, дурак, на пристани у Жара, а там полно всякой швали с Главного пути собирается. Спящего и порезали. – Кречун, уже успокоившись, вытащил из заплечной сумы три серебряных слитка, завёрнутые в рогожу.
Всучил Решме в руки.
– Ладно, Кречун, не сердись на меня. Нервы… Отыграемся ещё на этом сброде, нахватаются они ещё молний перуновских да своих любимых Валдутиных когтей, или как там у них… О небо, говорю уже почти как они! – Решма глубоко вдохнул дымный воздух, и в его глазах сверкнул отблеск горящих изб.
– А Рагдай этот чего? Так, кажется, зовут этого местного колдуна? – спросил Кречун, сторонясь к стене кузни, чтобы не мешать двум мечникам собирать с земли короткие стреблянские стрелы, валяющиеся или торчащие вокруг, как солома на жнивье.
– Рагдай – единственный человек, кто отважился поселиться на Звенящем холме. Либо это простое совпадение, либо он посвящён в тайну этого места. И в том, и другом случае он может много знать про тайны, которые скрывает гора. К тому же в Медведь горе есть древний могильник, как говорит Лочко, и его ходы могут вести на достаточную глубину, чтобы раскрыть их. – Решма, в задумчивости, помог Кречуну влезть на коня. – Я его захвачу, пожалуй, этого колдуна Рагдая, и произведу дознание, пусть даже придётся для этого вытянуть все его жилы и ногти, из живого. Стой, подожди, а как же ты выберешься из Дорогобужа, ворота же выставлены и открыть их нельзя, кругом стребляне?
– Нужно лучше работать со своим тайным сведуном. Тут есть лаз в тыне. – Кречун криво усмехнулся и указал на Лочко, который с трудом отодвигал два бревна частокола, выдолбленные изнутри для облегчения веса и подвязанные верёвками.
– О Велес Справедливый, так стребляне через него могут ворваться внутрь, это же их ход! – остолбенел Решма. – Нужно поскорее предупредить Стовова!
– Ладно, прощай, воюй… Занимайся тут… Гей! – Кречун ударил коня под бока и, двинув его через образовавшийся проход в тыне, мгновенно скрылся в темноте.
– Летит змей Валдута по небу, а голова его по траве скачет, а другая голова в пожаре плачет! Первенечки, дружончики, цыкень, выкень! – заорал ему вслед Лочко и улыбнулся.
– Стовов, тут тайный ход, его нужно немедленно закрыть и охранять, клянусь венком Ярилы. – Решма застал князя у столба Матери Рыси, который был вкопан в землю за главной избой.
Князь стегал плёткой бабу, привезённую из разведки Торопом.
Тут же сидели на земле стреблянские волхи, что то бормоча и вскидывая к небу старческие руки.
Двое мечников, держащих стреблянку, при каждом ударе отворачивались, оберегая красные лица от неверного удара плети.
– Ну, Лыбедь, одного твоего имени мне мало, – бушевал князь. В его кольчуге застрял наконечник стрелы, а на щеке багровел кровоподтёк – работа стреблянских пращников. – Откуда у Ори столько воев, змея? Сколько их… Запытаю!
– Пришёл Поруха из Камыша, и дядька Орин Добрит с воями… – просипела Лыбедь, и Стовов велел мечникам бросить её и облить водой.
– Что ты говоришь про ход, купец? – обернулся князь к Решме.
– Да так. – Решма уже заметил, что несколько мечников, обратив внимание на орущего Лочко, бегут к лазу. – Я вот что думаю, князь, стребляне не обменяют этих волхов на Орю. Волхов у них много и в Буйце, и в Камыше, а Оря всего один. Не поменяют. – Он покосился на стариков, которые яростно проклинали Лочко, раскрывшего тайный лаз, через который стребляне могли бы неожиданно проникнуть в Дорогобуж.
– Ты так считаешь? – удивился Стовов и приосанился. На фоне горящего селения он выглядел величественно.
– Клянусь молниями Перуна.
– Я тоже так считаю. Я убью их сам. И разрублю, как свиные туши, на мелкие кусочки… – Он вынул меч, простёр руку в сторону тел пяти мечников, убитых в перестрелке на тыне и положенных неподалёку рядком, и сказал, обращаясь к своим людям, устало спускающимся с вала за новыми стрелами: – Мстите, мстите за своих! Шенка, Борна, Телея и Шуя, всех!
Решма отвернулся.
– Нет, погодь, сперва я над ней потешусь! – хрипло заорал за его спиной Ацур. – Кусается, росомаха!
Тут же послышался истошный крик стреблянки.
Решма с досадой закрыл уши ладонями…

Глава 6. Стоход

Проснувшись на следующее утро от яркого солнечного блика, лёгшего на веки, Эйнар слез с лавки и сонно пробрался к столу, а точнее, к кувшину с водой, стоящему на нём.
Подранная медвежья шкура, служившая ему только что постелью, зацепилась за ногу и поволоклась следом, сшибая горшки и связки сушёной травы.
– Проклятая дохлятина, – разозлился Эйнар, пнул шкуру и вдруг осознал, что его раны почти уже не болят и почти уже полностью затянулись. – Ну и дела, клянусь Фрейром. Это колдовство, не иначе!
В пещере было сухо, свежо, пахло хвоей и горячим железом.
Вишена и Искусеви ещё храпели на полатях, в очаге трещал маленький огонь, в своём углу неподвижно сидел Люток, следя глазами за кружащей над его миской одинокой мухой.
– Ну, где твои хозяева? – спросил пса Эйнар, промочив водой горло.
Люток щёлкнул пастью, норовя поймать назойливое насекомое, и, наклонив голову, уставился на варяга стеклянными глазами.
– Ладно ладно, не отвлекайся от охоты, извини. – Эйнар с опаской прошёл мимо громадной собаки и подобрался к узкой щели между гранитными глыбами, через которую пробивалось солнце.
Щель была глубиной в десяток локтей и постепенно расширялась наружу, образуя естественную бойницу.
Через неё просматривался участок леса перед холмом, полоса чёрного дыма над ним, уходящая под облака, и группа людей в вывернутых шкурах, среди россыпи камней, всего в нескольких десятках шагов от пещеры.
Они были вооружены и о чём то возбуждённо совещались, тыча иногда пальцами прямо в то место, где в чреве скалы находился невидимый для них Эйнар.
– Как нога, Эйнар? – В пещеру из неведомого хода неслышно проникли Рагдай и Верник. Оба были в высоких мягких сапогах, шнурованных на всю высоту, и просторных рубахах, скрывающих тонкие кольчуги. Рубахи их были выкрашены травяным соком в тёмно зелёный цвет с жёлтыми разводами.
– Всё зажило на мне, как на волке, – ответил Эйнар, недоумённо рассматривая странную раскраску их одежд. – Там, под холмом, люди, и они, по моему, ополоумели, раз решились поджечь весь лес, где негде будет укрыться от огня.
– Это стребляне, с которыми вы сшиблись вчера на капище, – сказал Верник, вынимая из сумы ощипанную курицу и ловко насаживая её на вертел. – Буди своих друзей, Эйнар. Нужно хорошенько подкрепиться перед нашей дальней дорогой. А на стреблян не обращай особо внимания. Сюда, внутрь холма, может пройти только тот, кто знает, как это можно сделать.
– А куда мы отправляемся? По моему, тут нам всем очень неплохо! – Варяг пожал плечами и, подойдя к полатям, начал трясти Вишену: – Эй, вставай, Один ждёт твоих оправданий!
Вишена оторвал голову от постели и начал растирать ладонями опухшее лицо:
– О, боги, спал я словно на камнях. Всю ночь снилась мне звезда Чегир, выжигающая мои внутренности! – Он соскочил на пол и принял из рук Эйнара кувшин.
– Ты слишком много вчера выпил хмельного, Вишена, – улыбнулся Рагдай.
– Да? Возможно. Зато ты почти не пил. Всё на книги посматривал. – Вишена с опаской потрогал толстые фолианты и стащил за рубаху с полатей Искусеви, который, бормоча, повис на его плечах, продолжая, видимо, досматривать сладкие утренние сны.
– Я! Я пойду в пещеру троллей и заберу их богатства и волшебный кинжал Оннатар, если ты, Эдда, придёшь ко мне и отдашь своё ведьмино тело… – бормотал Искусеви.
– Чудин, твоя Эдда уже пришла! – усмехнулся Эйнар.
– Где? – Искусеви очнулся и стал очумело вертеть головой. – Где я?
– Ты у Одина! И тебя ждёт суровая кара за похищенный Оннатар! – завывая, пропел Эйнар.
Вдоволь натешившись, все принялись поглощать курицу, вяленое лосиное мясо, капусту, лук, сочную молодую редьку, овсяную кашу на кислом козьем молоке с мёдом, брынзу, козий сыр и ржаные лепешки.
В общем, еда была как на пиру у Одина.
– Давно я так вкусно не ел, клянусь стрелами Фрейра! – откидываясь через некоторое время и ковыряя щепкой во рту, сказал Вишена.
– Со вчерашнего вечера. Мне так кажется… – в тон ему ответил Эйнар. – Однако, Рагдай, откуда такое изобилие, у вас что тут, в камнях, капуста растёт и овчарня есть?
– Нет. Просто ещё до вчерашнего утра стребляне охотно меняли свою еду на наши железные и бронзовые вещи. – Рагдай зачерпнул ладонью из лубяного короба у печи горсть наконечников для стрел, кованых гвоздей и рассыпал их перед собой на столе. – Мы лечим их детей, заговариваем раны, отговариваем от приворота, оборота и лихого дела, указываем в лесу бортные участки и звериные стежки, учим правильно читать звёзды и боронить землю, показываем, как строить надёжные плоты и лёгкие челны, как искать и плавить железо. – Рагдай вздохнул. – Но стреблянским волхам это не сильно нравится. Они несколько раз пытались убить меня в лесу, подсунуть отравленное мясо и запалить Медведь гору. Теперь они подняли на нас стреблян Дорогобужа, и занялись этим всерьёз. Боюсь, вскоре нам навсегда придётся покинуть эти места и уйти за Спирк.
– Не все стребляне хотят этого, Рагдай. Только Претич с волхами и его род. Оря, Стреблянин, и его люди за тебя. Как только Оря выгонит Стовова за Лисий брод, он вернётся, убьёт Претича, и всё будет по старому, – сказал Искусеви.
– Но пока что этот Претич рыскает у Медведь горы, бьёт топором о камень и суёт в расщелины горящую солому, – сказал вошедший Креп; лицо его было озабоченным и хмурым. – Вам придётся выбираться через опасные подземные ходы. Основной вход закрыт охотниками Претича.
– Ну, пора. – Рагдай поднялся. – Мы к полудню должны быть на Стоходе, чтобы до темноты пройти Мост Русалок. А наши варяги, Вишена и Эйнар, должны ещё успеть заглянуть к Кавыч камню, дабы убедиться, что золото конунга Гердрика на месте. Иначе они весь поход спокойно спать не смогут… Так ведь?
Собрались быстро, основательно, заботясь прежде всего об оружии и одежде.
Перед тем как спуститься в глубь горы по каменным ступенькам, Рагдай печально окинул взглядом мастерскую: гирлянды трав и рогов под потолком, кузнечный горн и потрескивающий очаг, Крепа и Лютока, недвижимо стоящих перед входом в подземелье:
– Прощайте, да хранит вас небо.
– Прощай, Рагдай, пусть тебе сопутствует удача в пути! – ответил Креп, а Люток отрывисто гавкнул и попытался сорваться с ошейника.
Верник, Эйнар, Вишена, Искусеви и Рагдай начали быстро спускаться вниз, освещая плошками крутые ступени, гладкие низкие своды и замшелые стены, с которых сочилась вода.
Верник уверенно вёл их всё ниже и ниже, иногда останавливаясь, чтобы найти на стене перед развилкой пути начертанные на стенах охрой знаки.
– О Один Всемогущий! Вишена, я только что видел белую жабу!
– Вперёд, вперёд! Эйнар!
Иногда они проходили мимо заваленных боковых ходов, защищённых полустёртыми от времени древними письменами, иногда приходилось осторожно перебираться по мосткам через бездонные колодцы, из которых пахло плесенью и гнилью.
Ход теперь шёл горизонтально, постепенно повышаясь, о чём свидетельствовал бегущий навстречу тоненький ручеёк, питаемый капелью со стен.
– Это логово троллей… Чувствуешь, Эйнар, как дрожит камень под ногами?
– Замолчи, чудин, клянусь Фрейром, и без тебя жуть берёт!
– Вперёд, вперёд!
Радостное солнце и весело шумящий лес на какое то время ослепили и оглушили их.
Медведь гора, стребляне Претича и Дорогобуж остались далеко позади. По другую сторону горы.
Здесь же беззаботно суетились белки и бродили непуганые олени.
Еле заметная матёрая рысь дремала в ветвях молодого дуба, свесив вниз расслабленные лапы, похожая сейчас скорее на пустую, уютную шкуру, чем на хищного и коварного зверя.
Ручей Журчащий Крап изобиловал рыбой, а бобры без опаски плескались в прозрачной ледяной воде около своих запруд.
Здесь путники разделились. Эйнар с Верником ушли к Кавыч камню вверх по ручью, а остальные пошли вниз по течению, по воде, чтобы не оставлять следов.
Искусеви ругал холодную воду, скользкие камни и с сожалением провожал взглядами беспечное зверьё, пережидающее людей, чтобы возобновить водопой.
Когда солнце приблизилось к зениту, а ручей расширился и начал заболачиваться, покрытый блюдцами ряски, пучками камышей и осоки, Эйнар и Верник снова присоединились к остальным.
Эйнар сиял.
Золото Гердрика было на месте.
Он смог сам, как и обещал Рагдай, в этом убедиться.
Туда же, к золоту Гердрика, был пристроен горшок с золотом Рагдая, полученным варягами в качестве платы за наём для сопровождения к Матери Матерей.
Эйнар теперь время от времени хлопал Вишену по плечу и уверял, что он готов сейчас отправиться хоть в Троллеланд, хоть ещё дальше.
На это Вишена, тоже развеселившись, отвечал, что пока пути дальше Урочища Стуга не предвидится, а в Троллеланд они и так попадут…
К золотому браслету, прихваченному им при закопке клада, Эйнар присоединил два громадных перстня с дымчатыми топазами и шёл теперь, довольно рассматривая их.
Всё было спокойно, только один раз им попались следы стреблянских охотников на песке, полусмытые водой, да некоторое время их сопровождало поодаль что то незримое, подвывая и треща в чаще валежником.
Ровно в полдень путники вышли на берег реки Стоход.
Они, не мешкая и споро, принялись рубить плот, туго раскрепляя выбранные деревья верёвками, чтобы производить при их падении как можно меньше шума.
Они вязали сосновые стволы прямо в воде. Ровные, гладкие брёвна даже не нужно было подтёсывать.
Сооружение плота закончилось устройством тяжёлого кормила и некоего подобия шалаша в центре, внутри которого был насыпан песок и выложен каменный круг для очага.
Подняв на крестовине узкое льняное полотно и перенося с берега два массивных камня якоря, обвязанные толстыми пеньковыми верёвками, они оттолкнули шестами берег и быстро вышли на середину реки.
Стоход в этом месте имел ширину в сотню шагов и пологие берега и далеко просматривался вверх и вниз по течению.
Тяжёлый плот, десять локтей в длину и столько же в ширину, уверенно двинулся вслед за водой, желтоватой и илистой, бурлящей водоворотами над омутами и омывающей белыми барашками торчащие со дна коряги и камни.
Пока Искусеви и Верник спорили о том, какими подарками и заклинаниями умилостивить Водяного Деда, Эйнар занял место у кормила:
– Я хорошо знаю морское дело и не раз помогал кормчим в бурю. Если у меня будет добрый проводник, то быстро и без приключений дойдём до места, клянусь Одином. – Он подбоченился, оглядываясь окрест; если бы вода Стохода была прозрачней и высокий торжественный лес был выкрашен в цвет скал, а с севера дул ровный ледяной Гельгейн, он бы сказал, что снова всё так, как дома, и он сейчас идёт к Страйборгу, по фиорду Ингигерды. – Вишена, ну ка, затруби в рог!
Верник хотел было возразить, но Вишена укоризненно взглянул на него и поднёс свой серебряный рог к губам.
– Звук этого заколдованного рога в начале пути сделает его удачным. Боги пошлют попутный ветер, а водные ведьмы спрячутся под корягами, ибо так бог Один разговаривает с нами, – торжественно сказал Эйнар, вслушиваясь в низкий, величественный звук, повисший над рекой.
Вишена прекрасно умел трубить, он скорее играл на роге, и его слушать было очень приятно.
Когда через некоторое время подул северо западный Шелоник, Верник с уважением посмотрел на Эйнара, на рог и, поправив хлопавший, раздувшийся парус, присел рядом с Вишеной, который в это время пытался вовлечь чудина в древнюю игру в загадки.
Искусеви отмалчивался и задумчиво глядел на волны.
Рагдай спал в шалаше, беспокойно и трудно, как человек, прободрствовавший всю прошлую ночь.
– Ладно, поглядим, насколько ты сообразительный, Верник. Сыграем в загадки или боишься? – продолжал своё Вишена.
– Почему? Я люблю игру в загадки. На что играем? – наконец отозвался Верник.
– От тебя твоя кольчуга, а от меня вот этот нож с рукоятью из моржовой кости.
– Кон не равен, – замотал головой Верник.
– Ладно, скряга, добавляю побрякушки с Эйнара и ладонь молотой гвоздики с перцем и чабрецом, – вздохнул Вишена, не обращая внимания на Эйнара, грозящего ему раззолоченным кулаком. – Только, чур, загадывать о реальном. За три раза, идёт?
– Идёт. – Верник вытянул из кулака Вишены короткую хворостинку и начал первым: – Мать толста, дочь красна, сын храбёр, под небеса ушёл?
– Ну, это легко, – оскалился варяг. – Очаг, пламя и дым. Теперь я: кругло, мало, всякому мило?
Верник вскинул глаза в небо, пошарил ими вокруг и погрузился в раздумье.
Вишена начал медленно загибать пальцы на руке.
Он даже и ожидать не мог, что столь лёгкая загадка повергнет Крепа в замешательство:
– Всё, время ушло. Говори отгадку.
– Это… Это серебряные дирхемы! – выпалил Верник и облегчённо вздохнул. – Не грешна, а повешена?
На этот раз всерьёз задумался Вишена.
Он вертелся на своём месте, полоскал ладонь в воде, прикладывал её ко лбу, щупал ладанку и обереги и наконец сказал:
– Льняное полотно паруса!
– Неверно.
– Тогда разбойник, ещё ничего не укравший, – наобум сказал Вишена, глядя, как за спиной Верника Эйнар, отпустив кормило, делает отчаянные жесты, словно пытаясь взлететь.
– А, понял, это птица в клетке, – дошёл наконец до варяга смысл подсказки. – Уфф…
– Верно, – огорчился Верник, подозрительно оглянулся на Эйнара, уже совсем невозмутимо глядящего вдаль.
Настала теперь очередь Вишены.
– Сидит птица Салоса, без крыльев и хвоста, и космата, и горбата, куда ни взглянет, правду скажет.
– Глаза, – сразу ответил Верник. – Только это неправильная загадка.
– Почему?
– Потому что глаза не всегда говорят правду. Они видят, что земля плоская, а она на самом деле не плоская.
– Конечно, не плоская, клянусь Фрейром, она вся в реках, горах и фиордах! – охотно согласился Вишена.
– Я говорю обо всей земле. Она круглая, как яблоко.
– Нет, это не так. Если бы она была круглая, то вся вода бы с неё стекла и все люди и звери упали… Ерунда… – замахал руками Вишена. – Земля как блюдце, а океан, который льётся через край, подхватывают в золотые ведра дочери Одина, Нори и Глойн, и выливают её обратно. От этого дожди. А когда они случайно сталкиваются вёдрами, бывает гром и молнии, если, конечно, это не Один пускает в неугодного огненные стрелы. Как может быть по другому… Так ведь, Эйнар?
– Правильно, клянусь всеми богами!
– Ладно, вот Рагдай проснётся, спросим у него. Я тоже не совсем понимаю, почему вся вода не сливается вниз и где в неё упираются спины титанов, которые её держат. Хорошо. Пусть… Вот моя следующая загадка, – тряхнул головой Верник. – Летит птица, не крылата, не горбата, носик долгий, голос тонкий, кто её убьёт, человеческую кровь прольёт? – Верник развернулся к Вишене полуоборотом, чтобы видеть Эйнара.
– Птица оборотень… Нет, нет, погоди, не считается! Птица Сирин! – занервничал Вишена и, убив на щеке комара, совершенно счастливый, сказал: – Смотри… Комар! Конечно комар, клянусь бородой Одина. Ну а теперь придётся тебе туго: а всё я разлеглася, кабы встала – небо достала, кабы руки да ноги, я б вора связала, кабы рот и язык, я бы всё рассказала?
– Тролль, окаменевший утром. Очень похоже… – рассеянно сказал Искусеви, печально глядя на воду. – Но… Это не ответ… Погоди…
– Испортил попытку. Неверно, не тролль. – Вишена вопросительно уставился на собеседника.
– Молодец, Вишена, какая хорошая загадка. Я помню! – закивал Эйнар и вдруг умолк, а через мгновение тревожно крикнул: – Ладья! Клянусь Одином, смотрите, ладья!
– Ладья? Здесь, на Стоходе? – изумился Верник.
Они вскочили.
Самой ладьи ещё не было видно, но над излучиной реки, поросшей камышом и осокой, возвышалась крестовина мачты с подвязанным парусом и обвислым флажком.
Когда плот начал огибать камышовые заросли, в них послышался осторожный шорох, стебли раздвинулись, и из за них показались двое стреблян, стоящих по колено в воде и с луками на изготовку:
– Приветствуем тебя, Рагдай!
Рагдай, которого уже разбудил Искусеви, сделал знак Эйнару, чтобы тот приблизился к берегу.
Верник упёрся шестом в илистое дно, остановил движение плота, и Рагдай обратился к охотникам:
– Приветствую тебя, Тереша. Что, Оря Стреблянин до сих пор охраняет брод у Трёх Дубов?
– Нет, Оря ушёл вслед за Стововом, который идёт с дружиной на Дорогобуж, – ответил ему Тереша, пожилой стреблянин с сухим, морщинистым лицом. – Я и ещё десяток охотников остались защищать брод. Не знаю, как это получится. Мы знаем, что к Стовову на подмогу из Ладоги идёт его младшая дружина и что она вот вот будет здесь. Клянусь клыками Матери Рыси, мы её потреплем, как старшую, но вряд ли сможем одолеть воинов в железной броне. – Тереша указал на сосны позади себя, на которых висело несколько обезглавленных тел с привязанными к груди княжескими щитами. – Мы будем жестоко защищаться… А ты, кудесник, неужели покидаешь наши земли? Неужели горстка родичей Претича смогла так напугать тебя, что ты убегаешь?
– Я не убегаю. Мне нужно добраться до Урочища Стуга. Я вернусь. Я знаю, что Оря Стреблянин и его брат Ящун из Буйце мои друзья. Я обязательно вернусь. Наверное, в конце бабьего лета или раньше. – Рагдай вздохнул, глядя на повешенных. – Вы снова убиваете пленных. Зачем? Теперь по всей Гардарике уже так не делают. Пленных можно оставить у себя. Пусть заводят семьи, работают, охотятся, воюют вместе с вами. Зачем убивать? Человек так долго растёт, так много при этом съедает припасов и может, кстати, многое делать руками, помогать… Это расточительство… Они ведь могут для вас землю пахать, рубить лес, расчищать поля от камней.
– Да, я слышал, что у бурундеев и дулебов пленные и рабы имеют право обзавестись семьёй, – согласился стреблянин, – Но мы чтим обычаи своих предков и убиваем тех, кто пришёл к нам с мечом. А люди Стовова, коварные и бесчестные, как и их князь, который подло убил Ящуна, должны быть убиты. – Тереша опустил глаза и прошептал короткое заупокойное заклинание.
– Вот вы разговорились… Что это за ладья, стреблянин, говори поскорей? – нетерпеливо перебил их Верник, указывая на мачту.
– Не знаю. Какие то варяги… – пожал плечами второй стреблянин. – Нашу стражу у брода они не тронули. Я знаю, что у Стовова есть советник, которого зовут Решма и который хочет, чтобы князь нанял против нас дружину варягов. Может, это и есть те самые варяги?
– Может быть. Только отчего он не сделал этого раньше, до похода на стреблян, и если уже во время похода он решил их нанять, то отчего варяги так быстро очутились на Стоходе… Хорошо… Да пошлют вам боги удачу в бою! – заключил Рагдай и приложил руку к груди.
– Да хранят и вас боги в пути! – ответил Тереша.
После этого стребляне исчезли в зарослях.
Они удалились от воды так, что ни одна травинка не шевельнулась, обозначая их путь.
– Эйнар, держись теперь левого берега. – Рагдай надел очень тонкую, струящуюся в ладонях кольчугу и сделал знак остальным приготовить оружие. – Теперь вперёд! Посмотрим, что это за варяги такие на нашем пути…
Умело, использовав парус, толкаясь шестами, они разогнали плот до предельной для этой связки брёвен скорости и буквально вылетели из излучины реки к Лисьему броду.
Теперь ладья была видна вся, до мельчайших подробностей; огромная, из потемневшего, проморённого солёной водой дуба, с низкими бортами, завешанными большими, круглыми щитами в железных бляхах, с широкой грудью, украшенной деревянной оскаленной головой морского дракона.
Ладья сама была похожа на морское чудовище, волей богов заброшенное на лесную реку. Десятка два варягов, только что, судя по бревенчатым каткам, все ещё лежащим в воде, волоком перенёсшие ладью через мелководье Лисьего брода, молча и делово работали на палубе около клетей с домашней птицей.
Сматывая веревки, выставляли за борт тяжёлые, длинные весла, втаскивали по мосткам только припасы, которые разгружали раньше, чтоб облегчить себе волок.
Двое из варягов, перегнувшись на животе, висели на мачтовой рее и медленно разворачивали вниз белое парусное полотно с красными продольными полосами.
Они первые и заметили плот.
– О боги всемогущие, так это же ладья Гердрика! – У Вишены тут округлились глаза и отвисла челюсть. – Эйнар, там, на мачте, смотри, это же Торн и Хринг. Что они тут делают, на Стоходе?
– Не знаю, что они тут делают, но клянусь Перуном, они нами явно заинтересовались, – озадаченно сказал Верник, наблюдая, как люди на ладье побросали работу и скопились у левого борта.
Они удивлённо взирали на стремительно приближающийся плот.
– Что они, никогда плота не видели? – Верник на всякий случай приготовил лук и встал на одно колено. – Эйнар, держи правее!
Но Эйнар вряд ли его слышал.
Он, так же как Вишена, стоял, открыв рот, глядя на человека в богатой кольчуге, с длинной рыжей бородой и узкими, хитрыми глазами, вышедшего на нос ладьи.
Наконец рыжебородый заорал по норманнски:
– Эй вы, недоноски! Я вас узнал… Я знал, что рано или поздно найду вас… Эй, Вишена и Эйнар, отдайте золото конунга Гердрика, которое принадлежит нам по праву! Иначе мы вас всех перережем!
– Чтоб я ослеп, это же Гуттбранн! Не удивлюсь, если с ним тут и Эддли. – Вишена подобрался, и его глаза осветились бойцовским огнём. Он вытянул звякнувший о бляху ремня меч и прорычал, заглушая шум реки: – Только предатели и трусы, такие как ты, Гуттбранн, спешат за чужой добычей! Иди лучше оближи ноги у Эддли, собака! Ты когда то хотел убить меня в спину, так попробуй теперь убить меня в честном бою! – Вишена хотел было соскочить в реку, на мелководье, но Искусеви обхватил его вокруг живота и повис:
– Может, так проскочим… Вы должны нас охранять, а не наоборот – затягивать нас с Рагдаем в неожиданную войну…
Вишена продолжал кричать, всё распаляясь:
– А ты, Торн, Хринг, Ингвар и Гермольд! Разве вы не клялись на своём оружии быть верными славному конунгу Гердрику в этой жизни и потом, у Одина? Или вы тоже, как и собака Гуттбранн, хотите стать конунгами на чужой ладье, залезть в кровать к чужой жене и плестись в хвосте славы настоящего викинга, кусая её за пятки?
– Про жену – это, наверное, лишнее, – хладнокровно заметил Эйнар.
– Эй, к ним, скорее, они уходят! – опомнился наконец Гуттбранн, когда плот поравнялся с ладьёй.

 

Теперь противников разделяло всего два десятка локтей.
– Стреляйте, стреляйте, бросайте крючья! – заорал кто то.
Несколько варягов с обнажёнными мечами прыгнули через борт в воду, на мелководье, подняв фонтаны брызг, другие бросились к своим лукам.
В плот, свистя разматывающейся бечёвкой, полетели строенные железные крюки.
Крюки кошки, кроме одной, верёвку которой тут же обрубил Эйнар, царапнув воду позади движения плота, ушли в воду, и их верёвки начали быстро сматываться обратно, для нового броска.
Пара метательных копий воткнулась у ног Рагдая в бревно, выбив щепу. Вот вот должны были полететь стрелы, от которых увернуться было бы гораздо сложнее.
Вишена наконец соскочил в воду и встретился там со спрыгнувшими из ладьи воинами. Он, по колено в воде, выпрямился и встал, вращая сверкающий меч:
– Ну, Торн, теперь ты не сможешь врать про свои подвиги, клянусь Одином!
Вишена сшибся одновременно с тремя противниками.
Через мгновение он выбил у одного из них меч, перерубил другому колено и сделал такой резкий скачок вперёд, что Торн от неожиданности поскользнулся и навзничь плюхнулся в воду.
После этого Вишене понадобилась вся его гибкость и реакция, чтобы уворачиваться от стрел, пускаемых с ладьи.
Луки били почти в упор.
Вишена, словно замысловато танцуя, пытался подобраться к уползающему по воде Торну, которому в конце концов удалось подняться и, ухватившись за свисающую веревку, вскарабкаться на борт. Вишена бросился обратно на плот, по дороге пнув ногой варяга с перерубленным коленом, который, подвывая от боли, пытался нашарить на дне рукоять своего меча. Не стой к врагу спиной…
Стрелы жужжали вокруг и бесшумно уходили в воду.
Плот уже почти прошёл мелководье, и провалившегося в омут Вишену вытянул на брёвна Верник:
– Ну и дружки у тебя, Вишена. У вас что, в Ранрикии, всегда так?
– Случается.
Рагдай тем временем ловко поймал одну из стрел и с презрением рассматривал грубый наконечник и незамысловатое оперение.
– Такими стрелами только свиней в загоне стрелять с пяти шагов…
– Разворачивайте ладью, скорее, они далеко не уйдут! – тем временем вне себя орал Гуттбранн, размахивая руками и пытаясь оттащить воинов от кормы, где те, столпившись, посылали вдогонку плоту стрелы. – Проклятье!
При этом всём было понятно, что развернуть ладью на мелководье да ещё преодолеть обратно волок было равнозначно тому, чтобы перенести с места на место любой из окружающих излучину холмов.
– А ещё говорили, что Гардарика – бескрайняя страна, пустынная! – сказал Эйнар, обозлённый тем, что во время схватки ему пришлось вместо меча и лука, как полагается воину, держать в руках неотёсанное кормило, будто он ни на что другое уже не способен.
– Да уж. Тут на каждом шагу можно встретить людей из Страйборга! И ведунов из Миклгарда! – в тон ему отозвался Виїдена, с которого струйками стекала вода.
Рагдай в ответ только загадочно улыбнулся.

Глава 7. Лес Спирк

Было далеко за полночь, когда последняя группа охотников вернулась от Дорогобужа, куда уже подошла, вовсю хозяйничая в округе, младшая дружина Стовова.
Сейчас Оря сидел у небольшого костра, подперев голову кулаками, и слушал рассказы своих разведчиков и пленных, которые, надеясь на пощаду, говорили сбивчиво, несвязно, но охотно.
Двое серьёзных мальчиков непрерывно помахивали над костром еловыми лапами, не позволяя дыму подниматься вверх столбом, рассеивая этот дым, который мог выдать врагу расположение становища.
Вокруг костра, среди сосен и елей, почти сливаясь с кустарником, расположились наспех сооружённые шалаши. На этом становище кипела жизнь: женщины готовили пищу, чистили оружие, баюкали и кормили грудью спокойных младенцев, чинили одежду, доили терпеливых коров, а старики и дети ломали хворост для костров, предварительно завернув его в шкуры, чтобы делать меньше шума, обмахивали костры. Тем временем воины ставили вокруг ловушки и ходили вокруг невидимым дозором.
Все они, люди из Дорогобужа и Буйце, ждали решения судьбы от своего теперешнего вождя, Ори Стреблянина, и старейшин своего рода.
Ночной лес Спирк был накрыт ясным звёздным небом, насыщен дымом вперемешку с промозглым молочным туманом, наполнен уханьем филинов, ведущих охоту, шелестом высоких крон, недовольным урчанием голодных волков, треском кустов, ломаемых кабанами или оленями, удирающими от рыси, и переливающимися от ствола к стволу загадочными тенями.
– Я рад, что Рагдай ушёл с Медведь горы. Пусть и ненадолго. По крайней мере, не нужно думать о его защите. Тем более его охраняют два наёмных варяга, – сказал Оря, выслушав рассказ Тереши о вчерашних событиях у Лисьего брода. – Это хорошо. Только непонятно, почему дружина мурмонов, идущая на ладье по Стоходу, не тронув нашу сторожу и людей Стовова, напала вдруг на Рагдая и его людей, а потом развернула ладью и пошла за ними следом, к Мосту Русалок. Может, нам отправить пару челнов за Рагдаем, чтобы предупредить его, помочь?
– За Рагдая можешь не волноваться, – сказал Тереша, приложив руку к груди, обращаясь к Ope и одновременно к хмурым старейшинам, сидящим рядом. – Его плот в темноте спокойно минует тамошние камни… А мурмоны, скорее всего, пропорют брюхо своей ладье о камни или обломают все вёсла и кормило.
Старейшины согласно кивнули.
Один из них, правая пустая глазница которого была закрыта веком, чуть подался вперёд:
– Ты, Оря, больше отчего то думаешь о волхе чужеземце, чем о своём народе. Вернись обратно, будь с нами. Да очистит Велес твои помыслы и укрепит душу в трудный час!
– Да, Ровод, пора принять решение, как нам быть. – Оря откинул на спину свою волчью морду шапку, и его чёрные как смоль волосы рассыпались по плечам.
Он на некоторое время умолк, а затем продолжил:
– Стовов привёл сюда всю свою дружину, и старую, и младшую. Значит, он оставил город Каменная Ладога без воев. Я знаю, что мы все, даже если будем драться как медведи, не сможем, без больших жертв, выгнать его из Дорогобужа обратно. Мы не сможем закрыть его воинам дорогу на Буйце. И ещё, мы не имеем достаточно сил для похода на Каменную Ладогу, чтобы заставить князя вернуться для её защиты.
Наступила тишина.
Все вопросительно смотрели на вождя.
– Вы знаете, что наши гонцы, посланные за помощью к другим стреблянским родам, вернулись ни с чем. Наш брат Усень, наш брат Майник из Меженца и ещё Старослав, закончив жатву, со всеми людьми ушли к Пскову, помогать нашему другу Мышецу против непокорных мааров. Мы, стребляне, оказались разобщены, волей богов, пославших неожиданное и грозное испытание. – Оря принял из рук смущённой девушки кувшин свежего козьего молока, сделал несколько шумных глотков, передал кувшин Роводу, продолжил: – Сейчас нам очень плохо. Что скажете? Жито наше ещё на полях, убирать надо. Семена остались в Дорогобуже… Чем весной будем сеять? Стовов идёт по следу, всего в дне пути от наших женщин и детей. Скоро начнутся холода. Без хлеба и спокойной охоты будет сложно нам пережить зиму. Дичь скоро улетит к тёплым морям, а рыба уснёт подо льдом.
– Холода не начнутся раньше Студита, – сказал старейшина, который сидел справа от Ровода. – Рюинь месяц, листопад месяц и грудень месяц обещают быть тёплыми. Вы все знаете, что журавли до этой Овсяницы не стронулись к югу. Значит, время ещё есть.
– Я думаю, что надо заставить Стовова тратить силы, ходя за ними по лесу, пока он не отчается и не уйдёт обратно в свою Ладогу. А нам самим не трогаться за Спирк, а выжидать, кружить тут.
– Верно говоришь, Супряда, – согласно закивал старик Ровод. – Нужно сделать так, как поступил ант Доброгост в войне с аварами за Пересечень. Мудро он заставил жестокого Улеба отступить, уйти прочь, а сам не потерял ни одного воя. Он кружил и кружил его на своём хвосте всю зиму, пока враг не переморозился и не оголодал…
– Я понял тебя. Это похоже и на мои мысли, многомудрый Ровод. – Оря расправил плечи и наконец объявил своё решение собравшимся у костра старейшинам и старшим воинам: – Мы остаёмся в Спирке.
Все одобрительно загудели.
Оря продолжил:
– Я пошлю гонцов с дарами к Полукорму Бурундеину, как будто за подмогой. Но так, чтобы по пути гонцы попались людям Ятвяги Полоцкого. Он смертельный враг Стовова. Пусть мои храбрые гонцы после пытки расскажут Ятвяге сказку, что Стовов со всеми воями и союзниками занял Дорогобуж и, отослав в Каменную Ладогу множество возов с богатой добычей, рыщет сейчас по лесам в поисках остатков стреблян и что стреблянский вождь Оря от него бегает. Ятвяга наверняка захочет в отсутствие Стовова спалить Каменную Ладогу, взять хорошую добычу и пленных в рабство и на продажу купцам из за моря.
– Правильно, клянусь клыками Матери Рыси! – воскликнул Тереша и оскалил белые, заострённые, как у волка, зубы. – Ятвяга сейчас сидит злой презлой на Стовова, после своей неудачи в походе на бурундеев. Он только и ждёт, где бы поживиться. Со Стововом у них старые кровавые счёты. Вражда промеж них началось давно давно, из за дочери сарматского вождя Рудры Склавяна…
– Идти в качестве гонца в лапы Ятвяги – это верная смерть. Чтоб не сеять обид между нашими семьями, пусть всё решит жребий. Пускай жребий скажет, кого мне отправлять… – сказал в заключение Оря и повернулся к старому охотнику Супряде, который всегда был жребником, когда предстоял тяжёлый жребий. – Да поможет нам Перун.
Оря встал и медленно пошёл прочь от костра, у которого стали постепенно собираться охотники в ожидании своей участи в жребии.
Их лица, освещённые пламенем, были напряжены и торжественны: от кого то из них вскоре будет зависеть судьба всего рода.
Кого то ждала смерть и слава.
У одного из шалашей Оря натолкнулся на скорченное, лежащее прямо в траве тело.
– Ястребам и курам, соколам и гусям надоело летать поодиночке, и они порешили превратиться в одну большую птицу Сирин. Кто собьёт её стрелой, тот увидит дождь из дирхемов… – сонно, но весьма связно залепетал кто то знакомый…
Оря узнал в лежащем дурачка Лочко. Тот был покрыт с ног до головы грязью и лесным сором.
Вышедшая в этот момент из шалаша пожилая стреблянка присела рядом с дурачком, приподняла его голову ладонью и принялась кормить его куском лепёшки, засовывая их пальцами против воли искусанных губ:
– Намаялся убогий… Целый день по лесу плутал. Поешь, поешь…
Лочко едва жевал и продолжал свои бормотания.
Оставив их, Оря спустился в ложбину, поросшую орешником.
Тут ему пришлось назваться, потому что кто то неслышимый приставил к его шее нож.
– Да я это… Оря… Шапку мою не узнаёшь… – Он отодвинул нож и, не оборачиваясь к бдительному сторожу, поднялся на другой склон ложбины.
Тут он сильными, уверенными рывками полез на сосну, давно запримеченную и высоченную, желая собственными глазами оглядеть округу.
Когда он был уже под самой кроной, сверху посыпалась кора и послышалось странное урчание.
– О Рысь заступница, помоги и сохрани! – Оря сжал свой янтарный оберег на шее и приготовился увидеть или ощутить всё, что угодно, – хозяина леса, или оборотня, или почившего предка, а может, птицу Сирин вместе с детёнышами змея Валдуты…
В ветвях над ним, ни жив ни мёртв от ужаса, сидел Ветлужа, один из тех охотников, что пришли с Ящуном из Буйце. Глаза его были закрыты. Он сбивчиво проговаривал заговор от лешего и не смел даже взглянуть на устраивающегося рядом Орю:
– О вимла, вимла дам юхала…
Оря тихонько присвистнул и сказал громко:
– Всё, Ветлужа, хватит… Прекрати… Это я. Оря Стреблянин. Что ты тут делаешь, впереди сторожи? Зачем сидишь на дереве, как лешак?
– А тут и был лешак. – Ветлужа осторожно блеснул в темноте одним приоткрытым глазом и, убедившись в том, что рядом действительно Оря Стреблянин, облегчённо вздохнул: – Я его сперва и не заметил. Стал лезть, а он как захохочет… И потом он сошёл по стволу вниз, прямо как по земле… Я то решил, что он, здешний хозяин, опять возвращается, и испугался…
– То то, я смотрю, у тебя, Ветлужа, полбороды в седине! Раньше не было… – Оря озадаченно взглянул на небо, думая, что, может, это лунный свет обманул его глаза. Но нет, тёмные волосы охотника были такими же, как и днём, а вот борода осеребрилась.
– Я почти спал после трапезы, когда мне что то почудилось странное в звёздах, – после долгого молчания сказал Ветлужа. – А снизу неба не видать. Деревья мешают. Вот и решил я сюда влезть. Повыше. – Он аккуратно обломил перед своим лицом мешающую обзору ветку, и стало ясно, что сосна расположена чрезвычайно удачно: обширное пространство между Волзевым болотом и Стоходом прекрасно просматривалось.
Слева, за западной опушкой леса Спирк, блестела узкая полоска – это была река Лющик, которая тут сближалась со Стоходом до двух дней пешего пути.
Самого Стохода видно не было, но более светлое пятно берёзовой рощи, в том месте, где в него впадал ручей Журчащий Крап, обозначало его положение.
Дальше на севере, где за излучиной, реку пересекал брод Трёх Дубов, ещё поднимались сигнальные дымы костров стреблянской сторожи, предупреждающие о появлении Стовова и его подмоги.
Ещё левее, за проплешиной в лесном ковре, обозначающем место, где в лесных дебрях раскинулось широкое, покрытое россыпями камней Каменное Поле, тёмным горбом вздымалась Медведь гора. Она была, как грубой шкурой, укрыта могучими соснами.
Дальше на север лежало Волзево болото, светящее в сумерках своим загадочным, зеленоватым туманом.
За Волзевым болотом простирались неизвестные земли, тянущиеся до самого Северного моря, куда не решались до сих пор пойти ни стребляне, ни чудь, ни свеи, ни финны.
Даже звёзды над той землёй светили как то по особенному, и сосны там, судя по легендам, были выше и разлапистей, а ветры дули не постоянно и налетали словно бы ниоткуда, да с такой силой, что любого человека или животное сразу валили с ног.
– Да, что то странное в небе творится, Ветлужа. – Оря медленно повёл пальцем вслед нескольким ярким точкам, идущим к ковшеобразному созвездию. – Лишние звёзды как будто… И они движутся. Видишь, у Железного Колеса? К Стожарь звезде идут…
– Я бы сказал, что это Маняк звёзды. Клянусь гривами Велеса. Но у падающих звёзд обычно бывают огненные хвосты, и они летят всегда в горизонт, прямо, или наискось, или вниз! А эти вверх летят, – тихо ответил Ветлужа. – Смотри, Оря, меж ними словно молнии проскакивают!
– Когда я был ещё дружен с волхом Варьгой, он мне поведал, как узнать расстояние до бегущего оленя, коня или человека, чтоб точно пустить стрелу, – задумчиво сказал Оря, грея в кулаке янтарный оберег. – И как узнать резвость бегущего. Если думать, как учил Варьга, то до этих звёзд четыре дня пути, а резвость их покроет этот путь, когда ты и десяти пальцев не загнёшь. А до луны, говорил мне Варьга, много, много больше…
– Так это Перун, видно, тешится или Велес выпустил гулять свои табуны, – сказал Ветлужа. Он вслушался в далёкий, неясный гул, идущий с небес. – Вон, слышишь, как гремят их копыта. Смотри ка, они до Стожарь звезды не дошли и повернули к Утиному Гнезду! Видишь… Какое странное знамение. Нужно обязательно волхам рассказать, это к голоду, наверное! Три лета назад за Волзевым болотом упали три Маняка, и вся дичь потом ушла, и рыба. А от овса и грибов люди пухли и умирали в лихоманке…
– Помню. Было… Упали три больших звезды. Гром стоял, ночь была как день… Малк, отец Претича, тогда ушёл на болото, чтобы добыть из этих звёзд небесного железа для мечей и наконечников. Не вернулся. Оттуда никто тогда не вернулся. – Оря обхватил руками ствол.
Ему вдруг показалось, что его сейчас стряхнет, как спелый жёлудь с дуба, оторвёт от сосны, настолько сильно так грохнуло, громыхнуло что то в поднебесье.
– Что это было? Ветлужа, чуешь… Смотри… Падает, падает… Клянусь молниями Перуна!
Охваченное ослепительно белым огнём и рассыпаясь на куски, в сторону Буйце, пронеслась грохочущая, воющая звезда и затем со страшным грохотом упала где то за рекой Вожной, недалеко от того места, где в неё впадал Стоход.
На мгновение вокруг стало светло, как днём, а лес за Вожной занялся высоким пожаром.
– Вон, ещё одна падает! Ещё Маняк! – сдавленно крикнул Ветлужа, следя за огненным вихрем, уходящим по пологой дуге на восток, к Каменной Ладоге.
Отчётливый, то нарастающий, то удаляющийся гул завис над Спирком.
Звёзды в небе теперь сделались крупней, стали двигаться быстрее, а молнии между ними проскакивали одна за одной, сотрясая воздух грозовыми раскатами.
Над становищем стреблян возник шум: встревоженные крики мужчин, возгласы женщин, надрываясь заорали дети, заголосила испуганная скотина, старейшины призывали к порядку, выкликая имена богов. В чаще проснулись птицы, завыло, затявкало зверьё, загудели гнущиеся под шквальными порывами ветра деревья.
Неожиданно хлынул сильный ледяной ливень, как стена воды.
Молочный ночной туман разметался над лесом лоскутами, словно дым большого пожарища под ветром.
– Скорее вниз! Нужно умилостивить Перуна, убить несколько баранов! А то нас всех утопят или сожгут рассерженные боги… – Оря, срывая ногти, раздирая кожу и не сводя полных ужаса глаз с абсолютно чёрного, наполненного огнями неба, низвергающего вниз целые реки воды, заскользил вниз по раскачивающемуся стволу сосны. – Убить всех полонённых людей Стовова в качестве жертвы богам! Настичь этого чернокнижника Решму, что пришёл с ним и, наверно, вызвал этот ужас! О Рысь! Рысь заступница!
Тем временем Рагдай и его спутники продолжали свой путь.
– Что такое? – Верник приподнялся. – А, это стребляне пустили плавать по реке людей Стовова. Они всегда так делают, чтоб предостеречь Гардарику от хождения в их землю. Они так и полоцкого воеводу Стеня в прошлые Колосяницы спустили по воде, что им Ятвяга! Дремучие они совсем. Дикие… А как, наверное, хорошо в Миклгарде… Там, говорят, столько красивых свободных женщин и рабынь красивых много со всего света. И вин всяких просто море! А ты был в Миклгарде, Эйнар?
– Вот ты привязался! Нет, не был. Но мы, наверно, уже столько проплыли по этим дремучим рекам, что скоро доберёмся и туда, – сказал Эйнар, морща нос от тяжёлого запаха, исходящего от повешенных.
– Альфа, бета… – донеслось из шалаша посреди плота.
– Слушай, клянусь огнем Фрейра, чудин завтра будет уже по гречески читать! – обернулся Эйнар. – Рагдай наш и впрямь кудесник.
– Нет, нет, о боги! Так и жизни не хватит выучиться! – донёсся недовольный голос Рагдая. – Всё снова!
– Нет, кажется, Искусеви завтра ещё не будет читать по гречески, – поспешно добавил Эйнар. – Ну а ты, Верник, давай, не тяни, разгадывай загадку.
– Да, да, день уже. Наверное, прошёл, давай последнюю отгадку или кольчугу! – спохватился Вишена, бросая шест.
Плот наконец вышел на свободное пространство.
– Вон уже и волок показался. Давай, не тяни… – Вишена начал выказывать нетерпение. – Так чего со стены то не вырубишь?
– Знак. Тайный знак, – на авось сказал Верник.
– Нет. Не знак никакой… Всё. Ты проиграл. Давай сюда свою кольчугу! – У Вишены радостно заблестели глаза. – Это солнечный блик! Его со стены не вырубишь!
У Верника сделалось такое тоскливое лицо, словно он ужа проглотил.
Кольчуга то цены была неимоверной.
Как стадо коров.
Не меньше.
Однако он подтянул мешок и, покопавшись там, вынул и бросил Вишене тяжёлый льняной сверток:
– Эту кольчугу я сковал сам. Год ковал. Из небесного железа. Она заговорена, и ни одна стрела её не пробивает.
– Ух! Хороша! – Отбросив ткань, Вишена поднял перед собой развернувшуюся под собственным весом кольчужную рубашку. – Да тут несколько колец не хватает на боку! – Он начал натягивать её прямо поверх кожаной рубахи, да так и застрял с поднятыми руками. – Зацепилась, ох! Эйнар, помоги ка!
– А кольчуга то мала, клянусь всеми доспехами Одина! – огорчился Эйнар. – Придётся расставлять её, добавлять по бокам пластины.
Привлечённые оживлённым обсуждением, из шалаша выбрались Рагдай и Искусеви.
– Оружие, выигранное или обменянное, не приносит удачи в бою. Наоборот. – Рагдай обошёл странную фигуру без рук и головы, состоящую из мощных ног Вишены снизу и клубка из стали сверху. – Так говорит Чёрная книга. – Кудесник отвернулся, чтоб скрыть лукавую улыбку, и встретился с благодарным взглядом Верника.
Кряхтя и проклиная жадность мастера, ковавшего кольчугу, Вишена наконец освободился от неё и, скатав в комок, бросил Вернику, отчего тот чуть было не свалился с плота:
– На, Верник, держи. Я и так не взял бы её, клянусь Фрейром. Это завышенный кон при игре в загадки. Тем более что она на меня не налезает.
– Я не сомневался в твоём благородстве, Вишена, – ответил Верник, с трудом сохраняя невозмутимость.
– Эйнар, становись как к правилу, а я лучше возьму шест. Надо причаливать уже, – сказал Искусеви, передавая варягу рулевое весло.
Плот начал медленно приближаться к пологому правому берегу, на котором в тех сотнях шагов, ниже по течению, виднелись несколько маленьких ладей и челнов однодревок, стоящих у широкого бревенчатого настила, поднимающегося прямо из воды и уходящего затем в глубь соснового леса, по просторной просеке.
Вдоль настила гуськом растянулись неказистые строения, почерневшие от копоти и обнесённые слабым подобием вала и тына. Их стены были черны и резко контрастировали с золотой соломой крыш. По всему было видно, что селение недавно горело.
На другом берегу, прямо напротив волока, тюкали топоры, покрикивали плотники, подгоняющие засыпающих гальку внутрь уже готовых срубов.
Люди, с корзинами гальки на плечах, редкой цепочкой поднимались от воды и шли через ворота единственной башни, обращённой в сторону реки.
В лесу, вокруг, слышался шум падающих деревьев, в небо, затянутое серыми облаками, тянулись прерывистые дымы сигнальных костров.
– Что то эти бурундеи неспокойны, ставят ещё один город на холме. Малый, без домов внутри. Не иначе как для обороны, – сказал Верник.
Плот ткнулся о брёвна настила, и Верник легко соскочил на берег.
– Давайте сгружать пожитки. Волок пройдём, а на Упряди срубим новый. – Рагдай обернулся к тяжелогружёной ладье, с которой одетые в белый лён люди озадаченно осматривали начало сухого пути, и крикнул: – Да хранит вас Велес! Кто тут собирает виру от князя Водополка Тёмного и где можно заночевать?
– Мы впервой! – крикнули они ему в ответ и стали что то перекатывать по палубе.
Широко расставив ноги на скользких, покрытых жиром дубовых брёвнах наката, Вишена стал принимать пожитки от Эйнара и Верника.
Искусеви разматывал верёвку, закрепляющую правило:
– Хорошее весло, лёгкое. Я его понесу, чтоб потом не тратить время. – Он отвязал правило и с трудом взвалил на шею. – Эй, поберегись ка, друг Верник!
Сверху, по накату, десятка три косматых бурундеев проворно волокли большую ладью, непрерывно подкладывая под её киль спереди длинные, ровные поленья и поливая их растопленным жиром.
Сквозь грохот катков, хруст и скрип брёвен, многоголосый крик оттуда донеслось:
– Эй, внизу! Убирайтесь с дороги. Держать не будем!
Ладья, покачиваясь столбом мачты и издавая душераздирающий скрип и визг, неожиданно сорвалась и последние три десятка шагов проделала самостоятельно, едва не завалившись на борт.
Она обрушилась в воду, как подмытая рекой скала, подняв целое море брызг и пены. Закачалась гигантским поплавком во все стороны одновременно и, поплясав так некоторое время, затихла.
Вишена, злобно блестя глазами, абсолютно мокрый, посторонился, пропуская бурундеев, с радостными воплями устремившихся к долгожданной реке.
Одного из них варяг поймал за подол рубахи из грубой шерсти:
– Эй ты, волокуша бестолковая, кто тут вирник здесь?
Бурундей неопределённо махнул рукой, указывая в сторону построек.
От него воняло потом, прогорклым салом, луком и плохо дублённой кожей.
Навьючив на себя пожитки, странники двинулись в ту сторону, куда указал волокуша, к городищу, к промежутку в частоколе, который заменял ворота.
У входа сидели двое бурундеев в кожаных панцирях и лениво перекатывали по облезлому красному, совершенно неподъёмному на вид щиту игральные кости.
На вошедших они не обратили ни малейшего внимания.
– Я и говорю Солове – выйди, как стемнеет, к малиннику, одарю.
– А она?
– Кто?
– Ну, Солова, пришла?
– Ага.
– Ну?
За частоколом бродили несколько собак, сильно смахивающих на лисиц своими ужимками, принюхивались, ворошили лапами отбросы, наперегонки спешили к каждой лохани, выплёскиваемой на землю из дверей изб.
Над крышами курились дымки, несколько диких голубей выклёвывали из соломы жмых. У пирамиды пустых долблёных бочек что то тлело, распространяя зловоние, трое босоногих, несмотря на холод, ребятишек, ворошили искры прутиками, толкаясь и повизгивая не то от удовольствия, не то от ужаса.
Вдоль двора стояли потрескавшиеся от времени идолы с одинаковыми островерхими шапками и медвежьими клыками, вставленными в отверстия, обозначающие зрачки.
Под одним из идолов, в луже лошадиного навоза, облепленного мухами, лежал затоптанный обрывок паруса с изображением двух барсов и рысей, прыгающих в разные стороны.
– Да, Ятвягу тут не жалуют. – Рагдай покосился на осквернённый символ и отворил низкую дверь в самую большую избу. – Да хранит Велес этот очаг! Кто тут вирник Водополка Тёмного?
– Швиба. Вон он. У очага, – ответили с полатей.
В дальнем углу, плохо различимый из за висящего в воздухе дыма, пляшущих теней, которые распространял небольшой огонь, сидел грузный человек в войлочной накидке, перехваченной наборным поясом из металлических пластин.
Он глядел блестящими глазами на огонь, на сгорбленную старуху, переворачивающую жаркое на вертеле, и задумчиво теребил длинный обвислый ус.
– Да хранит Велес князя Водополка и его людей. – Рагдай почтительно приложил руку к груди. – Мы странники из Тёмной Земли, идём в Просунь, к золотых дел мастеру Рушнику. Хотим тут заночевать, купить челн и взять провожатого до Шерпеня.
Вирник Швиба кивнул и указал на место подле себя:
– На чём пришли? – Голос у него был низкий, гудящий, как лесное эхо.
– На плоту, но можем заплатить полный сбор.
Швиба отрицательно мотнул большой головой, отчего его длинные смоляные волосы упали с плеч на грудь и несколько прядей запутались в массивной серебряной цепи и сложной бляхе, изображающей Ярило с лучами в виде извивающихся змей:
– За плот как за ладью не возьму. Боги накажут за жадность… А вот людей на волокушу не дам, мало их. В прошлый семник восстали дедичи, сожгли Городец. Много убитых. Остальные мои ставят Большой Игочев, видели, наверное. За плот лучше ничего не возьму. Дойдёте на другой конец волока к самому Игочеву, спросите вирника Малика, скажите, Швиба просил помочь с челном. Сейчас с этим плохо. Из окрестностей Городца люд бежит вниз, подальше, к Просуни. Князь собирает дружину, а дедичи уже под самым Предславлем. Бесчинствуют. – Швиба равнодушно принял от Рагдая полновесный серебряный дирхем, но возвратил обратно.
Затем он сделал старухе жест, словно что то загребал к себе.
Старуха, тряся седыми косами с вплетёнными в них стеблями травы колюки – от куриной слепоты, проворно срезала с жаркого дошедшие куски и в глиняной миске подала на дубовую чушку, заменяющую стол.
Верник, в свою очередь, вынул из котомки ржаную краюху, флягу медовой настойки, варёную репу, несколько головок чеснока.
Искусеви сунул старухе в руки тяжеленного сома, пойманного накануне:
– На ка, добрая женщина, запеки нам в углях.
Все расселись лицом к Швибе, а мокрыми спинами к огню и принялись за еду.
В крошечных окнах из бычьего пузыря померк дневной свет, ватага утомлённых волокуш, шумно потрапезничав, улеглась спать, старуха потащила на двор кости, кормить собак, Швиба не терпящим возражения голосом предложил Рагдаю шахматный кон и теперь, скрипя зубами и дёргая из бороды седые волосины, раздумывал над клетчатым полем, хаотично уставленным зубами разного зверья вместо фигур.
Рагдай перебрасывал из ладони в ладонь несколько выигранных костяшек и время от времени нащупывал чёрную пластину с загадочными письменами у себя за пазухой.
Вишена с Эйнаром и Верником вышли во двор, продышаться от дыма и смрада гостевой избы. Они, привалившись разогретыми спинами к растрескавшимся брёвнам, расслабленно наблюдали, как зажигаются звёзды, как облака пытаются заслонить лунный серп, а он словно режет их острыми краями и норовит выйти из за их цепочек.
– Первый день пути, который заканчивается в покое, – сказал Верник, ковыряя щепочкой в зубах. – В Игочеве возьмём челн и к исходу следующего дня будем в Урочище Стуга.
– А что там, в Урочище? – сонно спросил Эйнар, наблюдая, как собаки бегают друг от друга с костями в зубах.
– В том месте, где река у заброшенных городищ делает излучину, левый берег очень высокий и весь изрезан оврагами. В самой излучине множество озер долгунцов, оставшихся от паводка, а на высоком берегу растёт сосновый бор. За этими высотами идут поля, которые, понижаясь, утыкаются в непроходимые болота. – Верник присел на корточки и начал что то вычерчивать щепкой на земле. – Вот, гляди, в самой середине эти высоты режет глубокий и широкий овраг. На самом высоком его склоне растёт стародавний дуб. Рагдай говорил, что бурундеи называют его Перунов Перст. В грозу в него и вокруг молнии бьют так часто и плотно, как струи ливня, а тучи задевают его умершие ветви. В самом широком месте оврага, который и есть Урочище Стуга, есть каменный холм, который, говорят, сложили арины, пришедшие с севера и ушедшие за южные горы. Давным давно, в те времена, когда ещё не было Полтеска, Старой Ладоги, Куява, а стребляне, бурундеи и дедичи были одним народом и не знали железа.
– А какая она, Мать Матерей? – снова спросил Эйнар, чувствуя, что засыпает.
– Да, странно, клянусь Перуном, никто не может точно сказать… – Верник осёкся на полуслове, а Вишена судорожно скользнул рукой по своему боку, на котором должен был висеть меч, оставленный теперь у очага.
На двор влетел до боли знакомый варяг с обнажённым мечом.
– Это покойный Кречун! И те двое, что с ним ходили! – послышались крики в темноте.
– Это же Гельмгольд! Клянусь всеми богами! Гуттбранн тут! – Вишена хотел было броситься в дом, но, раздумав, подхватил с земли жердь и, со свистом провернув её перед собой, выступил впереди, прикрывая безоружных спутников.
Но Гельмгольд их даже не заметил. Варяг из дружины Гуттбранна добежал до противоположной стороны тына и проворно, как перепуганная кошка, взлетел над частоколом.
Через мгновение он уже пропал в темноте.
И тогда во двор неестественно быстрой и монотонной походкой вошли трое.
Тот, что шёл чуть впереди, был в остатках некогда роскошного шёлкового плаща и кольчуге, которая на груди была разорвана, словно холст ударом медвежьей лапы, а все металлические кольца были спёкшимися и при каждом движении издавали скрежет, как будто мельничные жернова перемалывали кремнёвый песок.
Его спутники, одинакового роста, с каменными, ничего не выражающими лицами, шли следом, не спуская глаз с его затылка.
Когда эта троица, не обращая внимания на готового к борьбе Вишену и его ошарашенных путников, вошла в избу, там уже всё было вверх дном. Все похватали мечи и топоры и метались, спросонья ничего не соображая.

 

В грохоте опрокидывающихся лавок, бьющихся горшков и бряцающего оружия раздался вдруг отчётливый холодный голос того, кого называли Кречун:
– Вон тот, тот и этот. Они меня предали. Суга, Зилота, Радун. Убить их. Зерракт! Выполнять!
– Стража, взять их, именем князя! – заревел Швиба, проталкиваясь к Кречуну и потрясая булавой.
Прежде чем несколько бурундеев смогли занести копья, спутники Кречуна распотрошили короткими зазубренными ножами тех, на кого им было указано.
В одно мгновение всё вокруг – стены, земляной пол, дерюжный потолок – было забрызгано кровью.
Крик убитых, леденящий, пронизывающий насквозь, ещё висел в воздухе, когда пришельцы снова были в проёме двери.
Один из бурундеев со всей силы ударил острогой в спину Кречуна.
Лязгнул металл о металл.
Кречун упал было, но, шатаясь, поднялся.
Бурундеи снова ударили его копьём.
В грудь.
Кречун опрокинулся и снова поднялся.
Швиба и остальные застыли как громом поражённые.
Оружие, казалось, было бессильно против этого человека.
Чей то брошенный нож внезапно воткнулся ему чуть пониже ключицы. Кречун вскрикнул, схватился за рукоять и прохрипел на незнакомом языке:
– Ягд Кропор… Зием… Натоот!
Его страшные спутники подхватили упавшего и исчезли.
Следующий удар пришёлся уже в захлопнувшуюся дверь.
Избу заперли снаружи.
– Наверх! Сломайте крышу, убейте их! – заорал Швиба. Он стал палицей разносить в щепу подпёртую снаружи дверь, то и дело поскальзываясь на чёрно лиловых внутренностях. – Никто не может самочинно убивать на земле Водополка! Я настигну вас, даже если придётся гнать след до Швабской земли, клянусь Велесом!
– Эх, нужно было остаться на дворе! – сокрушался Эйнар.
Несколько молодых волокуш взобрались на балки кровли и.
разметав солому, выбрались наверх.
И вдруг из под двери полыхнуло яркое пламя, но не красного, а зловещего бело голубоватого цвета: оно мгновенно охватило дверь, стены, крышу…
– Пожар! Горим! – раздались отчаянные крики. Дверь наконец рухнула, и кашляющие от дыма испуганные люди вывалились на ночной двор, навстречу воющим собакам.
Двор уже заполнился вооружёнными воинами, выскочившими из других изб.
– Где они? – Швиба схватил за рубаху первого попавшегося человека с безобразным клеймом на лбу.
– Кто?
Вишена и Эйнар отыскали в общей сумятице Рагдая и Верника:
– Нужно, видать, быстро уходить. Тут творится что то, нам совершенно не нужное. А ещё полно людей Гуттбранна. Они нас догнали таки по реке!
– Бросайте тогда всё, кроме оружия. Быстро. Пойдём вдоль волока. – Рагдай был спокоен, но чувствовалось, что он сильно озадачен случившимся.
Одновременно в толпе, освещённой пожаром, кто то крикнул по варяжски:
– Эй, Гелга, Хринг, Ингвар, они тут, скорее сюда!
– Вот тебе и спокойный день отдохнуть! – сказал Эйнар, спрыгивая с тына и устремляясь вдогонку за Искусеви, Верником и Рагдаем.
Они были уже далеко, когда обрушилась горящая крыша избы.

Глава 8. Леший круг

Дождь лил не переставая уже второй день.
Земля, опавшая хвоя, кора сосен, соломенные навесы, рубахи и поржни дружинников набухли, раскисли от воды.
Лошади жались друг к другу, неподвижные, с обвислыми гривами и хвостами.
Стовов, хмурый, как дождливое небо, сидел под одним из навесов, среди глыб Каменного поля и глядел то на вершину Медведь горы, то на трупы трёх стреблян, висящие неподалёку вниз головой.
Рядом с ним, вытянув ноги к тщедушному костерку, с трудом пробивающемуся между сырым валежником, сидел мрачный Решма, только что выслушавший рассказ гонца о событиях на Игочевом волоке.
Под соседним навесом несколько дружинников проклинали Мокриды, стреблян, нездоровый болотный воздух и спорили, кому идти в Дорогобуж, занятый младшей дружиной Стовова, за брагой и овсом для коней.
– Стало быть, Кречун вышел из расчёта. И остальные тоже. Опять остался, один, разрази меня пространство! Плохо дело, командор Кропор! – сказал про себя Решма, а потом добавил, с неожиданной ненавистью глядя на гонца, тощего паренька дедича, с выщербленными передними зубами: – Ты что, собачий сын, не мог быстрее добраться!
– Так это, кобыла попала колченогая… И стребляне у Лисьего брода… – прошепелявил дедич и проворно отполз в сторону, спрятавшись за спину скучающего варяга Ацура.
– Этот проклятый дождь не кончится никогда, проклятье! У меня уже трое катаются в лихоманке, даже трава соняшна с мёдом не помогает. – Стовов погрозил кулаком в небо. – Если к полудню дождь не прекратится, вернёмся в Дорогобуж. Там ячменная брага, а тут комарьё и кругом стребляне. Бес с ней, твоей Медведь горой, купец, вернёмся.
– Вернёмся, клянусь Даждьбогом. Эй, Ледень и Скавыка, лезьте на дерево, поглядите, что вокруг!
– Если внутри холма не окажется золота, я этого Решму удавлю, – негромко сказал Ацур и пинком вытолкнул гонца дедича под струи дождя.
Ледень и Скавыка неохотно вылезли из своего соломенного укрытия и побрели среди серых, в потёках, гранитных валунов к лесу.
– Эх, обожрался вчера орехов, в пузе теперь словно камень. – Ледень, кряжистый, заросший чёрной бородой до глаз, закряхтел досадливо и недоверчиво покосился на соратника. – А ты то как с этими орехами?
– Хорошие орехи. Умеренность надо знать, – ответил Скавыка, перелезая через очередной валун. – Или рви траву после пожевать. У Шуя целая котомка всяких трав была, что Руша ему насобирала, в прошлые Колосяницы. Я сумку то его тогда, у Дорогобужа, подобрал.
– Да, жаль Шуя. На черемисов ходил – ничего, на эсть ходил – ничего, каждую зиму по дань ходил – ничего. А тут какой то стреблянин, будь ему лихая бесть, стрелу между глаз засадил. – Ледень остановился и озадаченно потрогал свою переносицу под широкой стрелкой шлема, словно проверяя её на прочность. – Слышь, Скавыка?
Скавыка уже шёл по пояс в дремучем репейнике к запримеченной высоченной сосне.
Целый шлейф репейных головок тащился за ним следом, налипая на короткий дерюжный плащ, шерстяную рубаху, льняные обмотки, друг на друга, так что, выйдя из зарослей, он стал похожим на мохнатое чудище.
Он задрал бороду кверху, глядя на далёкую крону сосны, прикрывал ладонью глаза от дождевых капель, как от солнца:
– Во стволина! То, что нужно, клянусь Даждьбогом. Оттуда, небось, и Куяв видать.
– Слышь, Скавыка, а теперь Руша то ничья, – выбрался из репья Ледень и прежде всего начал вычищать бороду. – Брат Шуя в рабах у бурундеев. Так?
– Раскатал губу на бабу. Смотри вот, Ацур узнает. – Скавыка продолжал придирчиво рассматривать дерево. – Нет, вон та, кажись, получше будет. Сучков побольше.
Они побрели через кусты молодого чертополоха, давя ногами сочные мухоморы и перезревшую землянику.
– А что Ацур? Я поздоровее его, – обиделся Ледень. – Да я его…
– Однако смотри, трава по свежему примята, роса сбита, – присел на корточки Скавыка. – Вишь, головка куриной слепоты сбита.
– Кабан, наверное. Их тут много. Ах, и кабанчика вчера подстрелил Тороп, молочного, клянусь…
– Не пойдём тут. Давай левее, – сказал Скавыка и не успел и двух шагов ступить, как что то дёрнулось, поехало, затрещало и земля с небом поменялись местами.
Ледень едва успел увернуться от камня противовеса, съехавшего вниз с одной из корявых берёз.
Скавыка нелепо болтался, схваченный за ногу верёвкой, перекинутой через одну из ветвей, другой конец которой медленно добирал последние локти до земли, притягиваемый противовесом.
– Стреблянский силок, однако!
– Руби верёвку, дубатол, ногу больно! – заскрипел зубами побагровевший Скавыка.
– Ща, погоди. – Обойдя подвешенного, Ледень вытащил из под ремней поржней короткий нож и, ступив ещё на шаг, услышал, как и под ним в траве быстро прошуршала затягивающаяся петля. Через мгновение он тоже висел вниз головой.
– Режь!
– Не могу. Нож обронил! Люди и и! Сюда а а! – Ледень попытался раскачаться, чтоб схватиться за ствол берёзы, но едва не расшиб голову об ножны Скавыкина меча.
Он с досады плюнул прямо в свой шлем, валяющийся неподалёку.
– Стребляне! К оружию! – разнеслось над Каменным полем.
Послышалось бряцание железа, ржание потревоженных лошадей и раздражённый рык Стовова.
– Сюда! Сюда! – продолжал орать Ледень, чувствуя, как обильная слюна пытается влиться в нос через гортань.
Совсем недалеко от них группа дружинников, возглавляемая князем, проскакала через репейник и с хрустом и треском врубилась в чащу.
Слышно было, как Ацур ругается по варяжски и Тороп, видимо вылетевший из седла, подзывает своего коня.
– Эй, Тороп, мы здесь! – опять крикнул Ледень и с облегчением заметил, повернувшись вокруг своей оси, что Скавыку уже снимают, но тот никакой радости не испытывает.
Его снимали молчаливые люди в шкурах.
Это были враги. Стребляне.
Тем временем Стовов, потеряв двух человек, Торопа, который так и не смог поймать коня и куда то запропастившегося Корогода, выехал со своим отрядом к заболоченной низине, заросшей камышом, и остановился.
Дождь внезапно прекратился, и почти утих ветер.
Князь обернулся, привстав в стременах, выглядывая, не едет ли кто следом из оставшихся на стоянке.
Никого.
– Наверное, твой купец упросил остальных охранять его шкуру, – с ухмылкой сказал Ацур, подъезжая ближе.
– Точно, клянусь щедростью Велеса, этот Решма любого уговорит. Дождь то, однако, кончился. Может, и впрямь покопаться в Медведь горе? – Князь покосился на мечника, впопыхах влезшего на осёдланного коня и забывшего надеть штаны. – Плащ подложи, губошлёп, детородище разотрёшь, распухнет, ни в одну дырку не влезет, разве что корове.
Мечники засмеялись, однако без привычной весёлости и обычного балагурства.
Стовов недовольно крякнул, поворотив коня:
– Ладно. Возвращаемся. Косматых тут нет.
Высоко в небе печально тянулась вереница журавлей, на болоте неуёмно квакали лягушки, вокруг бесновато роились комары, сонный тетерев перелетал с ветки на ветку, пытаясь избежать соседства двух шустрых белок, затеявших игру в догонялки, чавкали по сырой земле лошадиные копыта, побрякивала упряжь, фыркали кони, ломая грудью кусты и молодые деревца.
Обругав очередное дерево, стряхнувшее вниз остатки дождя со своих листьев, один из мечников удавился:
– Странно, клянусь молниями Перуна, от стана ехали сотни три шагов, а обратно раза в четыре больше?
– Да ладно тебе, Рязня, к бабе, что ль, торопишься, – вяло сказал кто то. – Доедем. Надаём по башке крикуну, что зазря тревогу кричал.
– Что то меня оторопь берёт, Стень. – Рязня поёжился, поглаживая коня по исцарапанной шее. – Гляди, у моего жеребилы грива дыбом стоит. Он у меня волков издалека чует.
– Да не е, волки в таком месте не шляются. Они осоку не любят и кучные заросли, – отмахнулся Стень и хмыкнул. – Смотри ка, кто то тут до нас по чащобе ломился и кучно на лошадях!
Стовов, едущий впереди, прекратил мычать себе под нос одну из своих песен на один мотив и остановился, окружённый молодыми елями.
Его брови сначала сдвинулись, нагоняя на лоб морщины, затем медленно поползли вверх, словно он увидел восставшего из могилы покойника:
– Эй, это чья тесьма?
– Моя, – отозвался Стень. – То то, гляжу, волосья на глаза падают, видать, веткой зацепило. – Он дотянулся копьём до вышитого грубой красной ниткой кожаного ремешка и подцепил его с листа папоротника. – Хорошо, что нашлась.
– Плохо! – рявкнул Стовов и яростно блеснул зрачками. – Это значит, мы круг сделали. Заплутали. Вон, это наши копыта на земле идут туда, куда и мы, то есть обратно от стана, чтоб я сдох!
– Не кричи, князь, мы где то поблизости, поедем сейчас назад по следу, и всё, – растерянно сказал Стень и повернулся к Ацуру, словно ища поддержки.
Варяг только пожал плечами:
– Позвать надо. Наши крикнут, мы услышим и поедем на звук!
– Верно, – согласился Стовов. – Ну ка, Полукорм!
Полукорм, худой как жердь, на которую кто то случайно повесил тяжёлый кожаный доспех, приставил ладони ко рту и, изогнувшись, заорал так, что у Стовова заложило уши:
– Э эй! Кто нибудь! Скважа, Дергач! Где вы та а ам!
– Уа а ауа аа! – откликнулся лес с некоторых сторон. – Геи и…
– Вроде это Коловец отзывался, – неуверенно сказал Полукорм и ткнул вправо от себя пальцем. – Оттуда.
– Нет, я точно слышал, что оттуда, – вмешался Ледень, указывая в противоположную сторону.
Стовов плюнул, развернул коня и поехал в третьем направлении, обратно по следу.
Отряд двинулся за ним, постепенно убыстряя темп и вскоре перейдя на довольно резвую рысь.
Ветви хлестали по лицам мечников и мордам и крупам коней, застрявших в зарослях и норовящих вырваться из седла. Всадники бросали копья, плащи с треском рвались в мелкие лохмотья, обозначая проделанный путь, словно флажки, иногда с грохотом рушился тонкий хлыщ сухостоя, складывающийся, падающий на голову мелкими кусками.
Под копытами снова зачавкала вода, след прервался.
Через некоторое время отряд, совершенно измордованный скачкой по бурелому, остановился перед квакающим и крякающим болотом.
Полукорм взобрался на мёртвую иву, обгорелую, расщеплённую молнией, прокричал, просвистел и, опустившись, сообщил, что это то же самое болото, у которого они были пополудни.
Он узнал на другом его конце каменную глыбу, похожую на палец, нацеленный в небо.
– А ещё по болоту кто то идёт, – добавил мечник, размазывая рукавом по безусому, безбородому лицу обильно струящиеся сопли. – Не иначе лешак. Шивзда, вимзла, таланда, миногама! Ийда, ийда!
Пока он, приплясывая, поворачивался вокруг себя, мечники раскрыв рты глядели на шуршащий камыш и тискали в ладонях обереги.
Стовов на всякий случай вытащил меч, и блик света, отражённый сталью, упал на его хмурое лицо.
– Поглядим ещё…
Камыш гнулся, явно обозначая дорогу идущего. Вскоре послышалось характерное бульканье и шлепки по воде. Стовов хмыкнул:
– Лешак не может топать в болоте. Он ходит над водой, кособрюхие вы трусы. Это, небось, кто то из косматы, сбежавший от нас в глухомань. Ну ка, Ледень, пусти туда стрелу.
– Эй, вы где? – донеслось с болота, и вподряд взлетело несколько перепуганных уток.
Ледень ослабил уже натянутый лук:
– Вроде Шуя, покойника, голос! Обнеси, нелёгкая…
Наконец из камыша, радостно сопя, выбрался недавно потерявшийся Корогод. Весь в глине, облепленный камышовым пухом, ряской, водорослями, без меча и босой.
Он отбросил хворостину, которой щупал перед собой воду, и обнял ближайшую лошадиную морду:
– Уж не чаял. Слава Даждьбогу. Вы к становищу?
– Угу, – сказал Ацур. – К становищу.
Корогода, которого била мелкая дрожь, но не от радости, а от холода, усадили за спину Полукорму.
– Тут стреблян в лесу полно, как блох на покойнике. С телятами, свиньями, скарбом. Бабы, ух хорошо бы…
– Не до того! – рявкнул князь, понукая своего жеребца. – Поехали.
Не обращая внимания ни на какие следы, ориентируясь только по приметам вроде мха, растущего более обильно у корней деревьев с северной стороны, и полёту журавлиных стай, досадуя, что за облаками не видать солнца, злой и ободранный отряд Стовова вышел к Журчащему Крапу.
Они потом ещё несколько раз пересекали извилистый ручей, иногда по своим следам, иногда находя ещё тлеющий кострище и брошенный шалаш, пахнущие пшённой похлёбкой, и даже распяленные на земле свежие звериные шкуры, не до конца очищенные скребками.
Стребляне были совсем рядом.
За широким, расчищенным от пней и камней палом, очевидно уже подготовленным для озимого посева, сразу две лошади провалились передними ногами в волчью яму.
Со сломанными ногами их пришлось бросить, а седокам, с трудом оправившимся от падения, – пересесть за спины своих соратников, перегружая и так измотанных лошадей. У древнего заброшенного капища, заросшего бурьяном, их обстреляли.
Две неизвестно откуда вылетевших стрелы пробили спину Корогода.
– Видать, суждено ему было сегодня отправиться в страну предков, – сказал Ледень, помогая Полукорму привязывать ещё тёплое тело к седлу. – В болоте не утоп, так стрела его догнала. Взял таки его Леший круг себе в жертвы. Теперь наверняка выберемся.
За капищем, ещё раз миновав ледяную ленту ручья, они вступили в такой бурелом, состоящий из давно поваленных и недавно поросших стволов, переплетённых с матёрым орешником, что пришлось спешиться и волочить коней под уздцы.
А в чаще всё ходило ходуном, словно деревья и обломанные пни откопали свои корни и начали хоровод, ветви трещали и осыпались на головы, увлекая вниз водопады сухих и ещё зелёных листьев, ошмётки коры и брошенные корзины вороньих гнёзд, наполненные помётом и мелкими костями.
Странные звуки наполняли воздух, смешиваясь с неистовым ржанием коней и заклинаниями против духов; будто выпь хохотала на разные голоса и медведь ей вторил, но по особому, словно выводили трёхголосный мотив.
Совершенно ошалев от этого шума, беспрестанно спотыкаясь о поваленные стволы, которые всегда лежали поперёк, куда бы ни двигались мечники, они вышли на прогалину и на другой её стороне увидели всадников с побелевшими лицами, наблюдающими процессию, показавшуюся из разбуженного духами леса.
Всадники были молоды, а на их каплеобразных щитах распластались птицы с медвежьими головами.
Они с суеверным ужасом, подвывая, развернули коней и хотели было скрыться, но бешеный рык Стовова остановил их:
– Ах вы, слепороды! Князя своего не узнаёте?
– Так это Мышец и Сула из младшей дружины! – обрадовался Рязня и обернулся на вдруг затихшую чащу. – Ох ты! Неужели лешак?
– Где? – дёрнулся Стень и укрылся за шеей коня.
– Да вон за тем деревом! О великий Перун, спаси и сохрани. – Рязня вскочил в седло и помчался через прогалину.
– Да где? Где он? – Стень не мешкая последовал за ним, и через мгновение уже все мечники были на другой стороне в светлой берёзовой роще, которая встретила их приветливым щебетом птиц и запахами ягод.
Отсюда до Дорогобужа было три сотни шагов.
Младшая дружина Стовова встретила своего князя ликованием и некоторой растерянностью: за ним не тянулись вереницы пленных и возы с добычей.
Первым делом Стовов сменил изодранный плащ, велел зажарить внушительных размеров свинью и улёгся спать в одной из уцелевших от пожара изб.
Двое молодых мечников были посланы Ацуром на Каменное поле, звать в Дорогобуж остатки старшей дружины и Решму.

 

Пока князь почивал на душных, пыльных шкурах, охраняемый варягом Сигуном, мечники возбуждённо пересказывали друг другу историю о том, как на отряд напало несметное войско стреблян, которым на помощь пришли лесные духи и даже сам змей Валдута. но боги Каменной Ладоги вступились, и врага удалось одолеть.
Они почти все потонули в болоте и пали под ударами молнии Перуна.
Стень, окружённый совсем юными воинами, уминал бобовую кашу с салом и описывал свою встречу с Хозяином Леса:
– Гляжу, смотрит на меня. Волосатый, локтей десять в высоту. Я оберег достал и на него; не боюсь, мол, тебя. И заговор произнёс. Он наутёк. А за ним следом карлики уродцы. Рогатые.
Было уже почти темно, когда Стовов вышел на двор, потягиваясь и хрустя костями. Вокруг толпилась скотина, пойманная в окрестностях, десяток пленных, повязанных по рукам и ногам одной общей верёвкой на шеях, корчились у каменных жерновов, где то за сгоревшей кузницей тоскливо выла баба, поминая Велеса и Мать Рысь, гоготали дружинники, над кострами жарилось обильное мясо, переминались с ноги на ногу кони, привязанные рядками у частокола.
Ацур распоряжался сожжением только что обнаруженных железными щупами хлебных ям, злобно выражая надежду, что стребляне в эту зиму перемрут с голоду.
– Где Семик? Ко мне его. Ацур, иди сюда. Будем совет держать! – крикнул Стовов и вернулся обратно в избу, где Полукорм расставлял на столе миски и кувшины с вареными бобами, репой, клюквой и грибами, жарким и медовой брагой.
Не успели Ацур и Семик, воевода младшей дружины, усесться напротив насыщающегося князя, как в избу ворвался Стень, чуть не сшибив полати с горячими плошками:
– Пришёл Рацей из Ладоги с худыми вестями!
– Ну? – Князь поднял голову, застыв с куском мяса в руках, в который он уже вцепился крупными зубами.
– Ятвяга Полоцкий пожёг Поддубицу и Малушу и движется к Каменной Ладоге. Налегке, с одной лишь дружиной. – Стень весь подобрался, ожидая, что князь сейчас ринется в дверь с криком «Выступать немедля».
Стовов, однако, спокойно отодрал от мяса кусок, некоторое время чавкал, выплёвывая жилы на пол, потом медленно вылил себе в глотку целый кувшин браги и сказал:
– Дождёмся людей с Каменного поля и выступаем с рассветом. Клянусь бородой Перуна, мы застигнем полочанина в тот момент, когда он будет топтаться у ворот Ладоги. Там его и заловим.
– Мудро. А потом можем на ладьях и плотах спуститься к Полоцку и взять его на копьё. И полочанина жена, дочь Рудры Склявина, будет за свиньями дерьмо убирать на твоём дворе, – закивал Семик.
– Нет. Я её голову пошлю Рудре, чтоб знал, как оскорблять князя Каменной Ладоги. Пусть потом бороду себе рвёт, что отдал её Ятвяге, а не мне, – хищно оскалился Стовов, и пламя светильников дрогнуло от его мощного дыхания. – Ацур, иди готовь людей. Скотину прирезать, пленных без голов в колодцы. Пусть Оря их потом вылавливает. Всё, что горит, в огонь. Попомнят. А в следующий год вернёмся. И так будет, пока не признают моё главенство или не передохнут. Всё. Тут моя земля.
Ацур, Семик и Стень вышли, одобрительно кивая.
Полукорм подал на стол вновь наполненный кувшин браги:
– Князь, я тут слышал разговор. Мечники недовольны. В Дорогобуже ничего не взяли, от Медведь горы, где, купец говорил, было золото, ушли.
– Так ты в мои сведуны подался? – брезгливо хмыкнул Стовов. – Сейчас вот скажу невзначай Семику. До завтра не доживёшь.
– Как же, князь, токмо блага ради… – попятился Полукорм и, ссутулившись, присел на кадку у входа. – Корогод то помер.
– Откуда знал, что Корогод мне доносил? – Стовов откровенно удивился и испытывающе вперился в часто замигавшие глаза мечника.
– Чуял кое то, видел, – ещё более горбясь, сказал Полукорм. – Я же…
– Ладно. Будешь моим сведуном. Ежели кто против меня будет говорить или добычу укрывать либо с моими бабами путаться, мне говори. Будешь верой служить, посажу куда нибудь наместником. Да хоть в этот же Дорогобуж. Обманешь, недоглядишь, сам глотку перережу. Клянусь Стрибогом! – Стовов хмыкнул и понёс ко рту щепку, намереваясь поковыряться в зубах. – Ступай гляди, что как.
Полукорм вернулся почти сразу, впуская через распахнутую дверь ржание, топот копыт и возгласы мечников, приветствующих друг друга:
– Вернулся Решма с людьми от Каменного поля!
Князь нехотя поднялся со скамьи и вышел во двор.
Решма, осунувшийся, в изодранном плаще, с покрасневшей от крови холщовой повязкой на колене, не слезая со взмыленного коня, угрюмо наблюдал за приготовлениями мечников к походу.
Увидев князя, он двинул к нему коня:
– Почему уходишь, Стовов? Ты ведь обещал взять логово колдуна!
– Да. Я ухожу. У меня есть важное дело. Мне нужна голова Ятвяги. – Стовов невольно опустил глаза под тяжёлым взглядом купца. – И уйду, клянусь Велесом.
– Да там, за моей спиной, уйма золота! Ты сможешь купить всю Гардарику! – начал Решма, постепенно повышая тон. – Твои воины ропщут, стребляне смеются над тобой, Ладога будет недовольна, если ты вернёшься пустым, планида Тумак сожжёт тебя за неисполнение воли богов и прорицателей. Одумайся, больше такого случая может не представиться. Вернутся стребляне из Чудской земли, договорятся между собой, и потом близко нельзя будет подойти к Дорогобужу! И ещё, Стовов, я дал много бели за помощь, клянусь пространством, и ты сказал клятву на мече не уходить отсюда без ведуна Рагдая! – Решма увидел, как князь при упоминании о клятве и серебре, заплаченном за поход, начал багроветь и оглядываться на мечников, которые настороженно повернули головы к Решме, а Ацур, занимающийся насаживанием отрубленных стреблянских голов на острия частокола, так и застыл с последней головой в вытянутых руках.
– Ты все врёшь, купец. Продажная душа! Нельзя купить князя Каменной Ладоги, от него можно только откупиться! – набычившись, закричал Стовов. – Ты говорил, что Дорогобуж богатый город и тут есть что взять, а здесь одни брёвна. Ты заманил нас в западню Каменного поля, тебя стребляне подослали! Убейте его, дубатолы, чего рты раззявили! – Стовов начал было вынимать из ножен меч, но Решма вдруг двинул коня вперёд и сшиб князя с ног на виду у растерявшихся дружинников.
После этого купцу можно было или принять бой, или бежать.
Он решил бежать.
До ворот было не больше сотни шагов, и, разметав конской грудью, кинувшихся к нему мечников, купец достиг их в считаные мгновения.
Тут он вздыбил коня, освещенный кострами на фоне чёрного леса, и, задрав подбородок, крикнул:
– Ты дорого мне заплатишь, князёк, вонючая жаба, за предательство. За обман. Ты сам не знаешь тех мук, которые я тебе учиню, придёт время! – Он напоследок окинул взглядом бегущих к коням дружинников, Стовова, поднимающегося из грязи, Леденя и Стеня, натягивающих луки, и, ударив коня плетью, понёсся в темноту…

Глава 9. Урочище Стуга

– Дальше не пойдём. Опасно без проводника. – Рагдай зябко закутался в свой плащ и присел на замшелом пне. – Давайте делать шалаш. Ждать, может, придётся не один день.
Верник начал оглядываться, выискивая подходящий материал для шалаша, а Искусеви растерянно застыл:
– Что, прямо тут?
Широкий, глубокий овраг с болотистым ручьём внизу и мрачными, сухими деревьями на склонах обступили небольшую прогалину, где остановился Рагдай.
Позади осталась излучина Упрядь реки, наскоро сбитый плот с остатками костра, уносящийся вниз по течению, обветшалые брёвна старых городищ на берегах, поросших бурьяном, запах тлена и напористый ветер земняк.
Здесь, в торжественной тишине, словно не было запахов ветра, зверья, времени.
Или это только мерещилось, или действительно было так.
– Тьфу, клянусь Одином, неприятное место! – сказал Эйнар, поворачиваясь к настороженному Вишене. – Даже комаров нет. Не прижились.
– Однако место, видать, бойкое, – ответил тот, глядя на чёрную прогалину, всю покрытую старыми костровищами.
– Здесь и будем ждать, как все. – сказал Рагдай. – Мать Матерей сама решит, призвать нас или нет.
– Так что, мы шли за столько земель, а она может не прийти?
– Может, – кивнул Рагдай и посмотрел на пасмурное небо, виднеющееся между переплетениями голых, неживых ветвей.
Таская хворост к наискось поваленному дереву и укладывая на него жердины, Верник и Вишена довольно скоро соорудили некое подобие шалаша.
Внутри, на ветхих сухих листьях, можно было спать, без риска застудить кости.
Они забрались внутрь и долго сидели молча, наблюдая, как рядом кругами ходит Рагдай, озабоченный, словно потерявший что то очень для себя важное.
Тем временем Эйнар и Искусеви, рубящие в некотором отдалении от шалаша сухой валежник для костра, затеяли спор.
– Я знаю, знаю, как это делается, – две личинки и кусок янтаря, – отрывисто выкрикивал Эйнар. – Потом под себя и вверх.
– Это слова. Уверен, что ты всё упустишь. Клянусь косами Тролльхьярин, – отвечал Искусеви.
– Ах ты, чудь лесная! Тебе только борти коркой выскребать. – Эйнар прекратил рубить хворост и упёр руки в бока. – А мы дети Северного моря и скалистых фиордов Ранрикии. Мы – викинги. Вы – дровосеки, собиратели кореньев.
– Эй вы! Прекратите орать, – крикнул им Вишена. – Мать Матерей испугаете. И тащите дрова, холод как зимой. – Он покосился на Верника, у которого слипались от усталости глаза и голова тяжело клонилась на грудь. – Плохо. Запасы бросили в Игочеве, тут зверья нет. Того и гляди, чудин нас своей вяленой рыбой кормит. Хоть грибы были…
Рагдай также задумчиво продолжал ходить поодаль.
Мимо плыл чахлый дым едва разгорающегося костерка, вяло переругивались Эйнар с Искусеви, храпел Верник, уткнувшись Вишене в плечо.
Где то очень далеко протяжно трубил рог, трещали подрубленные деревья.
От близкой реки тянуло сыростью и холодом.
– О боги, что вы там не поделили, Эйнар? – Вишена мягко отстранил Верника, и тот повалился на бок, забормотав сонно и бессвязно.
– Просто то, что он вытаскивает из воды рыбу, совсем не то, что должен вытаскивать хороший рыбак, – сказал Эйнар.
– А что должен вытаскивать настоящий рыбак? – Вишена несколько растерялся. – Не пойму.
– Ты от голода поглупел, – досадливо махнул рукой Эйнар. – Помнишь, какие рыбины вынимал Тристрам? Во! – Он развёл руки насколько смог, некоторое время так и стоял крестом, глядя мимо ухмыляющегося Искусеви, прищуривая то левый, то правый глаз.
– Ты что, Эйнар? – Вишена выглянул из шалаша и увидел спешащего к ним Рагдая и какое то смутное движение справа на склоне оврага.
– Всадники. Человек шесть. Наверное, бурундеи. А может, и дедичи, – сказал Рагдай и протянул Вишене ладонь. – Дай ка мой меч.
– О боги всемогущие, когда всё это кончится, – заворчал растормошенный Верник. – Как было хорошо на Медведь горе: утром охота, после обеда латынь, после латыни куёшь чего нибудь, точишь, зелье мешаешь.
Теперь уже отчётливо были видны тёмные силуэты всадников на крупных, откормленных лошадях. Они медленно спускались по склону урочища, лавируя между стволами.
В сотне шагов от шалаша они остановились.
– Они нас заметили? – тихо спросил Искусеви, разбрасывая ногой угли костра.
– Трудно сказать. – Вишена напряжённо вглядывался и неподвижно стоящих всадников. – Они что то выжидают.
Глухо протрубил рог.
Ему ответил другой, и со стороны реки показались ещё четверо.
Они быстро приближались.
Объединившись, обе группы полумесяцем подъехали к шалашу, где стояли готовые к бою путники.
Рагдай узнал в грязном человеке в войлочной накидке вирника Швибу и выступил вперёд:
– Мы уважаем законы Водополка Тёмного, но не имеем перед ним никакой вины и будем драться, клянусь всеми богами! Мы хотим знать, вирник, в чём нас обвиняют и почему гонят наш след?
– A a… Вот это кто. Странники из Тёмной Земли, – недобро засмеялся Швиба, поблёскивая своей бляхой с изображением Ярилы и змей. – Стало быть, вы враги, говоря, что идёте в Просунь. Клянусь всеми чудесами Даждьбога, вы лазутчики и ведуны. Что вам нужно тут, в Урочище Стуга, отвечайте, прежде чем вас перережем!
– Побереги язык для мольбы о пощаде, бурундей! – зло крикнул Эйнар и крутанул над головой меч. – Поглядим, каков ты в деле.
Бурундеи сноровисто вытащили из за спин короткие луки, вложили в тетиву стрелы и выжидающе уставились на Швибу.
Тот медлил, похлопывая коня по холке.
Что то тихо сказал Рагдай, прерывая напряжённое молчание, вытягивая перед собой правую руку с растопыренными пальцами. А затем громко произнёс:
– Скажи своим людям опустить оружие, эта земля не любит льющейся крови. Да, Швиба, ты прав, мы не идём в Просунь. Наша цель – увидеться с Матерью Матерей. Я – Рагдай с Медведь горы и уже два раза был тут, в Урочище Стуга.
– Однако слово ты знаешь и тайный знак. Ладно, Рагдай, скажи своим людям, чтоб положили мечи на землю и отошли на пять шагов. Мы вас не тронем. До поры. – Швиба почесал затылок. – Ловок, нечего сказать. А я сразу понял, что ты не тот, за кого себя выдавал. Рушника, золотых дел мастера, в прошлое лето убили дедичи, а Просунь сожгли.
– Плевать я хотел на твоё обещание, клянусь Одином! – крикнул Вишена, поигрывая мечом. – Будем биться!
– Вишена! – Рагдай поднял на варяга тяжёлый взгляд, и тот выронил меч на сухие листья.
– Заберите их оружие, – сказал Швиба своим воинам и тяжело спрыгнул с коня. – Ну, Рагдай, коли врёшь, быть тебе меж двух осин.
– Это что получается, нас без боя захватывают в плен? – Эйнар недоумённо взглянул на Вишену. – Клянусь Одином, этого не будет!
– Пусть делает что хочет, этот кудесник. В конце концов, он нам платит, а мы ему служим, – ответил варяг и, сев на землю, повернулся к Рагдаю: – Если эти черви лесные тебя сейчас убьют, можем мы с Эйнаром считать плату отработанной?
– Можете, призываю в свидетели Небо и Землю, – кивнул Рагдай.
– Эй, эй, бросьте эту ерунду! – возмутился Эйнар, выворачиваясь от двух бурундеев и намереваясь скрутить ему руки за спиной. – Мы не будем бежать и нападать. Клянусь своим мечом и всеми богами.
– Ладно, не вяжите их, – хмыкнул Швиба и ткнул пальцем в двоих своих людей. – Авдя и Вара, отойдите подальше держите наготове стрелы. Если варяги начнут суету, убейте их. Ясно?
Бурундеи кивнули.
Эти Авдя и Вара и другие воины, пришедшие с вирником, сильно отличались от бурундеев с Игочева Волока.
Все семеро были высокого роста, широкогрудые, с мощными конечностями, уверенными, точными движениями, спокойным, чуть надменным выражением лиц, заросших холёными бородами.
Кожаных панцирей почти было не видно, оружие ковано искусными мастерами.
– Хороши дружинники у нашего князя Водополка? – усаживаясь рядом с Рагдаем, довольно спросил Швиба. – То то. Ну, давай рассказывай, какая нужда пригнала в Урочище, какие чаяния.
– Знание мне нужно от Матери Матерей и более ничего, – ответил кудесник, наблюдая, как падает, вращаясь, невзрачный древесный лист.
– Ты уж не таи злобу на меня, колдун. По глазам вижу, чую, человек ты хороший. А я не часто ошибаюсь на этот счёт. – Вирник махнул своим воинам рукой. – Вот на прошлом семнике приходит человек на волокову заимку и говорит, что он де из пожжённого дедичами Городца, идёт побирается. А по глазам видно: врёт. И точно, Беляй он, Мечека беглый, что двух княжеских коней с Елиного луга увёл. Вот так. Так не таи ничего от меня, мне князь это дал, – Швиба похлопал себя по бляхе со звеньями на груди, – и наказал брать любого, кто, по моему разумению, нарушит его закон княжеский. А пуще всего – следить, чтоб лихой чудак не навёл на Урочище ведунов из Царьграда или Полтеска.
– Стало быть, Водополк Тёмный в дружбе с Матерью Матерей и даже приставляет к ней сторожу? Давно ли? Давно ли ты. Швиба, узнал сюда дорогу между ловушками и тайные знаки посвященных? – одними глазами улыбнулся Рагдай, снова и снова поднимая и опуская один и тот же сухой лист; лист под его взглядом при падении вращался то в одну, то в другую сторону проделывал сложные зигзаги и, упав, некоторое время стоял на своей кромке, позволяя опять себя подхватить. – Раньше Водополк сам давал десять кун серебра тому, кто принесёт голову Матери Матерей.
– Было такое. Но в прошлое лето из Урочища прислали снадобье, спасшее людей Слопенца от повальной чёрной лихоманки. Потом она знанием упредила князя от зимнего похода на Яробуж, и та зима была ледяной, птицы камнями валились на землю. Князь Водополк не забывает ни обид, ни блага. – Швиба приосанился, недоверчиво покосился на Верника, прохаживающегося неподалёку от оружия, на Вишену, затеявшего постепенно разрастающийся спор с одним из бурундеев. – Потом волхи наши укоряли князя за неуважение к посланнице богов, что открывает им многие знания. А волхи у нас не то что в Полтеске или в Тёмной Земле, у каждого много рабов. Закупов, воев. Мудр, мудр наш князь, знает свою выгоду. Вот только дедичи эти, клянусь небом, достали, всех их надо вырезать. И земля у них поганая, одни камни да пни…
– А чего ради ты сам приехал? – Рагдай оставил в покое надоевший листок и сосредоточился на одинокой вороне, сидящей на дереве над скучающими в отдалении Авдей и Варой; ворона начала неуютно ёжиться и беспричинно перелетать на соседние ветки.
– А правду говорят, что царьградский князь построил стену длиной в четыре дня пути, от Царьграда до Южного моря?
– Правда. От Силимврии на Мраморном море до Деркоса на Понте. А что, Водополк решил идти в Царьград? – опять улыбнулся одними глазами Рагдай; вконец измученная неясной тревогой ворона, за которой он наблюдал, села прямо на шлем Вары и противно прокаркала. – Ты хочешь спросить, почему мы бежали из Игочева? Ладно, не делай простое лицо, я скажу. Мы бежали от людей самозваного конунга Гуттбранна: он преследует этих двух варягов, которых я нанял себе в попутчики. Они там что то не поделили. Но это их дела.
– Эти уж мне варяги! Особенно тот, с рыжей бородой. – Вирник указал на Эйнара. – Сначала поклялся своим Одином, что без боя не пойдёт в плен, а потом тем же Одином, что будет вести себя смирно, как козочка на привязи. Клятвами они кидаются, эти варяги, без разбора. Удивляюсь, как ещё им может сопутствовать удача. Говорят, они избы строят из стоячих бревен, а не из лежачих, как мы. Чудно. Это ж каждое бревно нужно закопать, подогнать!
– Строят. Верно. – Рагдай оставил в покое ворону и крикнул: – Искусеви, когда ж твоя рыба поспеет? Давай угощай.
Тем временем окончательно стемнело.
Костерок выхватывал стволы ближайших деревьев, неподвижные фигуры Вары и Авди, сидящих на краю освещённого круга, бугорки присыпанных листвой валунов, крупы стреноженных лошадей с неподвижно висящими хвостами.
– Нет, нет! Если ты такой храбрый, сходи к Каменному холму, обойди его и вернись, – разгорячённо говорил один из бурундеев язвительно ухмыльнувшемуся Вишене. – Ну что?
– И схожу. На спор, – отвечал тот. – Но и ты иди. Я с одной стороны, ты с другой. Клянусь огнём Фрейра заступника, всё, что ты рассказываешь, неправда. Давай, ставлю кольчугу. Вон ту, что на Вернике. Она моя.
– А я ставлю коня и гривну бели.
– Идёт. Рыбу доедим и идём. Я из твоего коня завтра жаркое сделаю.
– Ты что, Гая, – пытался остановить распалившегося бурундея его соратник. – Пусть мурмон один идёт, раз хочет показать храбрость. Но ты ведь ведаешь, что значит идти вокруг Каменного холма во тьме, не видя, куда ступаешь. Клянусь милостями Даждьбога, это всё равно что плясать на плывучей трясине!
– Я знаю, что я делаю, Кудин. Я проучу дерзкого варяга. Пусть сгинет, – убеждённо прошептал Гая. – Только Швибе ни слова.
Гая махнул рукой Вишене, и они прошли за спинами вяло беседующих Рагдая и Швибы, перебрались через спящих вповалку бурундеев, положивших под головы сёдла, сделали предостерегающие знаки бдящим Авде и Варе, чтоб не поднимали шума, и растворились во тьме Урочища.
– Всё, конец твоему соратнику, – без особой радости сказал Кудин настороженному Эйнару, но варяг только пожал плечами в ответ.
– Вишена! – позвал из шалаша сонный голос Верника. – Вишена, чудин говорит, что у кельтских женщин груди отвисают до пояса и они могут кормить ребенка десяток лет. Ты ходил на кельтов, скажи, так это?
После долгой паузы из шалаша выполз Верник и начал вглядываться в спящих снаружи:
– Эй, Вишена, ты где?
– Молчи. Он ушёл, – сказал Кудин, опасливо глядя на насторожившегося Швибу.
– Куда ушёл? – Верник вытаращился на Кудина и Эйнара. – Совсем?
– Где второй варяг? Где Гая, разрази меня гром! – вдруг заревел Швиба, он вскочил со своего места и принялся пинками будить своих воинов. – Проспали, кособрюхие! А вы, Вара, куда смотрели? Быть вам по возвращении не дружинниками, а конюхами!
– Он ушёл с одним бурундеем вокруг Каменного холма. На спор, – сказал Эйнар, поднявшись. – Он скоро вернутся.
– Он не вернётся, – донеслось из темноты, и в освещённый круг выступил змеино улыбающийся Гая, и стало ясно, что он никуда не уходил. – Оттуда не возвращаются.
– Клянусь Одином, это подлость, заслуживающая наказания, – задохнувшись, прорычал Эйнар и бросился в темноту, мимо отпрянувшего бурундея, но Рагдай, сделав несколько длинных, мягких прыжков, ухватил его за край плаща.
Треснула льняная ткань, Эйнар запрокинулся, как лось, ухваченный удавкой, и оба тяжело рухнули на землю.
Кудесник ловко перекатил варяга на живот и придавил между лопаток коленом:
– Не смей идти следом. Две смерти хуже, чем одна, клянусь всеми богами. Помочь ему теперь не в твоих силах!
В темноте со стороны Каменного холма послышались глухие удары, словно ладья билась о брёвна причала. Что то лопнуло, как рассохшаяся долблёная бочка, раздалось яростное «О боги!», и всё стихло.
Бурундеи суеверно зашептали свои заговоры, Швиба скрипел зубами на весь лес, а Эйнар бессильно грёб под себя листву и землю растопыренными пальцами, придавленный Рагдаем:
– Он мне был как брат. Мы смешали кровь из наших жил над требищем Одина и дали клятву вечной верности. Я отомщу за это убийство, клянусь Фрейром, Торином и Ирмином. Это был не спор, это было убийство!
– Свяжите его, – сказал Рагдай, чувствуя, что варяг начинает ускользать. – Не думал я, что люди князя Водополка Тёмного могут посылать несведущих на гибель ради тщеславия.
– Замолчи, чужеземец, не тебе судить людей князя, – зло ответил Швиба и, подойдя к ухмыляющемуся Гае, что было мочи двинул ему кулаком по уху, отчего бурундей рухнул как подкошенный, а его шлем, далеко отлетев в сторону, печально звякнул, ударившись о ствол дерева: – Собака! Этот варяг должен был предстать перед судом князя, если он враг, или получить кров и почести, если он друг. Почему ты решаешь, кому умереть, Гая, сын раба? Ты что, теперь вирник и Водополка? Швиба уже никто?
Вирник некоторое время, сосредоточенно пыхтя, топтал скрючившегося воина. Немного успокоившись, вернулся к костру, куда подтащили скрученного по рукам и ногам Эйнара.
Время тянулось медленно, словно вовсе не шло.
Казалось, минула вечность, а рассвет даже не заявлял о себе.
Три раза костерок поедал брошенный в него хворост, три раза сменялась сторожа бурундеев, прежде чем Швиба сказал дремлющему Рагдаю:
– Ну, всё. Утром я вас всех вздёрну на осинах над водами Упряди.
– Нет. Ты этого не сделаешь, – не открывая глаз, ответил кудесник.
– Почему? – Швиба неприятно рассмеялся. – Сделаю.
– Три. Три ночи нужно тут быть. Таков обычай Урочища Стуга. И ты, вирник, это ведаешь. Прекрати свои бессильные дознания. Утомил. – Рагдай щёлкнул в воздухе пальцами. – Жаль Вишену. Недоглядел я, не учуял. Перестань, вирник, думать, как я буду болтаться вниз головой, а вороны будут выклёвывать мне глаза. Твои чёрные думы не дают мне спокойно уснуть, нагоняют гадкие сны.
Швиба пробормотал что то бессвязное, но перечить не стал, а поднялся и начал бродить по стоянке, разминая затёкшие ноги.
– Ну что, бурундей вернулся? Нет? Где он? А а, спишь. Ну, по крайней мере, я не проиграл кольчугу, клянусь бородой Одина! – разнёсся над прогалиной громкий голос.
Вишена стоял перед костром, в изодранной кожаной рубахе, словно специально порезанной на узкие ремни, босой, закопчённый, всклоченный, очумелый:
– Эй, чего вы на меня так уставились, как на ожившего покойника?
– Это ты, Вишена? – неуверенно приблизился к варягу Верник. – Клянусь Даждьбогом, он жив!
– Жив, жив… – пронеслось эхо из под стволов леса.
Бурундеи, сгрудившись вокруг Швибы, зашептались и вытолкнули вперёд растерянного Гаю, и тот сунул в руки Вишены небольшой серебряный слиток:
– На кун, варяг. И можешь забрать моего коня.
– Эй, смотри, бурундей, тут от куна кусок оторван, значит, и весу меньше. Давай ещё пару дирхемов. – Вишена повертел серебро перед глазами и бросил Вернику. – На, припрячь.
– На, лихоимец, возьми десяток золотых дирхемов, от имени князя, – вмешался Швиба, копаясь в поясной суме. – И забудь об этом деле. Да ещё имей в виду, что Гая – дружинник княжеский.
– А что такое? – снова удивился Вишена, но не без удовольствия пересчитывая монеты восточной чеканки.
– Этот бурундей обманул тебя. Поспорил, а сам не пошёл. Знал, что там, у холма, верная смерть, – сказал Эйнар, которого по знаку вирника уже развязали. – Клянусь Одином, эта подлость требует отмщения.
– Да пусть он теперь себе сам уши откусывает, – ухмыльнулся Вишена. – Коня проиграл, золото, серебро проиграл. Всех бурундеев, людей князевых осрамил. – Он оглядел себя, драную рубашку, тлеющие поржни, закопчённые по локоть руки, пощупал опалённую бороду. – А что там такого? Шёл, где чутьё подсказывало, прыгал вправо влево, потом свет, удар, я покатился, встал, побежал. Что то рухнуло сзади, просвистело, потом провалился в темноту, побежал на ощупь, кого то ударил ногой, клянусь Одином, кажись, сшиб, потом чем то придавило, я вызмеился, покатился вниз, обдало огнём, и всё. Дальше не особенно хорошо помню. Но вернулся. Горячая брага есть, вирник?
Рагдай, подошедший почти вплотную к варягу, обошёл его стороной, и тут все заметили, что Вишена пришёл не один; у костра стоял старец с молодыми, весёлыми, но недобрыми глазами, в сером холстинном рубище до пят, засаленном кожаном фартуке, как у кузнецов, и с короткой железной тростью в руках.
Рагдай почтительно поклонился, прижав руку к груди. Швиба и остальные, кроме варягов, последовали его примеру.
– Приветствую тебя, всемудрый Редрум, – сказал Рагдай. – Может быть, ты помнишь меня? Я Рагдай, книжник из Тёмной Земли.
– Помню. Потом. – Старец подошел к костру.
– Того, Кречуна, взять не удалось. В Кижанах он убил троих наших людей и исчез, как сквозь землю провалился. Искали со всем усердием, клянусь зеницами Перуна. Три дня назад он неожиданно объявился в Малом Игочеве, полумёртвый, с двоими, похожими на него, и устроил резню. Не настигли. Прости, – закончил вирник, роняя голову на грудь и печально позвякивая бляхой.

 

Вишена, стоящий сзади него, усмехнулся, видя, как Швиба, изображающий раскаяние и смирение, незаметно почёсывает поясницу.
– Не ищи его больше. – Старец степенно сел на пень у огня. – Этой беготни больше не допускать. – Он указал на Вишену. – Ещё только не хватало пробудить сторожу Матери Матерей. – У меня есть другие заботы, кроме выуживания глупцов из ловушек.
– Тебе старец помог, варяг. Отдавай назад весь кон! – после короткой паузы радостно зашептал подскочивший Гая.
Вишена презрительно улыбнулся, а Швиба грозно цыкнул.
Гая притих, отошёл за шалаш.
Бурундеи смотрели то на Швибу, то на старца, сидящего как каменное изваяние. Вишена с Эйнаром осматривали коня Гаи, залезая ему в зубы и в пах, а Искусеви прислушивался к негромкому разговору Рагдая и Верника.
Потрескивало в костре, похрапывали лошади, невдалеке хрустнуло, рассыхаясь, дерево, упало несколько сучьев.
Бурундеи бормотали заклинания, Швиба скрипел зубами, Рагдай качал головой.
Вишена, опираясь на возвращённый меч, шёпотом взывал к Одину.
Ночь уходила.
Наступало промозглое утро.
Его разрастание в Урочище проявилось только усилившимся туманом, и лишь только от реки донеслось неуверенное пение шерушанки, подхваченное вскоре и остальными птицами.
– Кудин, Авдя! Живо, – распорядился вирник. – И распалите побольше костёр. Холод до костей пробирает. Вара!
Редрум повернулся спиной к чадящему костру и медленно пошёл назад. Через десяток шагов он обернулся:
– Рагдай, почему стоишь? Следуй за мной. Мать Матерей знала, что ты явишься в третий раз. Она будет с тобой говорить сама. И пусть идёт этот… – Старец указал железным посохом на Вишену, отчего у варяга отвисла челюсть.
– Я не пойду, – неуверенно ответил Вишена, сторонясь так, чтобы пустое нутро железного посоха не глядело ему в переносицу. – Чего я там забыл? Клянусь всеми чудесами Фрейра…
– Не ходи, – вмешался Эйнар и вместе с Искусеви подошёл поближе к соратнику.
– Идём, Вишена, – жестко сказал Рагдай. – Бурундеи меня не повесили, и твоя служба не кончена. Идём. Клянусь всеми богами, тебе не причинят вреда. Не бойся.
– Я и не боюсь. – Вишена решительно сунул меч в ножны, поправил янтарный амулет, выпущенный поверх рубахи, снял с Гаи и напялил на себя железную шапку, утыканную клыками, обнялся с Эйнаром, махнул рукой Искусеви и Вернику. – Я готов, да хранит меня Фрейр заступник.
– Да хранит тебя Фрейр заступник, – повторил Эйнар и зло добавил: – Я отомщу за тебя, Вишена. Клянусь Одином.
Швиба, вяло и тупо наблюдающий всё это, плюнул себе под ноги и гаркнул:
– Эй, Важда, задай коням овса. Бестолочь, разрази меня гром!

Глава 10. Перунов жар

– Вон он, чернокнижник Стовова. Гадёныш Решма. Слышь, Ветлужа? Ты где? – Рыжеволосый стреблянин в меховых поржнях и в таком же козьем зипуне осторожно, по рысиному начал пробираться в сплошных зарослях молодых ёлочек.
– Тихо, тихо ты, Резеня, сохатая твоя душа! Вспугнёшь, – донёсся в ответ сдавленный шорох. – Только б этот Лочко не нашумел. Привязался ведь, пустоголовый!
Стребляне почти столкнулись лбами над плеядой молодых маслят, и Резеня едва не упал, поскользнувшись на обильных грибах, схватился за Ветлужу так, что чуть не вывихнул ему плечо.
Оба они нырнули в полузасыпанную волчью яму со сгнившими, некогда смертоносными кольями на дне, острия которых теперь можно было разрушить ногтем.
Затаились.
Отсюда хорошо просматривалась прогалина между полосой молодого ельника и зарослями приболотной осоки и камыша, как на ладони был виден дорого одетый всадник, сосредоточенно роющийся в седельной торбе, иногда поглядывающий поверх болота.
– Что, захватим его? – шёпотом спросил Ветлужа.
– Надо бы, клянусь Матерью Рысью. Оря будет доволен, – ответил Резеня, задумчиво перебирая пальцами бороду, в которой застрял лесной сор, паутина. – Узнаем от него, куда ушёл Стовов и почему он, Решма, остался тут.
Сверху в яму посыпалась сухая хвоя, комья жирной, сырой земли, и на плечи злобно зарычавшему Резене съехало продрогшее, трясущееся существо:
– Планида Тумак приходит с Восхода, планида Тумак пожирает детей, о славные дщери…
– Заткнись, Лочко, удушу! – Резеня подмял его под себя. – Хорошо хоть не криком песню кричал. Ну что там, Ветлужа?
– Спешился. На колени стал. Может, колдовство творит?
– Если будет отъезжать, бей его стрелой, – грозя Лочко кулаком, сказал Резеня. – А ты, дурачок, сиди помалкивай, если жизнь мила.
Тем временем Решма, привязав узду коня к замшелой коряге, положил на глинистую, обделённую травой кочку продолговатый предмет, размером с серебряный кун, но чёрного цвета, и склонился над ним.
Он словно поглаживал чёрный брусок длинными когтистыми пальцами, то и дело вглядываясь во второй брусок из белой ткани, вернее, не ткани, а как бы из множества небольших кусков тонкой белой ткани, правильной формы, уложенных один на другой, между тонкими деревянными или кожаными пластинами.
Стребляне, занывшими от напряжения глазами, различили на белом чёрные крапинки символов.
– Письмена, – сказал Резеня с некоторым почтением. – Черно книжник. Надо с ним поосторожнее, клянусь детёнышами Лесного Хозяина и благостью Водяного Деда.
– Змей Валдута испортил девку Ляду, и пошли по белу свету детёныши змеинцы… – начал было нудеть Лочко, но задохнулся, когда ладонь Резени сомкнулась на его кадыкастом горле.
– Брось его, смотри ка! – озадаченно промямлил Ветлужа.
Из под пальцев Решмы коротко полыхали маленькие разноцветные огоньки, словно бисеринки грибного дождя выпали из разных частей радуги и теперь отдавали свой цвет и впитанное солнце в серый болотный туман.
Блики отражались в глазах Решмы, бились, как неровный пульс на его висках.
Бликам вторил звук – тонкий, еле слышный, похожий то на свист суслика, то на стоны тростниковой дудки, то на лязг ударившей в камень стрелы.
После довольно долгого наигрыша, составившего странную мелодию, купец приложил чёрный брусок к уху и стал слушать. Он стоял неподвижно, сгорбившись, как молящий о пощаде, и с бледным лицом, обращенным в небеса, внимал чему то.
Вдруг вскочил, как ужаленный гадюкой:
– Да будьте вы прокляты! Легко оттуда говорить! – и прибавил ещё несколько коротких, звучных, непонятных слов, похожих на злобные ругательства.
– Гуси Лебеди летели! – вдруг заорал Лочко и с неожиданной ловкостью полез из ямы в сторону Решмы.
Вздрогнув, купец подхватил и бросил в торбу все свои загадочные предметы.
Он взлетел в седло, заёрзал, непростительно долго распутывая повод…
– Бей его стрелой, Ветлужа! – крикнул Резеня, выскакивая из укрытия и бросаясь наперерез уже двинувшемуся всаднику.
Звонко щелкнув тетивой, второй стреблянин послал стрелу, которая, коротко прошипев в воздухе, вонзилась коню в шею.
Конь, хрипя, попятился, тараща недоумённые, полные ужаса глаза и пуская розовую пену.
– Хорошо, возьмём живьём! – Резеня обрадовался, видя, как всадник заваливается вместе с конем на бок, в камыши.
– Оря будет доволен! – вторя соратнику, крикнул Ветлужа, тоже выбрался на прогалину, на ходу закидывая лук через плечо и разматывая кожаный ремень – вязать купцу руки.
– Их двое! Всего двое! – взвизгнул Лочко, который вдруг оказался на пути у Ветлужи. Тот, ударив туловищем с разбегу, сбил Лочко с ног.
В последний момент, когда конь уже ломал головастые стебли камыша, Решме удалось высвободить левую ногу: он устоял, одной ногой в болоте, другой на боку умирающего животного. Движения его утратили суетливость, лицо сделалось серым, пепельным, глаза сузились, почти закрыв жёлтые, как у рыси, зрачки, и он вытащил меч.
Резеня, споткнувшись от такой неожиданности, застыл с острогой в руках и растерянно обернулся к Ветлуже.
Тот тоже остановился, неуверенно накручивая на кулак кожаный ремень: добыча оказалась проворнее, чем стребляне могли предположить.
Решма это тут же подтвердил.
Он сделал глубокий выпад и достал остриём меча древко остроги.
Острога отлетела в сторону.
Резеня, обезоруженный, начал хватать на поясе несуществующий, обронённый ещё в ельнике нож, но, получив мощный удар по темени, повалился навзничь.
Решма ударил его мечом плашмя.

Ветлужа тем временем решительно скинул с плеча лук, выдернул из связки стрелу, отпихивая локтем лезущего Лочко, вложил её в тетиву, но Решма и его опередил.
Сбил с ног, опёрся коленом на его грудь и глухим, надтреснутым голосом спросил:
– Кто сейчас в Дорогобуже, Претич или Оря Стреблянин? Ветлужа молчал, ошалело вращая глазами.
– Добей! Добей их, Решма! – приплясывал вокруг тел Лочко: его костлявые руки, все в ссадинах и плохо заживших язвах, устремились к облачному небу. – И подобрала тогда Мать Рысь пятку славного Хорива и сделала из неё первого стреблянина…
– Заткнись, дурак, – зло зашипел Решма. – Накличешь ещё кого нибудь. Замолчи, иначе язык отрежу, клянусь пространством!
– Вот они, клянусь Рысью! Я, я первый нашёл их след! – раздалось из болота, и там затрещал, закачался камыш, забулькало, зачавкало.
– Сюда, сюда! Все сюда, хромоногие цапли! – отозвался заходивший ходуном ельник, и прямо у ноги Решмы в кочку вонзились две стрелы. – Стой, где стоишь!
Десяток возбуждённых стреблян с двух сторон вырвались на прогалину и выстроились кольцом.
Они яростно трясли оружием, крякали от удовольствия, утробно рычали, готовые вот вот броситься на Лочко и Решму.
– Это советчик Стовова. Я узнал его, – сказал, выступая вперёд, стреблянин с чрезмерно длинными лопатообразными руками, вооружённый сучковатой дубиной, утыканной железными остриями. – А это наш Лочко дурак. Переметнувшийся к Оре – предателю Земли Стреблянской.
– Претич – изменник Земли Стреблянской. Ушёл, оставил Дорогобуж на поругание черемисам, – сказал Резеня, поднимаясь на карачки и делая попытку встать. – И ты изменник, Жидята.
Жидята ухмыльнулся, отчего его рыжая борода дёрнулась набок, вразвалочку подошёл к обидчику и резким ударом палицы, словно вгоняя сваю, разбил ему голову.
Затем он наступил на ещё бьющееся в конвульсиях тело и, подняв окровавленное оружие, проревел что то свирепое, невнятное.
Тело Резени ещё дёргалось в конвульсиях, орошая пыль фонтаном крови. Решма утёр забрызганное лицо, поднялся, бросил свой меч на траву и дал скрутить себе руки.
– Проклятые дикари… Всё равно, кого и за что убивать… – Он отвернулся от Лочко, которого соплеменники в этот момент принялись жестоко бить древками, кулаками, топтать ногами, и добавил: – Только захватите мои пожитки, суму. И мешок с коня снимите, там бель. Клянусь Небом, правду говорили, что за Стоходом под каждым кустом сидят стребляне, как грибы. Я так понимаю, вы люди Претича?
– Заткнись, ты… – рявкнул Жидята и пихнул Решму в спину. – Иди. Вперёд.
Решма невозмутимо двинулся вперёд.
Они двинулись шумно, как безоговорочные хозяева этого леса, постепенно отклоняясь к северу, в сторону Дорогобужа.
Жидята распорядился связать очнувшегося от удара Ветлужу, вместе с Решмой, одним ошейником из кожаного ремня, и теперь, если бы один из них споткнулся, у обоих могла сломаться гортань, а то и шея.
Лочко, едва дышащего от побоев, оставили у болота, не решаясь убить слабоумного и надеясь, что он вскоре сам подохнет.
Один раз, в зарослях высоченного папоротника, стребляне остановились, поводя носами и припадая к земле, выслушивая подозрительные шумы; им показалось странным отсутствие птиц на деревьях.
Пока они разведывали местность, пленников уложили лицами в предварительно растревоженный муравейник.
– Ненавижу купцов, – сказал при этом Жидята, тыкая Решме в затылок ещё липкой от крови соплеменника палицей. – Только баб бесчестят. Шатаются. Разные ненужные вещи меняют на нужные. Выведывают. Клянусь Рысью, вырезал бы всех до единого, особливо бурундеев и черемисов.
Когда пленников подняли, чтобы продолжить путь, их лица были уже покрыты кашей из влажной старой хвои, личинок, злобно мечущихся муравьев воинов.
– Ладно, снимите с купца грязь, его потом можно будет обменять или получить у Стовова выкуп, – смилостивился Жидята, от души потешаясь гримасами под жуткими масками. – А этого гада Ветлужу оставьте так. Пусть мается. Всё равно не жилец. Расцепите их.
Неожиданно Жидяте стало неуютно, неспокойно, он озадаченно закрутился на месте, прикладывая ладонь к затылку, к темени, как бы ища причину, и тут уткнулся в немигающий взгляд Решмы:
– Эй, ты чего, купец? Отвернись, убью! – Жидята невольно отступил на шаг и, когда Решма перенёс взгляд себе под ноги, прибавил: – Шивзда, вимзла, каланда… Эй, скрутите его ещё одной удавкой. С оберегом.
Потом они шли ещё очень долго, перебираясь через буреломы, чащобные заросли орешника и чертополоха, старательно огибая заранее примеченные следующим впереди следопытом волчьи ямы, силки и ловушки, вроде расстеленной под листвой кожаной петли, одним концом закреплённой на пригнутом вниз молодом, упругом дереве.
Иногда следопыт бросал вперёд камень или сук, так, больше для забавы, и дерево со свистом и треском распрямлялось, поднимая высоко вместе с петлёй ворохи листвы и выдранных с корнем кусточков.
Взлетали переполошённые птицы, шарахались в сторону затаившиеся неподалёку рысь, куница или кабаний выводок, а стребляне довольно щерились, уже вдыхая дым недалёкой стоянки, на ходу собирая за пазуху наиболее крепкие, крупные грибы.
Миновав сторожу из двух стреблян, таящихся между мощными ветвями древнего, умершего дуба, через полсотни шагов отряд вышел на просторную поляну, очерченную полумесяцем неглубокого оврага.
Десятка два наскоро сооружённых шалашей и столько же навесов из шкур беспорядочно заполняли эту поляну.
Это была стоянка Претича.
Среди шалашей, навесов и костров кишели стребляне. Среди них не было ни одного старика, ни одной женщины или ребёнка. Только воины, не снявшие, как обычно на отдыхе, кожаных панцирей, шапок, не выпускающие из рук оружие.
Решма непроизвольно обратил внимание на обглоданные кости у костров, отсутствие над ними готовящегося жаркого, заметил четырёх волов, до предела навьюченных припасами в льняных и кожаных торбах, и решил, что стребляне собираются вот вот выступать.
Часто повторяющееся в возбуждённых восклицаниях слово «Дорогобуж» укрепило его уверенность, и он коротко бросил Жидяте:
– Веди сразу к Претичу!
– А куда ещё? Ну, замолчи, недоносок, – не оборачиваясь, ответил Жидята, который шёл впереди.
Его приветствовали сородичи, хлопали по плечам, оглядывая пленников, тяжёлые сумки с добычей.
У шалаша, перед которым в землю был воткнут тотем Матери Рыси, друг на друге лежали несколько бесформенных трупов, рядком стояли колья, украшенные отрубленными головами.
В одной из них Решма узнал Каписка, пропавшего три дня назад у Волзева капища.
Тут Жидята остановился.
Отодвинув занавесь из облезлой медвежьей шкуры, он нырнул внутрь шалаша и вскоре появился оттуда в сопровождении гиганта со свирепым рябым лицом, в грубо тканном рубище поверх чешуйчатого металлического панциря; на рубище крестом был вышит замысловатый узор, составленный из птиц, вьюнов, рысиных и лосиных голов, начинающийся от плеч и сходящийся двумя дорожками к подолу.
За гигантом вышли старцы в одеяниях волхов и ещё один стреблянин, тоже большого роста, чем то похожий на первого. Все они и постепенно собирающаяся толпа разглядывали пленников, разложенные у их ног вещи Решмы, его серебро, а Жидята рассказывал, как было дело, про Лочко, Резеню, про то, что за три сотни шагов от Волзева капища отчего то нет птиц и по земле идёт шум, словно лешак танцует.
– Пусть танцует, – оборвал его гигант в расшитой рубахе, которого Жидята называл Претичем. – Всю бель принёс?
– Клянусь Даждьбогом, всю, – вытаращился Жидята. – Все шесть кун.
– Семь было, – равнодушно сказал Решма, и толпа утихла.
– Убью, клянусь Рысью! – задохнулся в ярости Жидята, вынув из за пазухи слиток, бросил в общую кучу. – Забыл. По пути выпало. Забыл, клянусь Рысью!
– Я Решма, купец из Яробужа, пришел просить стреблянского вождя Претича о помощи. Вёз ему бель за услугу. Кто тут Претич Могучий? – Решма оглядел толпу и, остановившись на Претиче, придал глазам восхищённое выражение. – Не говорите мне ничего, я и так узнал владыку Дорогобужа и земель от Стохода до Волотова болота!
Стребляне одобрительно зашумели, а волхи неуверенно поддакнули:
– Видишь, Претич, сын Малка, слава и впрямь летит быстрее птиц.
– Ты врёшь, чужеземец, – ответил Претич, расплываясь, однако, в широкой улыбке. – Напрасно льстишь и изворачиваешься, как твой хозяин, пустобрюхий Стовов. Ты скоро умрёшь, готовься к смерти.
– Стовов мне не князь. Я заплатил ему пять кун бели за охрану и за дело, ради которого я прибыл в Тёмную Землю. – Решма смиренно склонил голову к груди. – Он обманул и бросил меня тут, у болота, где мне оставалось возносить небу молитвы в надежде на спасение. И вдруг, как рука Даждьбога избавителя, появились люди Претича Могучего, доблестный Жидята.
– Убью! – рявкнул Жидята. – Клянусь Рысью!
– Замолчи! – обернулся к нему Претич. – Продолжай, товарин, но знай – меня обмануть нельзя. Развяжите его.
– Я прибыл сюда для того, о Претич Могучий, чтоб отомстить колдуну Рагдаю за поругание моей сестры и убийство брата моего. – Решма с удовольствием принялся растирать затёкшие запястья. – Я поклялся над требищем Перуна и пролил над ним свою кровь. И поклялся на своём мече. Вот у меня шрамы. – Он стремительно помахал левой рукой в сторону толпы и волхов. – Помоги мне отомстить Рагдаю, преступившему законы гостеприимства и предначертания богов.
– И ты не боишься убить кудесника? – вкрадчиво спросил один из волхов, позвякивая многочисленными бронзовыми бляхами на груди и на рогатой рысиной шапке. – Это принесёт тебе несчастье.
– Я сделаю это.
Волхи довольно переглянулись, а Претич повернулся ко второму гиганту:
– Что думаешь ты, брат мой Третник?
– Я думаю, да, – кивнул Третник. – Пусть убивает. Мы поможем ему. За плату. А сейчас, товарин, ты пойдёшь с нами к Дорогобужу, чтоб выбить оттуда людей изменника Ори и утвердиться там. Потом в лес Спирк, за Орей в его дом. Найдём и вырежем. Кадуй, отдай ему пожитки. Бель мы берём. Как плату за помощь.
– Нет, нельзя упускать время, никак нельзя, – себе под нос сказал Решма и повторил уже громче: – Нельзя упускать время. Нужно именно сейчас идти к Медведь горе, разрушить её, проникнуть внутрь. Иначе хитрый и трусливый Рагдай сбежит, если уже не сбежал. Он спрячет своё золото или растворит его. Клянусь Даждьбогом, нужно торопиться.
– Ладно, ступай, купец, мы будем совещаться, – после долгой паузы ответил за Претича один из волхов.
Решма сжал скулы. Пряча глаза, он почтительно приложил руку к груди и пошёл прочь, сквозь расступающихся в стороны стреблян.
Далеко за полдень, когда готовые к походу волы начали от усталости ложиться под тяжестью поклажи, когда стихли надсадные крики умирающего под пыткой Ветлужи, к беспокойно дремлющему на краю овражка Решме подошёл щуплый стреблянин в линялом лисьем зипуне и сообщил, что тому следует идти к Медведь горе вместе с войском в четыре десятка воинов, которых поведёт Третник.
С войском пойдут и волхи, а Претич с другим, большим войском пойдет на Дорогобуж, а потом в Спирк, чтобы вырезать весь род Ори и рода, к нему примкнувшие.
– Так решил совет, – сказал напоследок стреблянин.
Уже ближе к вечеру войско Третника, миновав Волзево капище, с ещё не размётанными ветром шалашами, оставленными три дня назад дружинниками Стовова, вышло к Медведь горе.
После напряжённого, предельно скорого перехода все повалились на сырую траву, разожгли несколько костров, чтобы поджарить собранные по пути грибы и подстреленных куропаток.
Решма сидел вместе с Третником и двумя волхами у одного из двух костров, давясь ел полусырое птичье мясо и слушал Жидяту.
– Это было как раз на Заревницу, когда Стовов утвердился в Дорогобуже, а Оря сбежал в Спирк. Мы поднялись на гору и хотели сдвинуть хоть один валун, чтоб забраться внутрь. Не получилось. Потом Претич сказал, чтобы мы протиснули в одну из расщелин Луду, как самого худого, но Луда застрял. Его тело и до сих пор там, с северной стороны, погрызенное крысами или съеденное Рагдаем. Там, внутри, тогда беспрерывно гавкала собака кудесника и кричал его раб Креп, чтобы мы убирались подобру. Этот Креп убил стрелой Марива. Потом мы рассовали в расщелины хворост и пожгли. Если б не появились люди Ори, клянусь Рысью, мы бы удушили Рагдая в собственных схоронах!
– Так вы говорили с колдуном? Он был там? – спросил Третник, хлебая из ковша хмельную медовую брагу.
– Да, мы слышали его голос изнутри, – кивнул Жидята. – Сейчас, когда с нами почтенные волхи из Просуни, мы точно узнаем, кто в горе, и есть ли там два варяга, что убили на капище Брячеслава, и там ли сбежавший чудин, раб Уты. Так? – Закончив говорить, Жидята перевёл дух, словно каждое слово давалось ему труднее, чем подрубка старой сосны.
Волх с длинной ухоженной бородой, заплетённой в три косы, неопределённо кивнул:
– Не знаю, Жидята, кого ты слышал в прошлый раз у горы. Ещё до Заревницы колдун со своим рабом Верником и двумя чужеземцами и чудином ушли вниз по Стоходу на плоту. Так сказал под пыткой Ветлужа. Может быть, он врал. Как скажет Столпник? – Он скосил глаза на второго волха.
– Рагдай – чернокнижник. Он мог оставить свой голос в Медведь горе, а тело отправить подальше, спрятать от времени. Клянусь дланью Даждьбога, он опасный колдун. Только волшебство стреблянских волхов может уничтожить его. – Волх величаво поднялся, опираясь на посох, и протянул руку к каменным нагромождениям на вершине холма. – У нас есть ядовитое зелье, составленное по древнему обычаю из кочедыжника, собранного в канун восхода Чегир звезды, тирлич и разрыв травы, собранной на Переполог непорочной девой. Мы окурим этим зельем проклятую берлогу, и заклинания помогут стреблянам войти внутрь, а купец Решма, исполняя клятву, убьёт колдуна. Да снизойдёт на нас сила Перунова!
Несколько воинов, выведенных из дремы грохочущим голосом волха, беспокойно вскочили со своих мест, думая, что приближается враг.
На одного из них Столпник указал кривым пальцем с длинным загнутым ногтем:
– Вот он, храбро восстал, чтобы идти к горе, нести зелье. Поди сюда, воин. Как тебя звать?
– Чего? – Стреблянин, опирающийся на толстенную острогу, нехотя приблизился к костру. – У меня нет зелья, почтенный волх. Только толчёный мухомор и оберег из клыков медведя шатуна.
После некоторой паузы, во время которой волх и охотник несколько ошарашенно глядели друг на друга, Жидята сказал, обращаясь почему то в сторону Решмы, с интересом наблюдающего за происходящим:
– Это Ута, у которого сбежал этот самый чудин Искусеви раб и у которого в прошлый берзозоль украли двух дочерей. А еще…
– Замолчи, колченогий, – неожиданно зло прервал его Столпник и положил когтистую ладонь на плечи Уты. – Готовься, Ута охотник. Когда стемнеет и зелье вступит в силу, отнесёшь его на гору и рассуёшь в расщелины. Тебя будет охранять Мать Рысь и наши молитвы. Мы пойдём следом. Ийда, ийда, якутилима ми!
– Хорошо, – вздохнул Ута и тоскливо поглядел на своих соратников, в этот момент не спеша уходящих в лес, на смену стороже. – А может, я лучше… – Он опять вздохнул.
– Слышал, что повелевают волхи? – грозно спросил Третник. – Готовься. Ты получишь из добычи большую долю, чем другие вои, клянусь Велесом.
Начало смеркаться.
На западе небо было ещё пурпурным, там облака подсвечивало уходящее солнце, а на востоке уже появился лунный серп, ровный, чёткий, хищный, как коготь рыси. Он словно тащил за собой шлейф загорающихся звёзд, расставляя их в созвездия. Иногда их прикрывали облака, и нельзя было точно сказать, те ли это созвездия, что были на небе вчера, или, по прихоти богов, они сегодня изменились.
Решма угрюмо смотрел вверх, зацепившись взглядом за несколько слабых огоньков, идущих вместе среди Железного Колеса, к двойной звезде Кигочи.
Он долго провожал их, пока блуждающие звёзды не скрылись за облаком. Сказал тихо:
– Если не можем пойти мы, пусть пойдут они. Легко командовать оттуда. А какой прок от этих варваров? Пустое место. Сыроеды. Легко сказать – быстрее. А как? Звенящие холмы с их сторожами, будь они все прокляты… – Он почувствовал, как начали слезиться глаза, как появился на языке металлический привкус, а к горлу подступила тошнота. – Безмозглые, того и гляди перетравятся своим варевом.
Решма, зажимая нос и не дыша, отошёл от костра, над которым до этого двое воинов установили небольшой, в обхват рук, бронзовый котёл.
Волхи в надвинутых на лица волчьих шапках, пританцовывая и гнусавя неразборчивые заклинания, подбрасывали в котёл что то из многочисленных, расшитых бисером мешочков, висящих у них на поясах. Остальные стребляне, собравшись кучками поодаль, благоговейно наблюдали за этим действом и всякий раз меняли место, когда ветер тянул едкий дым в их сторону.
Ута стоял отдельно, понурый, словно занедуживший. На его груди висела деревянная, под размер котла, подставка, крашенная соком багульника, с грубой резьбой и хвостами куницы. Ута уже выпил приготовленный волхами особый отвар из сухих грибов и неудержимо икал, сотрясаясь всем телом и многочисленными хвостами.
Пройдя за спинами глазеющих воинов, Решма, пряча что то в кулаке, медленно приблизился к Уте, вкрадчиво заглянул ему в опустошенные глаза, громко, чтобы слышали другие, сказал:
– Да хранит тебя Даждьбог! – Потом он как бы невзначай наклонился за выпавшим в траву браслетом и, прежде чем разогнуться, незаметно всунул Уте за обмотку на левой ноге небольшой продолговатый предмет, размером не больше серебряного дирхема. – Вот, чуть не потерял. Если убью Рагдая, расплавлю браслет в берёзовом костре, как приношение Перуну и Велесу, клянусь Даждьбогом! – сказал он стоящему поблизости Жидяте.
Стемнело. Вокруг Медведь горы начал расползаться морок, равняя своей молочной, промозглой пеленой неровности земли.
Волхи, покончив с зельем, велели подвести Уту.
Они, продолжая бубнить заклинания, накрыли котёл с длинным, массивным носом, похожим на клюв аиста, через который должен был выливаться отвар, водрузили котёл на грудь Уты и медленно повели к холму.
Ута шёл, слегка покачиваясь, с мокрой льняной повязкой на лице. Сквозь неё нельзя было увидеть его глаза. В своём медвежьем зипуне, с замотанной головой, с чадящим котлом на груди, он был похож на чудовище, на детёныша змея Валдуты, вдруг потерявшего крылья и рухнувшего на землю.
Волхи оставили Уту в одиночестве подниматься вверх, вернулись к костру и ударили в бубны.
Над лесом пронёсся глухой стук, то беспорядочный, то приобретающий сложный ритм, снова переходящий в хаос.
Решма кусал губу, следя за медленно сокращающимся расстоянием, отделяющим Уту от каменных завалов вершины. Он не смотрел на стреблянина, он смотрел на каменистую почву, по которой тот ступал, на серые валуны, на чёрные расщелины между ними:
– Может, здесь их нет, может, они всё таки рассыпались в прах, ведь столько времени прошло. Бездна времени. Последний, последний холм в наших пределах…
– Ты это о ком, купец? – раздался рядом голос Жидяты.
Решма покрутил головой, как человек, допустивший оплошность, и резко повернулся к Жидяте:
– Ты не знаешь и малой толики того, чего знаю я. Ты – ничто. Червь. Я могу тебя убить, не прикасаясь к мечу, в мгновение наделать в тебе уйму дыр, как в сите, клянусь небом.
– Чего? – Жидята побелел, попятился, хватаясь руками за голову от вдруг ниоткуда взявшейся головной боли, как будто голова лопнула. Или внутрь её насыпали пригоршню соли. Понимая, что источником этой боли является взгляд купца, он упал, прижался лицом к земле, закрывая ладонями затылок. – Уйми, уйми боль, я тебе служить буду пуще, чем волхам, а а а…
Видя, что на них никто не обращает внимания, Решма стал нащупывать что то под складками плаща, но, очнувшись, словно от наваждения, только злобно пнул скрюченного стреблянина ногой.
Вдруг белое ослепительное зарево, осветившее округу, сухой треск, словно рвались на части сотни сухих шкур и крики ужаса с проклятиями, заставили его опять вздрогнуть и обернуться к холму. Там, на склоне, в сотне шагов от вершины, медленно опадал столб белого пламени, вперемешку с комьями земли, ошмётками дерна и камнями. Клубы серого дыма и пыли стремительно разбегались по сторонам, растворяясь в дрожащем воздухе. Замедленно, словно во сне, упали друг на друга две сосны.

 

Откуда то сверху, словно из за облаков, на головы стреблян упал котёл, носатая крышка, какие то дымящиеся ошмётки.
Волхи завыли, надсаживая лёгкие, а за ними и остальные как подкошенные рухнули на колени и подняли руки к чёрному небу:
– Перунов жар! Всемогущий Перун громовержец, пощади нас, наши жертвы будут обильны! Неугодного послали мы исполнить волю твою! Прости нас за то, что не сразу пришли убить чернокнижника чужеземца! О Перун, клянёмся животами своими, исполним всё!
Решма не смотрел в небо. Ему было всё более чем понятно, во всём этом действе… Он устало, обречённо смотрел туда, где среди каменных нагромождений повернулся и быстро встал на своё место громадный валун, закрывавший собой еле заметную, подвижную как зрачок, красную точку.
– Действует. Система защиты. Там всё действует. Проклятье. – Купец сел на траву, осунувшийся, сгорбленный, поднял левую руку так, чтоб камни браслета были обращены к холму. – Смотрите, смотрите, вы. Легко вам оттуда, с орбиты, из мягких кресел говорить и погонять меня… Смотрите… Быстрее! Это почти конец. Как нам без разрушения системы защиты взять мегразин этот чёртов…

Глава 11. Мать Матерей

Вишена медленно шёл за Рагдаем, то одним, то другим плечом касаясь узких, гладких стен галереи.
Странный свет исходил, казалось, отовсюду, но при этом не было видно ни факелов, ни лучин, ни плошек с фитилями.
Вишена был зол; Рагдай настоял, чтоб он оставил снаружи меч, ножи, железную шапку и даже кистень – свинцовый шар на кожаном ремне удавке, он оставил всё, чем можно было драться. Остались только сжатые в кулаки руки, упругие, сильные ноги да крепкий лоб.
– Когда идёшь неизвестно куда, неизвестно к кому, нельзя бросать оружие, клянусь Одином! – пробормотал он, утыкаясь в спину остановившегося кудесника.
– Я уже был тут два раза. Уймись, Вишена. Не гневи хозяев, – ответил Рагдай, заходя вслед за Редрумом в крошечное, узкое помещение, больше похожее на сундук, и затягивая за собой варяга.
– Эй, стой! – ошарашенно рявкнул Вишена, видя, как Редрум закрывает железную дверь. – Это же склеп, могила! А ну, отворяй, старик!
Редрум поморщился.
Переждав лёгкое дрожание пола и негромкий железный скрежет, исходящий от потолка, он распахнул дверь.
Если бы не теснота, Вишена съехал бы на корточки, ноги перестали его держать; за той же дверью теперь была не узкая галерея, а большой зал.
Углы и потолок его тонули в темноте.
Стен не было видно за пологами из тёмной ткани, ниспадающей тяжёлыми складками на прямоугольные плиты пола.
В зале не было ничего, кроме высокого простого кресла, похожего на кельтский трон, и обычной сосновой скамьи.
– Колдовство троллей! – прошептал Вишена, выходя вслед за Рагдаем. – Но я представлял подземные пещеры иначе, клянусь всем небесным миром Одина! А где же горы золота и изумрудов? – Он замолчал под строгим взглядом Редрума и, видя, что Рагдай почтительно поклонился, тоже приложил руку к груди, качнув плечами в сторону пустоты. – Подожди, Рагдай, а где же она, Мать Матерей? Кого мы приветствуем?
– Да вот же она, на троне! – ответил кудесник. – Тихо иди за мной и садись рядом на скамью. И ради всех богов – молчи, пока она тебя не спросит!
Вишена расстроенно взглянул на Рагдая, как на человека, расставшегося с рассудком, поглядел на пустое кресло и, вздохнув, сел на скамью между кудесником и Редрумом.
Он втянул в себя воздух, ни сухой, ни влажный, не тёплый и не холодный, совсем безвкусный, и неожиданно увидел в кресле Мать Матерей; нечто, полностью скрытое просторным плащом с глубоким капюшоном.
Расстояние между скамьей и троном скрадывало размеры её неподвижной фигуры, но Вишена ясно осознавал, что она локтя на два выше его.
– Я знала, Рагдай, что ты придёшь в третий раз, – произнесла Мать Матерей голосом низким, звучным, ровным, лишённым всякой интонации.
– Я не решился бы нарушить твоё уединение и покой, но в Тёмной Земле начались странные события, суть которых мне недоступна. Я пришёл за советом, за знанием, ведь ты щедра им, – почтительно ответил Рагдай на древнегреческом языке, на котором, как и в прошлый раз, повела беседу Мать Матерей.
– Что она сказала, Рагдай? – заёрзал рядом с кудесником Вишена. – Она не собирается превратить нас в камни?
Рагдай посмотрел на него замутнённым взглядом и отрицательно помотал головой.
– Что ты видел в своей земле? – спросила Мать Матерей, – С конца травеня, когда стребляне уже кончили заговаривать Медвяную росу, оберегая от неё скот, леса вокруг Медведь горы наполнились тем, что мы называем лешаками, водяными дедами, кикиморами и оборотнями. Никогда раньше они не являлись так часто и открыто. Никогда раньше они не оставляли следов и не ходили вместе. Одновременно настала череда небесных явлений, горящих и грохочущих, как падающие звёзды. Но ни одна из них не упала на землю. Они иногда сталкивались, эти звёзды, связывались вместе с вереницами молний, но я не видел, как они падают. Стреблянские волхи говорят, что близится сошествие Перуна на землю, как уже было когда то. – Рагдай на некоторое время замолчал, словно подбирая слова, и добавил: – Я видел, как земля перестаёт держать лежащие на ней камни, стволы деревьев, воду. Я видел огромные гранитные глыбы с отверстиями насквозь, такими узкими, что туда не войдёт и мизинец.
– Я знаю, о чём ты говоришь, Рагдай, но не уверена, поймёшь ли ты мои слова. – Мать Матерей надолго замолчала.
Колыхались пологи, откуда то сверху шёл тёплый влажный воздух, свет то угасал, то разгорался.
Рагдай ждал, глядя в пол перед собой, медленно поворачивая на пальце серебряный перстень.
Вишена уже потерял чувство времени и не мог с уверенностью сказать, находится ли он тут четверть дневного солнечного оборота или целый семник. Наконец Мать Матерей заговорила вновь:
– Я расскажу тебе, Рагдай, это так, как доступно тебе.
И Мать Матерей начала свой рассказ:
– Очень давно, когда ещё поверхность земель имела другие очертания, солнце было ближе, а Луна, та, первая Луна, ещё не появилась, когда нынешних народов ещё не было, а первые народы почти вымерли, постепенно превращаясь в гигантских, но немощных уродов, пришли люди.
Она назвала их дреорды.
– Они пришли издалека.
Оттуда, где они зародились, Солнце казалось самой маленькой звездой.
Дреорды пришли не одни. С ними пришли их гонители.
Была большая война, вернее, она заканчивалась.
Тогда было такое, что, наверно, не повторится никогда. Мир был молод и полон жизненных соков, и великие народы ещё не распались на жалкие клочки, рассеянные в бесконечности. Тогда были города, высокие, как Северные горы, и они двигались от звезды к звезде, тогда люди умели быть бессмертными, а из звёзд умели черпать силу.
Но тут она отвлеклась.
– Ещё до того, как воздух на время покинул Землю из за великих битв, дреорды построили на ней то, что я называю Звенящими холмами.
Они тогда построили много всего: плоские каменные пустыни, горы, пустые внутри, подземные города и нивы.
Но только Звенящие холмы пережили их, и только они видели гибель последнего дреорда. Их много на Земле, Звенящих холмов, на суше и под водой. Они разбросаны по ней, как ожерелье, составляя непрерывную цепь.
Мать Матерей не могла объяснить, для чего были нужны дреордам эти Холмы, сказала только, что они черпали из них силу, когда их вынудили подняться в небо и оставаться там до самого конца.
– Теперь многие Холмы пусты, но есть такие, что ещё хранят силу дреордов. В Склавении их несколько. На реке Вожне, близ Мукорма и Медведь горы, есть и ещё.
Но теперь осталась только Медведь гора. Остальные пусты.
Многие, приходившие издалека, желали воспользоваться силой Холмов, но никому этого не удавалось. Дреорды оставили каждому Холму сторожу, которую может одолеть лишь народ столь же могущественный, как и они. Она убивает всё и вся, приближающееся к ней, и уходит только вместе с силой Холма.
Прошла вечность.
Солнце стало более далёким, из теней прошлого возродились нынешние народы, пережив падение второй Луны, наводнения и льды, порабощение далёкими чужаками. Всё стало так, как ныне.
И вот теперь сила Холмов опять понадобилась.
Отголосок большой войны опять докатился до Солнца. Троры, как я их называю, уничтожают своих же соплеменников.
Последняя надежда гибнущих – сила Звенящих холмов. Побеждённые не могут воспользоваться своим оружием, чтобы захватить силу Холмов, они пробовали, им не совладать со сторожей. Победители не могут уничтожить Холмы, успокоиться и уйти. Но сторожа не обращает внимания на людей, зародившихся и живущих рядом, если только они не несут в себе чужеродного.
Это и есть единственная слабость Холмов.
Сторожа относится к людям как к ветру, гоняющему облака, траве, шелестящей на склонах, воде, струящейся вокруг, паукам, плетущим свою паутину среди камней. Для неё люди, вышедшие из Земли, – это часть Земли, не более.
И те и другие дреорды пытаются использовать эту слабость и умертвить сторожу.
Теперь война идёт всюду. Тайная, тонкая, безуспешная. Обе стороны погрузились в странный для себя мир и увязли в нём. Это если бы князья Склавении пытались победить друг друга с помощью только речных, изредка вмешиваясь, чтоб вытащить один косяк неводом, или забить особо крупную рыбу острогой.
Конец наступит тогда, когда у побеждённых иссякнет вся их сила или их уничтожит оружие победителей.
Но есть ещё одна сторона в этой войне. Войне между трорами.
Это нечто, сохранившееся с древних времён.
Это нечто – тела без плоти, мысль без начала и конца, эхо без источника.
Дреорды называли это Кланх, склавляне называют это лешаками и водяными, нежитью. Кланх – порождение живой и неживой природы, видимое теми, кто этого желает, в том обличье, которое рисует мысль.
Кланх убивает, оживляет, собираясь вместе, может закручивать смерчи или топить острова.
Кланхом владеют все и никто. Это начало и конец жизни на Земле.
Каждый человек несёт в себе его частицу. Чем больше людей, тем меньше в них Кланха, ибо оно не увеличивается и не уменьшается.
Сейчас оно противостоит чужеродному активному, накапливается, бурлит, выплёскивается через край. Тёмная Земля, Земля стреблян, сейчас центр этого противостояния.
Это всё, что могла рассказать Мать Матерей.
После того как умолк её странный голос, Рагдай ещё долго и потрясённо молчал.
Наконец Вишена не выдержал, нетерпеливо потеребил его за край плаща:
– Что, что она сказала? Что то очень плохое? Или хорошее? Да скажи мне, Рагдай, во имя всех богов! – Не дождавшись от кудесника ни слова, ни жеста, ни взгляда, варяг поднялся с лавки и сделал шаг вперёд. – Пока Рагдай обдумывает твои слова, Мать Матерей, позволь мне спросить тебя?
– Спрашивай.
– Правда, что земля плоская? – Вишена потряс перед собой раскрытой вверх ладонью.
– Земля круглая, – ответила Мать Матерей на варяжском, в точности повторяя ранрикийский диалект. – Я знаю, что ты будешь сейчас говорить про воду Океана, льющуюся через земной край, про золотые вёдра дочерей Одина, твоего бога. Нет, лучше ты ответь мне на несколько вопросов. Ты смышлён и ловок, раз обошёл ночью мои ловушки. Видимо, я что то перестала понимать в некоторых людях, живущих теперь рядом со мной. Вот ты говоришь, что Земля плоская, стоит, наверно, на какой нибудь рыбе или рыбах. Так, воин?
– Так, эта рыба плавает в священном Океане Дронгейм, – кивнул Вишена, переминаясь с ноги на ногу.
– Это, наверно, очень широкий и глубокий океан, раз там плавает такая громада. Но любой океан, река, озеро, лужа имеют дно и берега. Так?
– Да, я много плавал, и всегда вода заканчивается берегом. Без берега нет моря, клянусь Одином! – убеждённо согласился Вишена.
– Значит, Океан Дронгейм, хоть и в форме чаши, тоже лежит в своей, большой Земле, которая, в свою очередь, опирается на ещё б;льшую рыбу. И так дальше.
– Да, наверное, так. – Вишена вздохнул. – Один мудр и велик. Он всё устроил прочно.
– Когда ты, воин, садишься на скамью, ты не ставишь на эту скамью ещё несколько таких? Так почему ты думаешь, что твой Один такой глупец, что сделает такое с рыбами и океанами? – Мать Матерей засмеялась, вернее, не засмеялась, а просто из под её капюшона раздался звук, похожий на скатывающийся под гору валун.
– Я не понимаю, о чём ты говоришь. – Вишена почувствовал, как почва уходит из под ног, а в голове начинается полная неразбериха. – Нори и Глойн из золотых ведёрок льют воду обратно…
– Благодарю тебя, храбрый воин, ты единственный, кто позабавил меня за последнее время. – Мать Матерей опять засмеялась и впервые шевельнулась.
Вишена вздрогнул; то ли ему показалось, то ли он и впрямь увидел мелькнувшую руку, сжатую в кулак, покрытую кожей, похожей на кору старого дуба. Он попятился и рухнул обратно на скамью.
Только теперь он обратил внимание, что Рагдай стоит рядом с Матерью Матерей, а у его ног лежит несколько странных предметов. Рагдай, уже пришедший в себя, подождал, пока Вишена закончит бормотать, поминая то Одина, то Фрейра заступника, то всех богов сразу, и сказал:
– Благодарю тебя, Мать Матерей, за твоё слово и хочу спросить, не можешь ли ты указать путь, чтобы прекратить войну троров, чтобы настал покой в земле стреблян и всей Склавении, и без того обильно поливаемой кровью?
– Такого пути нет, Рагдай. Но прежде чем ты уйдёшь, я передам тебе несколько моих вещей, долго служивших мне и моим предкам. Ты должен будешь уничтожить их. Просто навьючишь их на старую лошадь и загонишь её на Медведь гору. – Капюшон Матери Матерей дрогнул; она повернула голову к Редруму, поднявшему и держащему в руках матово блестящий брусок с маленьким углублением посредине. – Это куллат, показывающий чужого. Если чужой находится от куллата менее чем в дне пути, на его зелёном блюде зажигается глаз. Прими.
Рагдай подошёл к Редруму, осторожно взял на ладони прохладный, почти невесомый брусок размером с небольшую книгу, провёл ладонью по рядам бугорков с неизвестными символами, по углублению, украшенному тонкими чёрными штрихами, похожими на паутину.

 

Второй предмет, переданный ему Редрумом, был похож на куллат, только намного тяжелее, а вместо сетки с паутины посреди углубления был круг с перекрестьем.
– Это длен, или, как говорят бурундейские волхи, – сапоги скороходы. – Мать Матерей опять засмеялась своим каменным смехом. – Волхи остроумные люди. Ничего не видя, ничего не зная, очень верно ухватывают суть. Вот куллат они тоже никогда не видели, но говорят в своих молитвах и заговорах о яблочке, катающемся по тарелочке. А вот это у них называется меч – голова с плеч. Хотя у штрара с мечом одно сходство: он убивает. – Когда Рагдай, передав Вишене куллат и длен, взял в руки штрар, тяжёлую металлическую флейту с утолщением на одном конце и с уже знакомыми бугорками на нём, Редрум быстро отвёл его руку в сторону, чтобы отверстие флейты не глядело в сторону трона.
– Никогда не направляй эту дырку на человека и не нажимай выпуклости на рукояти, – глухо сказал Редрум.
– Эти вещи – оружие, которое использовали мои предки. Оно ещё помнит времена дреордов и битвы за Звенящие холмы. – Мать Матерей начала говорить тише. – Я скоро уйду, со мной уйдут все мои соплеменники, но я не хочу, чтобы это досталось людям. К моему позору, я однажды, давным давно, когда жила на берегу тёплого моря, передала оружие земным царям… А они уничтожили много городов, объявив себя богами, они укоренились в Греции, совершая кровавые подвиги. Много усилий мне понадобилось, чтобы отобрать у них оружие дреордов. Тогда я ещё раз убедилась в том, что моё знание разрушает душу и плоть этого мира.
– А что это? Похоже на куски горного хрусталя? – спросил Рагдай, принимая от Редрума два равновеликих прозрачных многогранника величиной с кулак.
– Это сосуды, содержащие жидкость двух видов. Одну волхи назвали бы живой водой, а другую – мёртвой. – Голос Матери Матерей становился всё тише, отдалённей. Рагдаю уже приходилось напрягать слух, чтобы различать слова. – Всё, Рагдай, ступай, сделай, что я тебе велела. С тобой к Медведь горе пойдёт часть дружины Водополка Тёмного, местного князя. В Урочище Стуга больше не приходи, тут отныне будет лишь смерть…
– О многомудрая, у меня ещё один вопрос. – Рагдай в отчаянии начал судорожно шарить у себя за пазухой, под кольчугой, и наконец извлёк маленькую чёрную пластину, усеянную бугорками и символами. – Я нашёл это в Медведь горе, в древнем могильнике великанов, пришедших в Тёмную Землю со стороны гор Алатырь и Урай…
– Она уже не здесь, Рагдай, – сказал Редрум, рассматривая чёрную пластину. – Не тревожь её. Она устала, и ей трудно теперь говорить и двигаться. То, что ты принёс, часть сторожи одного из пустых ныне Звенящих холмов. Эта вещь не имеет сейчас никакой силы. Это просто кусок железа. Всё, иди за мной. – Он, не оборачиваясь больше к трону с неподвижной фигурой, направился к железной двери, через которую гости входили в зал.
Вишена, тем временем приблизившись к Матери Матерей, хотел было дотронуться до её плаща, словно желая удостовериться в её реальном существовании, но, остановленный предостерегающим криком Рагдая, так и застыл с вытянутыми вперёд пальцами:
– А где она? Трон пуст! Клянусь Одином!
Рагдай скользнул взглядом по неподвижно сидящей фигуре Матери Матерей, взял варяга за перевязь меча и молча повлёк вслед за Редрумом.
Только наверху, в сотне шагов от костра бурундеев, Вишена опустил вытянутую руку, не гнущуюся в локте, и начал её усиленно растирать:
– Проклятье, руку жжёт, словно от огня! Рагдай, что, теперь я умру?
– Твоё любопытство, варяг, тебя погубит. Дотронься ты до неё, и стал бы статуей из сухой кожи. – Рагдай похлопал по торбе, висящей у Вишены за спиной, в которой лежали, обёрнутые ветошью, вещи Матери Матерей. – Неси осторожней, тут лежит смерть.
Бурундеи встретили их молчанием.
Они поднялись со своих мест, всматриваясь в три силуэта, появившиеся со стороны Каменного холма, из хаоса бурелома.
Из шалаша выбрались заспанные Эйнар, Верник и Искусеви.
– Мы думали, что вы не вернётесь раньше утра, – сказал почему то извиняющимся тоном Верник. – Так быстро? Ещё одна вязанка хвороста не успела прогореть.
Вишена отстранил Кудина, заслоняющего путь к костру. Вынул из руки Авди ковш и опрокинул в горло горячий сгусток хмельного мёда.
– Ну и дела! – Он сел около огня и неподвижно в него уставился.
– Как? Как это было, Вишена? Ты видел её? – затеребил его за плечо Искусеви, в то время как Верник, по знаку Рагдая, снимал с него суму с чудесами.
Невнятный ответ варяга заглушил торжественный голос Редрума:
– Князь Водополк Тёмный должен дать три десятка опытных воев для охраны кудесника Рагдая до того, как они не исполнят предначертанного. Такова воля Матери Матерей. Последняя её воля.
– Мы сделаем это, клянусь всеми богами! – приложив руку к груди, вынимая и бросая себе под ноги меч, сказал вирник Швиба. – Клянусь своим мечом, что мы убережём чужестранца. Водополк Тёмный не забывает своих долгов, и люди его.
Все бурундеи положили на сухую листву своё оружие и тоже произнесли клятву.
После этого Швиба приказал Вару и Гае гнать коней в Игочев, а оттуда в Слопенец, чтобы донести до князя весть о наказе Матери Матерей и привести к волоку нужное число воев, коней, рабов, подготовить припасы и ладьи для похода в Тёмную Землю.
При этом Швибе пришлось выкупить у Вишены коня Гаи, проигранного в споре. После изнурительных торгов конь обошёлся княжеской казне в две пары золотых дирхемов, которые вирник пообещал заплатить по прибытии в Игочев.
Тем временем Редрум исчез так же незаметно, как и появился в первый раз.
Отозвав варягов в сторону от остальных, Рагдай негромко сказал:
– Теперь, когда в походе меня будут охранять люди Водополка, вашу службу можно считать выполненной. Вы свободны от всего. Можете тотчас идти в Игочев, нанять лодку и вернуться к Кавыч камню, где лежит золото вашего конунга. Обещанные мной кольчуги из небесного железа вам отдаст Креп. Отдайте ему вот этот перстень и расскажите ему всё как было. – Кудесник снял с руки серебряный перстень и протянул Вишене.
Но тот его не взял.
– Ты щедро нам платил, кудесник. Обратно мы пойдём с тобой до тех пор, пока не убедимся, что наша помощь больше не понадобится. – Вишена переглянулся с кивнувшим Эйнаром и добавил, прищурившись: – И потом, этому Швибе нельзя особо доверять, как и всем бурундеям, клянусь мудростью Фрейра. Мы пойдём с тобой до конца.
– До какого конца? – одновременно удивились Рагдай и Эйнар.
Вишена весело оскалился в ответ, неопределённо махнул рукой:
– Там поглядим. Но я чувствую, что у нас ещё будет много работы.
Затем он направился обратно к костру, уселся поудобнее и принял важный вид.
– Сейчас начнет враки всякие рассказывать… – усмехнулся себе под нос Эйнар.
И точно… Вишена только и ждал, когда его начнут расспрашивать про Мать Матерей.
Первым не утерпел Искусеви:
– Какая она, Мать Матерей? Ты смог до неё дотронуться, чтобы стать бессмертным?
– Вот вот, из за твоей болтовни я едва этого не сделал. Хорошо, кудесник остановил, – сказал Вишена и, увидев, как Важда, Авдя, Кудин и даже хмурый Швиба, повернув к нему головы, начали подсаживаться поближе, приосанился и продолжил, стараясь говорить медленнее, чтобы бурундеи могли хорошо понимать смесь северо склавянского с варяжским:
– Только я к ней подошёл, как она обернулась высоким гудящим пламенем и начала меня жечь. У меня волосы задымились, кожа, а руки стали усыхать и сделались не толще былинки. Но только я призвал на помощь Фрейра, как она меня отпустила, вернув всё моё мясо. Правда, кости отдала не все. – Вишена ткнул себя пальцем в грудь, под сердце. – Вот тут одной не хватает.
Бурундеи ошалело уставились на грязный зипун варяга:
– Неужто?
– Точно точно, мне Милана рассказывала, как она ходила по ягоды к Перунову Перту, так Мать Матерей из неё ребёнка вынула, прямо из живота, и съела!
– Врёшь!
– Точно.
– А я знаю, что у Матери Матерей есть мёртвая вода; если каплю на лоб капнешь, любая хворь сойдёт – что лихоманка, что бесть лихая, родимец, ушибиха и даже бесть чёрная…
– Тихо вы, горлотрёпы! – добродушно прикрикнул на воинов Швиба. – Ну, варяг, не томи, рассказывай дальше.
Вишена солидно откашлялся, потрогал мнимое место, где, по его словам, отсутствовала одна кость, оглянулся на кудесника, задумчиво заглядывавшего в котомку с чудесами, и продолжил:
– Так вот, как вошли мы в гору, старик колдун начал заклинать камни, и из них возникла пещера троллей, огромная такая, а в ней, за занавесками из парчи и персидской тисненой кожи, стояли сами тролли с огромными каменными палицами и постоянно грызли камни. От этого хруста у меня внутри всё захолодело, клянусь Одином! Посреди пещеры, на груде алмазов, жемчуга и изумрудов стоял громадный трон из золота и рыбьей кости. А вокруг длиннобородые гномы с топорами в руках…
– А кто такие эти гномы и эльфы? – осторожно спросил Швиба.
– Эльфы – это что то вроде лешаков, только хуже, – ответил ему Искусеви, который неотрывно глядел на Вишену, подпирая сонную голову кулаком.
– Так вот, не успел я произнести заклинания, как воздух над троном задрожал, и из зелёного дыма возникла она, Мать Матерей. Вся в золоте, с прекрасным лицом, но седыми, как серебро, волосами. А во рту у неё были клыки, как у волка, а вместо языка змеиное жало. Она опустилась на трон, а хвост свой, как у русалки, сложила вокруг шеи одного из гномов, чтобы к нему не липли алмазы и рубины. Говорила она, словно пела заклинания разные, а я, кудесник и старик слушали. Потом она начала творить разные чудеса – камни прожигать, мертвецов оживлять, превращать троллей в пауков, летучих мышей и обратно. А гномы ей прислуживали. Потом накрыли пиршественные столы с разными чудесными яствами и винами. Ешь ешь, пьёшь пьёшь, а их всё не убавляется. А Мать Матерей ела суп из медвежьих глаз и пила мёртвую воду…
– А потом? – опять спросил Швиба, видя, что варяг принялся за остатки жареной куропатки и ржаные лепешки.
– Потом мы ушли, – прочавкал Вишена, делая знаки Авде, чтобы тот наполнил ковш.
Бурундеи начали обсуждать рассказ варяга, находя его похожим на песни предславльских волхов, потом сошлись на том, что Мать Матерей уйдёт из Урочища Стуга и будет неприкаянно бродить по земле, наказанная Перуном за гордость и непослушание, а это может принести вред озимым посевам и скотине, которая может не дать приплода раньше следующих Скирдниц.
Затем бурундеи принялись доедать уже простывший дежень из подпорченного жучком толокна и прокисшего мёда.
Утро наступило в Урочище как то сразу, словно вывернули наизнанку медвежий зипун.
Всё стало вдруг серым, отчётливым, очерченным резкими тенями.
Закаркала одинокая ворона, и несколько солнечных лучей ударили по безлистным веткам деревьев.
Туман рассеялся.

Глава 12. Крепость

Рог трубил не переставая.
Молодой дружинник, посиневший от натуги, стоял под стягом, где на багряном поле был изображён беркут с головой оскаленного медведя, и выливал в прозрачный утренний воздух вибрирующие, протяжные звуки.
Рядом, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, застыл Стовов. Он смотрел немигающими глазами, в которых отражались солнечные блики, отскакивающие от серебряной поверхности рога, на величественную, торжественную даль, открывающуюся с вершины холма.
Прямо перед ним через каменные пороги Моста Русалок Стоход выносил свои пенные струи в степенную Вожну, смешиваясь с ней завихрениями более чистых потоков и постепенно исчезая в илистой желтоватой воде.
За противоположным берегом Вожны, крутым, обрывистым, начинался чащобный лес, уходящий к горизонту неровными полосами и пятнами зелёных лиственных хвойных оттенков. По этим волнам, образованным кронами деревьев, ползли тени облаков, отчего равнина казалась живой, дышащей.
Правее, где во многих днях пути лежал Полтеск, небо было разделено тёмной полосой, сверх которой оно ярко синело, а снизу было словно затянуто серым полотном; там шёл ливень.
За спиной Стовова падали стволы сосен, прямых как копья, тюкали, звенели топоры, клацали кирки, вгрызаясь в каменистую почву холма, с грохотом валились камни капища, посвящённого забытым богам. Покрикивали дружинники, подгоняя лошадей, впряжённых в верёвки, тянущие за собой очищенные от ветвей стволы.
Разом, надсаживаясь, кричали рабы, поднимающие заточенные брёвна, подкатывая под них древние глыбы. Стовов ставил город.
– Хорош будет детинец, а место, какое место! Теперь стребляне у меня вот тут! – Князь поднял перед собой ладонь, а другой ударил сверху, будто прихлопывал комара. – Стоход мой… И Вожна…
– Князь, бурундейский купец желает заплатить виру соболями, – сказал подошедший к князю Ацур. – Очень ему нужно в Онегу.
– Бери соболями, – ухмыльнулся в бороду Стовов и окинул взглядом Вожну, на середине которой покачивалась одна из его боевых ладей, закреплённая за оба берега массивной железной цепью на поплавках из брёвен.
Несколько дружинников лениво постреливали с ладьи в сторону десятка лодок и двух тяжелогруженых ладей, прижавшихся к берегу ниже по течению.
Стрелы, обмотанные горящей паклей, капающие на лету смесью смолы и медвежьего жира, то и дело вызывали пожар то в сухих зарослях камыша, то на одной из ладей.
Там суетились, кидали на огонь мокрые шкуры, обречённо располагались на продолжительную стоянку. На всю реку разносились хриплые проклятия и угрозы.
– Чада дымного там не видать? – кинул Стовов в спину сбегающего вниз Ацура.
– Нет. Как только дозор их заметит, по уговору запалит хвою с перерывами. Тогда навстречу княжичу пойдёт Сугун с десятком и доведёт через камыш, – ответил Ацур и, позвякивая кольчугой, двинулся дальше, маша рукой группе людей под холмом, у выволоченных на берег лодок.
Эти несколько человек в просторных льняных одеяниях и высоких собольих шапках, украшенных узкими перьями сойки, начали молчаливо взбираться вверх в сопровождении двух дружинников Стовова.
– Челобитчики, – с оттенком злорадства сказал молодой дружинник, переводя дыхание после очередной волны звуков, посланных им из серебряного рога вдаль над Вожной. – Дары тащат.
– Ты давай, Мышец, дуй в дуду, чтоб весь Лес знал – князь Каменной Ладоги утвердился в устье Стохода! – недовольно покосился на него Стовов, краем глаза отмечая, что челобитчики волокут за собой ворох мехов размерами с хорошего медведя.
Когда послы достигли, наконец, вершины холма и остановились в нескольких шагах от князя, обливаясь потом и отплёвываясь от мокрого облака пыли, поднятого усердными землекопами, князь сделал вид, что увлечённо рассматривает сруб длинной избы, над которым возвышалась башня дымохода, выложенная из плоских камней на растворе из речной глины и извести.

 

Над избой уже устанавливали крышу, прилаживали стропила и затаскивали туда сосновую дрань, вымоченную в дёгте.
– Эй, Стень, почему такой очаг малый положили? – крикнул Стовов, обращаясь к по пояс голому плотнику, машущему руками на рабов, подающих снизу только что отёсанную жердину: «Да нет, дубьё, раскосину давай». – Знаешь ведь, что одной сторожи в детинце будет три десятка, не считая семей!
– Да тут можно всех стреблян обогреть этим очагом, – отозвался Стень.
– Гляди. – Стовов услышал, как челобитчики зашептались при упоминании о трёх десятках сторожи в крепости, и, довольный произведённым впечатлением, повернулся к ним: – Кто такие?
Мышец снова затрубил, заставив послов вздрогнуть.
Вперёд выступил старец с обветренным, потрескавшимся лицом, бросил у ног князя груду струящегося соболиного меха и заговорил распевно, почтительно, но с плохо скрываемой досадой:
– Знатный купец Малей из Городца шлёт тебе виру и просит пропустить к Онеге. Желает князю Каменной Ладоги крепкого меча и спокойной границы, да хранит тебя Велес.
– Пусть идёт. Ацур даст ему охранную гривну, – ответит Стовов, вороша ногой переливающийся на солнце мех. – А что, правду говорят, что дедичи подожгли Городец?
Челобитчики угрюмо переглянулись, понимая, что, несмотря на охранную гривну, им придётся отдавать виру стреблянам у Просуни, да и упоминание о Городце особой радости им не доставило.
– Городец уже отстраивают. Князь Водополк Тёмный силён. С Ятвягой у него союз, с Дидом Бердадником родство, да и со стреблянами уговор, – осторожно сказал старец, подолгу подбирая слова. – Думаю, он огорчится, узнав, что Стовов укрепляет детинец в верховьях Вожны. Мне кажется, Ятвяга тоже огорчится.
– Хитро говоришь, бурундеин, как бы голову не потерял. – Стовов угрожающе оскалился, выпячивая вперёд нижнюю челюсть, делая шаг на попятившихся челобитчиков. – Сейчас, по грязцам, когда Вожна скоро встанет, Водополк не двинется с конными на север. А пешцев мы утопчем всех. А в следующее лето, когда стребляне окончательно покорятся, у меня будет вместе с черемисами и варягами пять сотен ярых воев. Сейчас я ставлю детинец в устье Стохода, а через лето поставлю близ Игочева! – Князь неожиданно рассмеялся. – Ступайте, пока не прогневили меня или богов.
Пятясь задом и прижимая руки к груди, послы распрощались с князем и в сопровождении посмеивающихся дружинников спустились к реке, где их уже ждали другие послы.
– Ледень! – крикнул в ту сторону князь. – Принимай отныне виру. Будешь вирником в… – Он замялся на мгновение. – В Стовграде!
– Стовград! Славное имя, клянусь Даждьбогом! – сказал неслышно подошедший Полукорм. – Князь, ведуны вернулись от Лисьего брода и Спирка. – Хорошие вести.
Трое молодых воев в меховых зипунах, в которых застряли веточки и лесная паутина, с красными от недосыпа глазами, закивали, и один, кашляющим голосом, заговорил:
– Я был у Лисьего брода. Там небольшая застава Ори. Меж собой стребляне говорили, что Стовов сейчас наверняка бьётся с Ятвягой Полоцким за Ладогу. О том, что Ятвяга ушёл вниз по Лющику, они не знают. Стребляне пьют брагу и сетуют, что не могут начать запашки, как положено в Елимов день. При мне, полаявшись со старыми воями, трое молодых ушли в черемисский Капик, чтоб по обычаю участвовать в смотринах невест или краже.
– Да, Елим настал, – задумался князь, поглаживая бороду. – Ещё одно лето кануло. А что, угощение дружине готово, Полукорм?
– Да, во имя Велеса, обильное, – кивнул Полукорм, поглядывая на челны на реке. – С фряжским вином и восточными приправами. Сразу по приезде княжича сядем за столы.
– Теперь ты говори. – Стовов ткнул пальцем в грудь второго разведчика.
– Оря со своим братом Ящуном, с сотней воев и всем скарбом, скотиной и чадами выступил в сторону Дорогобужа. Сейчас они, наверно, переходят Журчащий Крап. Они во что бы то ни стало хотят праздновать Елима в Дорогобуже. – Закончив рассказ, вой приложил руку к груди и отошёл вместе с соратником, отпущенный удовлетворённым взмахом княжеской руки.
Полукорм проводил их взглядом и склонился к уху князя, так чтоб Мышец не мог его услышать:
– Дружина довольна, князь. Теперь, когда берется вира с товаринов, добыча без труда. Уже ходят разговоры о том, что надо добить стреблян и осесть на их земли. Ацур подбивает десяток старой дружины просить твоей милости, чтоб сесть в Дорогобуже, а Сигун надеется на Буйце.
– Ишь, кособрюхие, – благодушно сказал Стовов, подбочениваясь и щурясь на солнце. – Переменчивы, как бабьи помыслы. Ладно. А что Претич, подохни он как собака. Где он?
– Язык, взятый сегодня ночью, сказал, что Претич собирается тоже идти к Дорогобужу. С ним его брат Третник из Просуни и тамошние волхи. Всего полторы сотни пешцев, без обоза. Однако вчера поутру Третник с тремя десятками ушёл к Медведь горе. С ним был купец Решма. В полночь там что то полыхало, клянусь Велесом, сам видел. – Доносчик вопросительно уставился на князя.
– Решма. Почему они его не убили? – задумчиво сказал Стовов, наблюдая, как за лесом у Моста Русалок набирает силу столб густого синеватого дыма от горящей сырой хвои. – Видать, княжич едет, клянусь Даждьбогом!
Гикая и настёгивая коней, в ту сторону поскакал Сигун с десятком мечников.
Навстречу.
Дружинники на берегу довольно загалдели, поглядывая на накрытые столы, от которых два раба чудина отгоняли наглых голубей. Они замысловато насвистывали и размахивали шестами с несколькими птичьими трупиками.
– Потеха. Пусть запустят моего сокола, – сказал князь. – И позови сюда Стеня и Ацура.
Когда Полукорм, поспешая, пошел выполнять указания, Стовов двинулся к тому месту, где лежала почти законченная фигура Перуна из отборного молодого дубка.
Глаза бога под бровями в виде сплетённых ящериц грозно глядели в небо, рука, сжимающая молнию, упёртую в крошечные людские фигурки под когтистыми стопами, лежала на могучей груди, глубоко вырезанный, ощеренный рот словно только и ждал, когда в него вставят приготовленные медвежьи клыки, чтобы впиться в жертву.
Двое резчиков, один маарахвас, другой бурундей, натирали дерево красным соком багульника, смешанного с отваром ромашки.
– Похож на мёртвого бога. Так, лёжа, – сказал один из них, коверкая склавенскую речь, и осёкся, увидев подошедшего князя; вскочил, капая красным как кровь соком на кожаный фартук.
– Мёртвого бога? – неожиданно призадумался Стовов, разглядывая фигуру. – Мёртвого бога… – повторил он ещё раз, уходя в сторону ждущих его Ацура и Стеня.
Дружинники в этот момент следили за княжеским охотничьим соколом, сидящим на рукавице одного из мечников.
С сокола только что сняли шапочку, и он, дёргая головой, привыкал к ослепительному свету и словно поёживался, двигая ещё не расправленными крыльями. Наконец он сорвался с руки сокольничего и взмыл вверх, закружил над холмом, над стягом Стовова и звуками рога.
– Ну что, други, хороша птаха? – улыбнулся Стовов, наблюдая за стремительным силуэтом и затеняя ладонью глаза. – Ладно. Стребляне, как пить дать, скоро перегрызутся друг с другом. Я хочу поспеть к концу их сшибки и перерезать победивших. Тогда не нужно будет по снегам вылавливать их в чащобах и брать на копьё Буйце. Клянусь Велесом, Буйце упадёт к нашим ногам, как сухой лист.
Глаза Ацура алчно засветились.
– Мудро. Так же сделал конунг Гелан из Триннелага, когда пошёл воевать данов и Гетланд. Клянусь Одином!
– Не стоит забираться в глухомань, пока не отстроим детинец. Если стребляне замирятся, мы не успеем уйти за Лисий брод с обозом и рабами. К тому же тут будет княжич. Не нужно подвергать опасности первенца, князь, клянусь Велесом! – возразил Семик.
Стовов некоторое время раздумывал, глядя, как сокол раз за разом падает с неба на голубей, как они в панике разлетаются в разные стороны, теряя перья и маленькие жизни.
– Они не замирятся, – наконец сказал он. – А княжич Часлав пусть привыкает к опасности. А это кто? – Стовов обернулся к реке, привлечённый пронзительным звуком чужого рога.
Вверх по Вожне, уже миновав место, где стояли в ожидании ладьи и челны товаринов, на вёслах быстро шла низкобокая, в круглых щитах, высокогрудая ладья. На носу, под изогнутой головой морского чудища, стояли готовые к бою люди, блестело обнажённое оружие, шлемы и взбаламученная вода под вёслами. Ладья, не замедляя, скорее наращивая ход, шла прямо на цепь и княжескую ладью, не обращая внимания на пускаемые ей навстречу стрелы.
– Это, наверно, варяги из Ранрикии. Они, когда свёртывают, никогда не подвязывают парус по краям, – сказал Ацур. – Лежебоки!
– Варяги? – переспросил Стовов и хлопнул себя ладонью по животу. – Вот кто мне пригодится сейчас. Быстро иди на берег, скажи им, что с ними хочет говорить князь Ладоги и Тёмной Земли. А цепь пусть опустят. Варяги! Чтоб без резни!
Ацур быстро сбежал вниз, придерживая меч, крикнул, чтоб рабы не глазели, продолжали работу, а цепь опустили. Остановив мечников, загружающихся в лодки, чтоб идти на выручку ладье, он прыгнул в крошечную однодеревку и мощными гребками двинул её наперерез. Цепь упала, исчезнув в воде, после чего варяги взяли левее, намереваясь пройти между буем и берегом.
Стовов нетерпеливо притопывал ногой, наблюдая, как Ацур приблизился к ладье, едва не подстреленный, вступил в переговоры, а несколько челнов товаринов, было тронувшиеся с места вслед за неожиданным тараном, разочарованно поворачивают обратно.
Варяги начали табанить, приближаясь к берегу в двух сотнях шагов выше Стовграда; хотя оружие пока всё таки мерцало на солнце, стало ясно, что их вождь желает узнать, что нужно от него князю, столь дерзко и бесцеремонно перегородившему Великий путь.
Когда викинги осушили вёсла и взялись за шесты, осторожно причаливая со стороны Моста Русалок, показалась процессия.
Впереди ехали несколько мечников во главе с Сигуном, за ним, в одном седле с дюжим стариком, мальчик лет шести, дальше два воза, везущие несколько женщин и рабов, следом ещё группа воинов.
– Часлав, слава Велесу, – сказал Семик. – С ним кормилица, няньки и волх Акила. Куда их принимать, князь?
– Веди в мой шатёр. Нянек в шалаши, да приглядывай, чтоб вои их не особо щупали. Сегодня праздник пострига и сажание на коня, – ответил Стовов, все ещё смотря в сторону причалившей ладьи.
– Наконец, давно надо было княжича делать воем. – Довольный Семик поспешил навстречу отряду.
Под приветственные крики дружинников, поклоны челяди и рабов княжича повезли вокруг строящегося укрепления.
Наставник что то строго говорил ему на ухо, тыча пальцем то в сруб колодца, предназначенного предохранять сторожу от жажды в случае осады, то на низкую широкую въездную башню, единственную в кольце сплошного частокола.
Мальчик устало кивал, глядел на уже вытоптанную траву холма, гладя маленькой рукой конскую шею и вороша перепутанную гриву.
Его ввели в княжеский шатер из противно воняющей воловьей кожи, уложили на войлочный топчан, сунули в руку маковую лепёшку.
Няньки засуетились, готовя воду к умыванию, вытащили маленький парчовый плащ, тканый золотой нитью, крошечные яловые сапожки, белоснежную льняную рубаху, расшитую петухами и змеями.
– Деда Ладожанина привезли! – разнеслось среди люда, когда волх Акила, крепкий старик с кувалдоподобными руками, облаченный просто, без обычных для кудесников просторных плащей, рогатых шапок, бронзовых блях, затянутый в чёрную кожаную рубаху, снял с одного из возов дымящийся глиняный горшок, завёрнутый в самое драное, по обычаю, полотенце.
Он понёс горшок с углями, набранными из очага княжеских хором в Каменной Ладоге, к печи единственной, недостроенной избы, поклонился у порога, а сопровождавший его дружинник пригвоздил засапожным ножом над дверью оскаленную медвежью голову.
– От недоброго домового, чтоб с нашим не вступил в войну, в перепалку и не ослабил его, – объявил Акила, а собравшаяся толпа согласно закивала, подтверждая правильность содеянного. Окурив медвежью голову дымом от сухих сот, Акила ещё раз поклонился перед порогом: – Прошу части твои, добрый дедушка, к новому жилищу, да поможет нам норов твой и сила Даждьбогова. Будь с нами вовек. – Волх вошёл внутрь, высыпал угли в печь, на специально просушенную в последний день берзозоля осиновую кору и начал раздувать пламя, бормоча чудодейственную тарабарщину.
Пламя ярко вспыхнуло, запаляя тут же подставленные лучины.
Дружинники, радуясь спорому огню в новой печи, понесли лучины на двор, окуривать свои мечи, остроги, кистени и панцири, они надеялись, что новый дедушка Стовграда вступится за них в бою.
Тем временем волх грянул горшок о землю и закопал осколки под правым углом печи:
– Ни дух, ни червь лесной и речной отныне не властны над этим местом. Только плоть, от которой мы укроем Стовград телами и доспехом своим.
– Укроем! – грянули разом дружинники, потрясая оружием.
Акила отправился к тому месту, где лежал, готовый встать, тотем Перуна, а Стовов, издали наблюдавший обряд переселения дедушки, пошёл навстречу группе варягов, которых сопровождал Ацур.
Не дойдя десятка шагов до частокола, варяги остановились. Их было пятеро, свирепых, увешанных оружием и золотом. Среди них Стовов безошибочно определил конунга, по нарочито надменному взгляду и излишне богатой отделке доспеха.
Вместе с Полукормом, Сигуном и двумя дюжими мечниками князь приблизился к варягам и остановился, выжидательно глядя на Ацура:
– Они говорят на каком нибудь из склавенских наречий?
– Нет, – мотнул головой Ацур. – Я буду толмачом, князь.
– Хорошо. Скажи им, что князь Каменной Ладоги и Тёмной Земли желает им покровительства всех богов и удачи в боях. И спроси, кто они и куда идут. – Стовов встретился взглядом с конунгом, и, пока Ацур переводил, они гипнотизировали друг друга немигающим взглядом.
Наконец рыжие ресницы конунга дрогнули, он ударил себя кулаком в кольчужную грудь и сказал:
– Я конунг Гуттбранн из Ранрикии. Я пришел в Гардарику, чтобы найти и убить изменников Вишену Стреблянина и Эйнара Рось, из дружины почившего Олафа. Они нарушили клятву верности и должны умереть как собаки, клянусь Одином Справедливым!
– Это те варяги, что ищут золото, закопанное где то у Спирка, – зашептал на ухо князю Полукорм. – Язык, развязанный вчера, донёс, что этот Вишена и Эйнар закопали золото и ушли с Рагдаем вниз по Вожне. Говорят, что их видели мёртвыми в Игочеве.
– Этот Вишена, что из стреблян? – не поворачивая головы, спросил у наушника Стовов.
– Нет. Не знаю, откуда у него такое прозвище. – Полукорм отступил назад.
Когда Ацур перевёл Гуттбранну довольно длинную речь Стовова, в которой князь говорил, что знает о двух беглецах из Ранрикии, о зарытом ими золоте и намеревается помочь храброй дружине разыскать изменников, если те окажут ему содействие в подавлении стреблян, конунг сделался багровым, потом пятнистым. Слышно было, как скрипнули его зубы и заурчало в животе.
– Проклятая страна! Сегодня у меня в зубах застрянет жила, а завтра об этом узнает вся Гардарика. – Гуттбранн снял шлем, подставляя ветерку взмокшие волосы, и, несколько успокоившись, сказал: – Все золото Олафа принадлежит нам. Это мы вырвали его из глоток кельтов. И мы его ещё раз вырвем из глоток тех, кто встанет на нашем пути! Клянусь Одином!
– Тут что то не так, – сказал в спину князя Сигун. – Сколько золота могут утащить на горбу двое, пусть дюжих воинов от Ранрикии до Тёмной Земли? Через Северные горы, болотистые озера и леса, кишащие лихим людом? Конунгу нужны эти варяги, потому что они что то знают про него, клянусь Фрейром, похоже на то.
– Это их дело, – бросил через плечо Стовов и сделал знак Ацуру, чтобы тот переводил дальше. – Я буду за службу отдавать тебе, конунг, третью часть виры от купцов, идущих в обе стороны мимо Стовграда, третью часть дани со стреблян. Кроме того, я хочу, чтобы ты в эту зиму, когда твоей ладье всё равно придётся без дела стоять в фиордах, шёл со мной на Игочев. Там есть что взять. Кроме того, я помогу тебе в поимке беглецов. Всё их золото, хоть и лежит в моей земле, возьмёшь себе, клянусь своим мечом и стягом.
– Если б после каждого нарушения клятвы княжий меч худел на травинку, теперь от него была бы только рукоять, – тихо сказал Сигуну Полукорм, и тот понимающе хмыкнул. – Уж золота Стовов не отдаст, клянусь Фрейром.
Гуттбранн некоторое время совещался со своими воинами и, когда Стовов уже начал терять терпение, барабаня ногтями по поясной бляхе, ответил:
– Мы остаёмся. Пойдём с тобой на стреблян. Но как только разыщем и убьём изменников, вернёмся в Страйборг.
Стовов и Гуттбранн воткнули свои мечи в землю, поклялись в дружбе и разошлись. Один отправился разгружать ладью, другой вернулся в детинец.
Там всё уже было готово. Няньки, волх, наставник стояли вокруг наряженного княжича, переминался с ноги на ногу белый конь под расшитой стеклянным бисером попоной, дружинники и челядь выстроились вдоль пиршественных столов, рабы расположились поодаль, у менее обильного угощения, разложенного на дерюжных подстилках.
Мясо уже сняли с вертелов, чтоб не пережарилось, уже замешали дежень, разлили по рогам, чарам и ковшам брагу и хмельной мёд, мухи уже исползали яства вдоль и поперёк, а князь почему то медлил, перекладывая из ладони в ладонь бронзовые ножницы – два коротких клинка на пружинистой поперечине.
Он смотрел на Часлава, крошечного под бездонным небом, напуганного всеобщим вниманием, неудобной одеждой с тяжёлыми украшениями, вдруг наставшей тишиной.
Наконец Стовов подошёл к сыну, а волх начал наговоры под звуки бубнов и зулеек. У мальчика выстригли гуменцо, положили в кожаную ладанку, тут же зашили и передали Стовову.
После этого Стовов подхватил его и усадил на коня:
– Когда я умру, сын, то не оставлю тебе ничего в наследство, кроме своего меча. Хоромы могут сгореть, люд перемрёт в лихоманке или падёт под врагом, злато прольётся сквозь ладони, а меха истлеют. Только мой меч даст тебе всё это вновь. Сиди крепко в седле, да снизойдут боги милостью, и продолжишь ты род мой и дело моё!
Люд истово закричал, в глотки опрокинулись чары, у столба Перуна две овцы повалились на землю с рассечёнными хребтинами.
Казалось, даже лес зашумел как то по иному, более торжественно, а стяг радостно затрещал на ветру, радуясь рождению своего нового воина.
Пировали дотемна, произнося здравицы князю и богам, пославшим удачный год, раздоры меж соседями, обильную дичь и добычу.
Празднество плавно перешло в чествование Елима, с плясками вокруг высоких костров, волхованием на речных угрях, кулачными сшибками с вызвавшимися участвовать варягами, сжиганием рогатого соломенного чучела, изображающего злую нечисть, а заодно нескольких лодок не успевших отплыть товаринов, с распеванием древних обрядовых песен, смысла которых ныне не знали и волхи, с визгами уволакиваемых в темноту нянек и смертным хрипом застигнутого неподалёку стреблянского лазутчика.
Имея одного утопшего, двоих с переломанными костями и двух рабов, то ли сбежавших с купцами, то ли украденных стреблянами, Стовград к рассвету угомонился, собравшись у костров и очага, завернувшись в шкуры, выдыхая в неожиданно начавшийся утренний заморозок пахнущий хмелём пар.

Глава 13. Река

Искусеви, перевесившись через борт, наблюдал, как киль ладьи разваливает надвое струящуюся навстречу Вожну; река в этом месте была полна топляка, и ладья то и дело налетала на едва прикрытые водой торцы толстенных брёвен.
– Нет, Вишена, всё равно ничего не видать. Придётся уповать на местного Водяного Дедушку.
Вишена хотел было что то ответить, но под днищем опять глухо ударило, и ладью тряхнуло, отчего стоящие едва не упали, исполнив замысловатый танец, сопровождая его отборными проклятиями.
При этом Швиба налетел на одного из своих воинов, кормчего, что при косом ветре, едва настигающем парус, могло бросить ладью на прибрежную отмель, до которой было не более десяти шагов.
– Ты что, Авдя, весло бросаешь, раздробись голова! – Швиба сердито пихнул мечника локтем и, поправляя плащ, прикрикнул на остальных воинов: – Чего расселись, как росомахи в дуплах? Если Велес послал попутный ветер, значит, можно языки трепать? Ну, весла в воду!
– Обломаем вёсла то, воевода. Об топляк и обломаем, – заметил один из воинов, и остальные закивали:
– Так, так.
– Ладно, ленивцы. – Швиба уже успокоенно махнул рукой и начал пробираться к носу, перешагивая через ноги, руки и головы двух десятков расслабленно дремлющих дружинников.
Достигнув мачты, к которой, прислоняясь спиной, стоял Рагдай, вирник остановился, осматривая натянутые как струны канаты, удерживающие парус:
– Слушай, кудесник, взял бы ты в жёны черемиску? – и. когда тот рассеянно ответил, думая о своём, добавил: – Я бы тоже.
– О чём это он, Рагдай? – удивлённо проводил взглядом Швибу жующий солёную рыбу Верник.
– Не знаю. Он сегодня какой то ошалелый, весь день, – ответил за кудесника Эйнар. – Может, это плоты с мертвецами так на него действуют?
Верник пожал плечами, приподнялся, оглядывая реку.
Им навстречу в предрассветных сумерках, из тумана, медленно плыли наспех связанные плоты с висельниками. Это были стребляне.
– Это, наверное, Стовов лютует, а может, Ятвяга, – сказал Верник. – Хотя нет, точно Стовов. Вон, на одном плоту его люди, с красными щитами на шее. Клянусь Перуном, когда мы достигнем Тёмной Земли, они друг друга перережут совсем.
– Они там, в верховьях, совсем обезумели, – сказал сидящий рядом дружинник. – Всю реку забили своими трупами. Мало нам топляка. И так еле идём. И вонь! Мертвечатиной разит! И вороньё так противно каркает. Лучше б я пошёл с конными, по берегу. Да и комарья меньше. Эй, Коин, видишь конников?
Сидящий в плетёной корзине на верхушке мачты воин сонно закряхтел, заворочался в своём гнезде, сыпя вниз соломой:
– Нет. Туман, ничего не видать. Отвяжись, Псой.
– Да они, наверно, уже впереди, – сказал Псой всё с той же ворчливой интонацией. – Водополк лучших коней дал, из своего княжеского табуна. Все гнедые. Слышишь, варяг? Два десятка гнедых коней вместе, небось, и не видел у себя в скалах?
– Ты, бурундеин, наверное, думаешь, что лошади только в Гардарике есть, а ваш Слопенец – пуп земной, – вяло ответил Эйнар. – Когда я с конунгом Олафом ходил на франков, видел там сотню таких коней, под дружиной майордома Вьенна. Ну и что? Булонь взяли за час, Вьенна укоротили на голову.
– А правда, что где то там, на границе франков, есть чёрные люди? – после долгого молчания спросил Псой. – Говорят, у них кривые мечи и ходят все в белом.
– Есть. Это бедуины из за реки Эбро. Только они не чёрные. У них есть двугорбые лошади, которые могут месяц не есть и не пить, – снисходительно сказал Эйнар. – И при этом все иноходцы.
– Врешь ты всё, варяг, – отмахнулся Псой. – Все вы слушаете своих скальдов выдумщиков.
Наступило долгое молчание.
Ладья плыла в тумане, словно в молоке, вдоль еле очерченного правого берега. Берега, казалось, вымерли. Не пели утренние птицы, не трещал камыш, не шелестела осока, потревоженная зверьём, идущим на водопой, только мачта поскрипывала в тишине да храпели дружинники. Небо медленно серело, сплошь затянутое низкими облаками, в воздухе пахло надвигающимся дождём.
Швиба, добравшись до деревянной бычьей головы, венчающей нос ладьи, подозрительно оглядел Искусеви и Вишену, сразу замолчавших при его приближении:
– Что, все вещи Матери Матерей целы? – Он нагнулся к туго завязанному мешку, осторожно пощупал.
– Все на месте, вирник. Следим, – сказал Вишена, пряча что то за спиной. – Этот Мечек, что ведёт берегом всадников, не заплутает?
– Мечек опытный воин. Да и как можно заплутать, идя всё время по реке? Он встретит нас у устья Стохода, как уговорено, – ответил Швиба, опираясь на укреплённый на борту круглый щит. – Мы там будем к полудню, если Даждьбог не нашлёт напасть вроде дедичей или безветрия. Не хотелось бы вступать в Тёмную Землю с воями, утомлёнными греблей против течения. Не нравятся мне эти мертвецы на реке. Эй, что это там? – Вирник перегнулся через борт, словно это могло помочь лучше разглядеть тёмный силуэт над водой.
– Какой то чёлн, – пожал плечами Искусеви. – Их много проскочило мимо за ночь.
Швиба сдёрнул с пояса костяной рог и прерывисто затрубил. Пронзительный, надтреснутый звук отразился от берегов, словно обрадованных прервавшимся затишьем.
– Эй, чальте сюда, иначе будем метать стрелы с огнём! – крикнул вирник и с удовлетворением услышал, как захлюпали опущенные в воду вёсла, разворачивающие чёлн.
– Я купец Дей из Куяба, возвращаюсь из Стовграда с великим ущербом, – крикнул из челна длиннобородый человек в дорогом шёлковом одеянии поверх кольчуги. – У меня нечего взять. Дайте дорогу.
– Я Швиба, вирник князя Водополка, с отборной дружиной! Что ты балаболишь? Из какого такого Стовграда? – Швиба сделал двум подошедшим дружинникам знак подготовить захватные кошки и тихо добавил: – Что то он темнит, клянусь Перуном.
Челн глухо ударил в ладью, и его начало медленно разворачивать течением. Двое сидящих в нём гребцов, по виду дедичей, схватились за увешанный щитами борт.
Купец учтиво приложил руку к груди:
– Князь Каменной Ладоги Стовов поставил в устье Стохода детинец, перегородил Вожну и берёт виру. Этот детинец называют Стовград, воевода.
– Так это же земля стреблян, купец! – вытаращился на Дея вирник. – Они то куда делись?
– Этого не ведаю. Знаю, что со Стововом большая варяжская дружина из Ранрикии. И они хозяева у Моста Русалок и по Стоходу до Лисьего брода. В детинце сейчас два десятка воинов, челядь и княжич Часлав с мамками. А сам Стовов с дружиной и варягами ушёл в сторону Дорогобужа. У меня забрали всё вино, что я вёз на Гетланд. Будь прокляты ладожане!
– О Один Всемогущий! – вздохнул Эйнар, подошедший вместе с Рагдаем и вирником. – Этот варяг наверняка Гуттбранн, чтоб он пропал.
– Боюсь, нам не удастся подняться до Лисьего брода на ладье, – сказал Рагдай, когда товарин, отчалив, скрылся из глаз. – Придётся бросить ладью не доходя до Стохода и тайно идти к Медведь горе, чтоб исполнить веление Матери Матерей.
– Клянусь Велесом, всё запуталось, как пяльца у слепой старухи! – озадаченно промычал Швиба. – Идущий берегом Мечек, не ведая о детинце, напорется на сторожу Стовова у устья Стохода, и черемисы и стребляне проведают, что зачем то в Тёмную Землю пришли бурундеи Водополка. Тайно не получится. Они, захватив языка, могут узнать и о Рагдае, и о вещах Матери Матерей. И будут искать нас. Эх, мало у меня воев! – Швиба раздосадованно засопел. – Там сейчас за каждым деревом стреблянин или Стовов мечник. Кишат.
– Я чувствую, будет много работы, клянусь Одином, – ухмыльнулся Эйнар, похлопывая ладонью по рукояти меча.
Швиба взглянул на варяга как на занедужившего чёрной лихоманкой, но неожиданно его взгляд просветлел.
– Ладью бросать не будем, так и пойдём к Стовграду. Возьмём его и пожжём.
Дружинники одобрительно загудели, а Вишена вытащил то, что прятал за спиной, продолговатый, металлический, тяжёлый предмет – штрар, мистический предмет, подарок Матери Матерей.
Варяг потряс штраром в воздухе:
– Верно, имея такое колдовство, можно сразить целое войско!
– Ты что, ополоумел! – Верник и Швиба одновременно бросились к нему, хватая за руки и пытаясь вырвать опасную для всех вещь. – Брось, брось! Зачем брал? Отдай колдовство!
Вишена начал оскорблённо отбиваться, сшиб с ног Верника и, уворачиваясь от Швибы и набегающих бурундеев, крикнул побелевшему Рагдаю:
– Я просто погляжу, клянусь богами, что такого? Надо же попробовать… – Он выдернул штрар из нескольких ладоней.
Хотел было протянуть его кудеснику, но кто то ударил его древком копья по локтю, отчего штрар сухо щёлкнул; застывшие с открытыми ртами люди увидели, как разлетается надвое парус и мачта медленно, словно во сне, рушится в воду. Затем синий всполох из штрара скользнул на мгновение по береговой линии.
Оттуда донёсся треск и хруст падающих деревьев.
Что то вспыхнуло.
Запахло жжёной смолой и смертью.
– Кудеса, волховство! – благоговейно прошептал Искусеви. – Колдовской меч Тролльхьярин.
Все застыли, как громом поражённые, включая Вишену. Первым опомнился Швиба.
– Проклятый варяг! – надсаживаясь, заорал он. – Он нас всех погубит, призовет всех духов! Отдай, а не то я тебя убью!
Рагдай осторожно, на негнущихся ногах подошёл к Вишене, боящемуся даже моргнуть, вынул из его руки штрар и осторожно вложил его в развязанный Искусеви мешок с остальными кудесами Матери Матерей:
– Твоё счастье, что никого не убило, Вишена. Видно, боги неотступно хранят нас!
– Ему руки надо отрубить! – опять заорал Швиба, дёргая щекой, ненавидящими глазами вперившись в варяга.
Вишена подавленно промолчал.
– Эй, а где Коин? – озираясь, спросил один из дружинников. – Тот, что на мачте сидел?
– Да тут я, – отозвался с кормы Коин, отжимая в кулаке бороду и стряхивая с рубахи водоросли. – А что это было? Стребляне?
Ему хотели что то ответить, но Искусеви заметил несколько полусгнивших брёвен на заброшенной пристани.
– Лысая пристань! Стоход совсем близко! – словно вторя ему, впереди раздался тревожный звук серебряного рога.
– Вёсла в воду. Разбирайте оружие, готовьте стрелы! И обрубите верёвки, а то мы тащим за собой мачту, того и гляди она может зацепиться за дни и мы опрокинемся… – распорядился Швиба, который все ещё находился под воздействием увиденного. – Эй, Кудин, Важда, Авдя, Коин, под быка идите, на нос. Псой, к кормилу, держись середины реки.
– Помогайте им, – сказал Рагдай варягам, вынимая меч.
Искусеви и Верник уже стояли на носу, среди бурундеев, которые спешно надевали клыкастые шлемы поверх войлочных шапок, раскладывали подле себя сулицы, тулы с длинными камышовыми стрелами, пробовали тугие можжевеловые луки, усиленные костяными накладками, подтягивали тесьму панцирей и снимали с бортов круглые деревянные щиты с изображением чёрного солнца с лучами змеями на красном поле.
– И и и… Мах! – крикнул от кормила Псой, и вёсла дружно вспенили воду, а доспехи гребцов звякнули в такт.
– Это хорошо, что туман, клянусь Велесом, – сказал Рагдаю напружиненный, отчего то улыбающийся Швиба. – Им из за тына было б сподручней кидать стрелы, чем нам. Если Стовов и впрямь ушёл, детинцу конец. Ну а если не ушёл…
Устье Стохода с нагромождением гранитных валунов и несколькими торговыми судёнышками рядом открылось неожиданно, словно не ладья пришла к нему, а оно надвинулось из тумана.
За камнями Моста Русалок проглядывался холм, над которым чернел столб сигнального дыма и витал звук боевого рога.
Где то в зарослях осоки у подножия холма звякало железо о железо, хрипели и ржали кони, яростно взывали к богам.
– Это Мечек схватился со сторожей, и из детинца наверняка вылезут на подмогу своим, – обернулся к вирнику Авдя. – Оттуда подняли дым, значит, Стовова в детинце нет. Они ему знак дают.
– Псой, к берегу! Суши вёсла. Скрыто ударим на детинец, – рявкнул Швиба, напрасно пытаясь подавить свой раскатистый бас.
Бурундеи, стараясь не грохотать, вытянули вёсла на борт и, после того как ладья, шурша днищем о песок и гальку, въехала в берег, попрыгали в густую осоку.
Бредя по колено в воде и разводя царапающие лицо стебли, Вишена оглянулся, шепнул Эйнару:
– Это хорошо, кстати, что парус срезало, клянусь Фрейром. Ладьи теперь и не видать!
– Ладно. Не ищи правды там, где её нет, – нехотя ответил тот. Уже не сдерживая хриплого дыхания, под бряцание оружия и хруст мелкого багульника под ногами вои стремительно взбежали на холм и, закрывшись щитами, подступили к тыну. Детинец встретил их лаяньем собак и блеянием коз.
Над частоколом не было видно ни одного шлема, ни одного щита, только нахохлившийся петух косил мутным взглядом на людей, раскручивающих для броска штурмовые крюки.
Когда один из крючьев клацнул рядом, впившись в древесину под тяжестью карабкающихся по его верёвке тел, петух хрипло пропел и тяжело слетел во двор.
Вслед за ним во двор свалились Швиба, Важда и Эйнар, влезший на стену без верёвки, как кошка.
Они внутри.
Слишком всё явно.
К ним от воротной башни уже бежали с копьями наперевес четверо мечников Стовова, а в низких дверях единственной избы мелькнула и пронзительно завизжала баба в длинной белой рубахе.
– Сюда! Тут трое татей влезли! – на ходу крикнул один из черемисов, кидая в Швибу копьё и выуживая из за пояса кистень на длинной окованной ручке. – Бей их!
На его зов из избы вывалились ещё двое, с луками в руках:
– Бей! Бей! Их всего трое!
Но словно Перун просыпал по Стовграду железный дождь; двор в одно мгновение наполнился нападавшими, безмолвными, сноровистыми, злобными.
То ли нападающие слишком быстро перелезали через тын, то ли у обороняющихся, от неожиданности, время потекло медленнее…
Тем временем Швиба, без труда увернувшись от копья, присел под мерцающим кругом вращающегося кистеня и достал колено первого из своих сегодняшних противников остриём меча. Не тратя мгновений на добивание рухнувшего тела, он мощным ударом выбил меч у второго черемиса и рассёк спину третьего, уже развернувшегося к бегству.
Эйнар за это время только и успел, что подскочить к четвёртому, который, видя происходящее, тут же бросил меч под ноги и повалился на карачки:
– Пощады! Пощады!
Двое выскочивших из избы черемисов были тут же утыканы стрелами и повалились как снопы, открывая дорогу к двери, куда и ринулся Вишена с несколькими бурундеями. Оттуда они не раздумывая вытолкали наружу несколько оцепеневших от страха женщин с распущенными волосами.
Затем вышел Важда и за ногу выволок угрюмого мальчика, цепляющегося за землю растопыренными пальчиками.
– Вот, наверно, княжич. Кусается как росомаха! Прибить? А там, внутри, ещё воины. Вишена там с ними сцепился…
– Оставьте мальчика, он нам сгодится для обмена или выкупа, – крикнул ему Рагдай, отстраняя Верника, закрывающего его щитом и своим телом от редких стрел, летящих с надворотной башни. – Швиба! Вирник! Я слышу шум снаружи, у ворот! Это что, Мечек теснит сюда остальных.
– Кудин, Псой, сбейте этого стрелка с башни! Всем к воротам, остроги вперед! – распорядился Швиба, косясь на тёмный зев избовой двери, где грохотали опрокидывающиеся лавки, бухали бьющиеся горшки и звенело железо. – Ну, черемисская падаль, сказывай, где Стовов? – наклонился вирник над молящим о пощаде мечником.
– Стовов с Гуттбранном ушёл к Дорогобужу, на стреблян, вое вода. Пощади, а меня он выкупит. Клянусь Даждьбогом!
– А его самого кто выкупит? – засмеялся рядом Коин, возбуждённо поигрывая боевым топором. – Если только падальщик с его стяга.
Когда большая часть дружинников выстроилась у ворот, ощетинившись в их сторону копьями, а лучники заняли башню, из избы показался Вишена в рассечённом от плеча до живота кожаном панцире, и Важда, с висящей плетью рукой, которую он бережно прижимал к бедру, блестящему от обильно льющейся крови, тяжело дыша, выговорил:
– Там был один, вроде как колдун, в чёрной коже. Хороший был воин. Клянусь Одином.
– Волха Акилу убили! – взвизгнула одна из тех женщин, которых чуть раньше вытащили из этой избы.
Она залилась непритворными слезами и вцепилась в свои нечёсаные волосы:
– Проклятье этому месту и вам всем! О, горе!
В это время Швиба закончил приготовления у ворот и приказал их открыть.
Тяжёлые воротины из тёсаных брёвен, избавленные от засова, с трудом, медленно отворились, и на двор, где на изготовку стояли бурундеи, ввалился десяток дружинников Стовова.
Их сзади теснили всадники – бурундеи в тяжёлой пластинчатой броне.
Люди князя яростно, но уже как то обречённо отмахивались от них щитами и мечами. Крики и лязг оружия заглушили далёкий гул.
– Мечек!
– Бурундеи! Засада!
– Швиба тут!
Ёж из копий жадно впился в спины и бока не успевших даже толком развернуться к новому врагу последних воинов, обороняющих Стовграда.
Началось безжалостное истребление.
Пронзённые, посечённые тела всадники втоптали шипастыми подковами коней в чавкающую землю.
Под вой женщин, плач княжича, торжествующий рёв победителей и треск занявшейся пожаром избы и башни угрюмое утреннее небо над холмом располосовалось белыми молниями. Долгими, разлапистыми, как выкопанные корни, ослепительными.
С грохотом обрушился ливень, словно разом упали все облака.
– Детинец не жечь. Незачем самим звать Стовова на дым! – крикнул вирник. – Туши, растаскивай! А дождь своё сделает.
Всех пленных, десяток княжей челяди и мечников, а также мамок Часлава погнали тушить огонь.
Часлава завернули в войлочную попону от утреннего ветра и дождя и оставили с Псоем.
Рагдай все ещё стоял так, как его застала гроза, опёршись на меч, задрав лицо в небо, окружённый своими спутниками.
Верник, расшатывая, вытаскивал стрелу, застрявшую не особенно глубоко в ноге.
Вишена с сожалением осматривал зазубренное лезвие меча и повреждённую крыжу.
Искусеви и Эйнар спорили о преимуществе кистеня над булавой.
– Нужно уходить отсюда, Рагдай, пока нас не обложил Стовов, – сказал подошедший Швиба.
Его сопровождал Мечек, ведущий под уздцы свою взмыленную лошадь.
Он кивнул;
– Если нас тут запрут, то мы не сможем выполнить указа Матери Матерей.
– Это ясно, как свет Железного Колеса, клянусь Одином, – пожал плечами Эйнар, отвлекаясь от спора. – Соберём добычу и уйдём.
– Тут нет никакой добычи, варяг. Кроме разбитых горшков и ношеных зипунов, – хрипло сказал Мечек. – Возьмём оружие, этих четырёх коней и княжича. Остальных перережем.
– Я не по доброй воле у князя, пощади, бурундеин! – завопил один из пленных, выползая на коленях из сумерек и тыкаясь лбом в колени Швибы. – За выкуп пошёл, виру платить за княжеского лося, клянусь Даждьбогом и Отцом Беркутом! Рабом твоим буду, я кузнечное дело знаю!
Швиба мрачно смотрел на потное от страха лицо черемиса, на вывалянную в грязи бороду.
Мечек удовлетворённо хмыкнул, когда увидел, что вирник кладёт руку на рукоять меча и тянет его из ножен.
– Перережем, не тащить же их с собой.
– Отправь их ладьёй к Игочеву, Швиба, – неожиданно вмешался Рагдай. – Ты сможешь их продать арабам или дакам. Зачем попусту портить люд? А в Игочев всё равно надо слать ладью, чтоб просить у Водополка ещё людей.
– Это почему? – Швиба откровенно удивился, даже перестал пинать коленом рыдающего черемиса. – Как так?
– В Тёмную Землю можно просто войти, но никогда нельзя просто выйти. Боюсь, вирник, тебя будут преследовать до самого Игочева, так что свежая застава у Стохода очень пригодится.
– Никто не посмеет напасть на людей Водополка. Со стреблянами союз, а Стовова мы обойдём волчьими тропами. Его тяжёлым всадникам нас не достать. А простую челядь мы потопчем. – Швиба ловко повёл рукой вокруг себя, остановив растопыренные пальцы на трупах у воротной башни.
– Тут теперь много разных стреблян. Претич, быть может Третник. Оря и его брат. С кем у тебя союз, Швиба?
– Какой то стреблянский кудесник будет указывать воину, как поступать с его добычей и куда идти. У нас есть свои волхи, которые говорят, как быть, – фыркнул Мечек, сдвигая брови.
Вишена и Верник после этих слов несколько выдвинулись вперед, заходя Мечеку за спину, а Рагдай с непонятной веселостью в глазах уставился на Швибу.
– Это наша добыча, и мы… – продолжил было Мечек, но вирник вдруг развернулся к нему и рявкнул:
– Всех колченогих в ладью! Пойдёшь с ними к Игочеву, донесёшь всё Водополку и приведёшь три десятка всадников к Стоходу. Ступай.
– Да хранят тебя боги, вирник! – заголосил черемис, вскакивая на ноги, чтоб бежать, сообщить своим соратникам радостную весть о великодушном бурундее и мудром кудеснике.
– Эти черемисы такие слизняки, мы с ними просто совладаем, – глядя ему вслед, улыбнулся Эйнар.
– Да. Особенно некоторые их волхи, – ответил Вишена, показывая Эйнару на свой рассечённый панцирь. – Нам придётся идти тайно. Пустить впереди сторожу и слухачей. По железному лязгу и чесночному запаху мы должны находить их раньше, чем они нас. Клянусь Фрейром заступником, предстоит тяжёлый поход. – Варяг утёр рукавом лоб, снимая дождевые капли, скопившиеся в бровях и лезущие в глаза, и махнул рукой Псою: – Веди сюда княжича.
Мальчик, похожий на птенца сойки, выпавшего из гнезда, тоскливо глядел, как гонят из детинца его людей, как оборачиваются к нему простоволосые мамки, как их толкают древками копий и от этого под мокрыми, прилипающими рубахами плескаются их обвислые груди.

 

– Ты поедешь с нами, княжич, и не попытаешься убегать, – присел рядом с ним на корточки Рагдай.
Часлав кивнул, заглядывая на самое дно глаз кудесника, не понимая, бояться ли ему этого человека в кольчуге воина и с волховской бляхой на груди или кинуться ему на шею, ища защиты.
– Мы отпустим тебя, как только убедимся, что твой отец нам не препятствует. – Рагдай потеребил мальчика по взъерошенным волосам.
– И когда Стовов заплатит хороший выкуп, – буркнул Швиба и добавил, обращаясь к Псою: – Отвечаешь за него животом своим. Коли увидишь, что дело плохо, режь горло.
– Не тревожься, воевода. Сделаю всё, как говоришь, – ответил Псой, вынимая из за пояса широкий и загнутый остриём подсайдашный нож и зачем то показывая его остальным.
Когда унялся дождь, а багровый щит солнца узким навершием показался над облаками, стремительно мчащимися на юго восток, бурундеи выступили в сторону Волзева капища, намереваясь обогнуть его и подойти к Медведь горе с запада не позднее следующего утра.
Шли звериной стёжкой, подвязав конские копыта войлочными мешочками, выслав вперёд шестерых пешцев во главе с опытным Важдой.
Всадники двигались плотной вереницей, корпус в корпус, и со стороны отряд мог показаться многоголовой стоногой ящерицей, утыканной стальными шипами, поблёскивающей металлической чешуёй.
Эта ящерица прихотливо извивалась между стволами, шуршала о листву, потрескивала хворостом и подрагивая замирала, когда слышала впереди предупредительное мявканье рыси.
Благополучно миновав две волчьи ямы и несколько старых, потерявших скрытность силков, спокойно пересёкши заросшую репьем поляну, где у белоснежного лосиного скелета стежка раздваивалась, дружинники обмякли, задремали в сёдлах, доверившись своим коням. Чтобы окончательно не заснуть, многие жевали сухой подорожник, поплевывая жёлтой горечью через плечо. Швиба что то мычал – то ли пел, то ли творил наговор.
Вишена сосредоточенно увёртывался головой от упругих потревоженных ветвей.
Рагдай высматривал по пути какую то редкую траву.
Псой старательно придерживал на холке коня княжича, не выпуская из рук нож.
Только однажды отряд остановился надолго, когда Важда осматривал месиво, оставленное на земле подкованными копытами, пересекающее тропу, и потом надолго ушёл вперёд один.
Вернувшись, он сообщил, что видел следы совсем недавней стычки, подрубленную зелень, вытоптанную, забрызганную кровью траву, несколько подкопанных лисицами свежих могил, неподобранные стрелы, куски красных щитов.
Всех оставшихся пешцев после этого Швиба рассредоточил в боковые и хвостовые дозоры, а всадникам было велено навесить на руки щиты и высвободить луки.
Один из этих парных дозоров вскоре, не подав сигнала, исчез, как сквозь землю провалился.
– Взяли наших языков под пытку, точно! – огорчился Швиба, и многие вздрогнули, словно это было первое сказанное во весь голос под небом. – К полудню весь лес будет знать, что бурундеи идут к Медведь горе. Всем идти плотно, подмётки с подков снять, чтобы не скользили в бою! Таиться больше нечего! Всех пешцев на круп, и живо теперь.
Ящерица стала ежом, покатившимся неудержимо, шумно, раздольно, будто валун под гору.
И никого не удивила теперь перекличка стреблянских дозорных, уходящих вдаль, как эхо, и свежая засека на пути и стук топоров, спешно готовящих новую засеку.
– Оря! Оря! – крикнул Верник, когда эта засека возникла впереди, но в ответ свистнули стрелы, и передний всадник мешком свалился в чертополох.
– Водополк и Доля! – Клич бурундеев смешался со звуком рога и свистом спускаемых тетив.
– Швиба, стой! Обойдём стороной! – пытался нагнать вирника Эйнар. – Там впереди слышится недобрый звук! Там их больше, чем ты думаешь! – Но ему удалось только дотронуться до следа от развевающегося плаща воеводы.
Швиба был впереди своих воинов, из которых многие падали вместе с лошадьми, в колдобинах вскакивали, бежали, разметая заросли, лезли на засеку, меж сучьев, ловко подрубленных навстречу в виде кольев, прикрываясь от стрел и сулиц.
Десяток стреблян, сплошь молодь, неохотно отступили, оставив на земле одного из своих, застигнутого Важдой, скрытно обошедшего засеку. Он забился в нагромождение стволов и сучьев, но там его достала острога, как рыбу на отмели.
– Следом, все следом! – озарило лесное эхо крик Швибы. – Водополк и Доля!
Заросли бешено мчались навстречу, ослепляли, цепляли, выбивали из сёдел, сводили лошадей с ума, заставляли упускать беззащитные спины врагов, терять оружие и попусту тратить стрелы.
И вдруг они оборвались молодым, по колено, ельником, с которого начиналось просторное поле, ровно обрамлённое лесом, удлинённое, словно просека, оставленная богами.
– Стой! Назад! Все сюда! Стребляне! Храни нас Даждьбог! Стой! Видать, животы положим тут! – Отряд бурундеев закружился водоворотом, в которые врезались без разбору отставшие пешцы и ошалелые беглецы стребляне.
Поле от опушки резко понижалось, и, только протолкавшись через перемешивающихся воинов, Рагдай услышал и увидел его.
Стребляне.
Они стояли друг против друга длинными неровными линиями.
В несколько рядов.
Рагдай потрясённо выпустил узду, позволив коню своевольно взбрыкивать; он сильно зажмурился и снова распахнул глаза, не мерещатся ли ему боевые отряды родов Дорогобужа, Буйце, Меженца, Старослава, Просуни и даже далёкого Изяславья.
– Это что тут? Праздник какой? Гулянье по случаю Елима? – пробрались к кудеснику Вишена и Эйнар.
– Тут почти вся Тёмная Земля, почитай, все северные стребляне, – почти зачарованно ответил Рагдай. – Одно скажу: среди толпы справа я вижу Орю, слева вижу Претича с братом. О боги, как я не хотел, чтоб так всё окончилось. Боюсь, Перун примет сегодня много жертв.
– Кажется, мы попали в неудачный день в неудачное место, – согласился Эйнар.
За рядами противостоящих друг другу воинов с обеих сторон беспорядочно громоздились повозки, вперемежку с волами, лошадьми, козами.
Толпились, сидели, успокаивали детей и подбадривали стариков женщины: матери, жёны, сестры, дочери и рабыни. Их высокие голоса, звенящие восклицания порой заглушали, прорывались сквозь тяжёлый гул брани и оскорблений, висевших между ратями.
Оба войска вздрагивали, то в неестественном зловещем хохоте, то задыхаясь от бешенства, колыхаясь косматыми одеяниями из шкур, головными уборами из волчьих, лисьих, рысиных голов, поблёскивали щетиной острог, копий, рогатин, совней, топоров, булав, кистеней, мечей, ножей, занесённых для броска сулиц, оттянутых к груди стрел.
То там, то здесь надсадно и призывно трубил рог, визжала новая живая тварь, убиваемая для Перуна в обмен на победу.
Оба войска уже начали сближение, едва уловимое, почти незаметное для глаза, но ощутимое даже кожей.
– Как скоро они снова скатались в союзы, не прошло и лета после резни у Просуни, – сказал Рагдаю Верник и запнулся на полуслове, увидев, что кудесник, снова овладев конём, двинул его прямо в промежуток между ратями, уже пускающими первые стрелы, в ту сторону, где на далёком конце поля виднелись нагромождения Волзева капища.
– О боги, да он умом ослабел! – дурным голосом воскликнул Швиба, чувствуя, как ледяным обволакивает сердце. – Куда!
Верник и Искусеви, не раздумывая, тронули коней вслед за кудесником.
На мгновение замешкавшись, ошалело озираясь, за ними последовали Эйнар и Вишена.
До ближайшего стреблянина, тщедушного, почти мальчика с кистенём гирькой, закинутой за спину, было не более полутора сотен шагов. Этот безусый стреблянин уже изумлённо открыл рот, таращась на возникшую как видение дружину в однотипных клыкастых шапках, всадников, отливающих солнечными бликами брони и клинков, под длинным, узким стягом с изображением Ярилы с лучами змеями.
– За ним! – отчаянно крикнул Швиба своим воинам, и ему показалось, что всё поле обернулось на его крик.
Рагдай, окружённый своими соратниками и догнавшими и взявшими его в кольцо бурундеями, медленно ехал в гнетущей тишине.
Позвякивала упряжь, шуршал под копытами бурьян, трещал на ветру стяг Водополка.
Где то за Волзевым капищем ревел лось и ветер доносил голодное тявканье волков.
– Это Рагдай с бурундеями! – ткнул в них пальцем безусый стреблянин с кистенём, когда молчаливая процессия поравнялась с ним.
– Рагдай… Бурундеи… Рагдай! – эхом отозвалось над обоими стреблянскими ратями; их сближение остановилось, некоторые воины сели на землю, готовясь, видимо, к длительному ожиданию, другие, посланные главами родов, начали пробиваться к обозам, за брагой и мясом, чтоб прямо в строю утолить нервный голод, кто то все ещё пускал стрелы, бесполезно тюкающие в подставленные щиты.
– Ты что, кудесник, мухоморов объелся? Что творишь то? – зашипел Швиба, с ужасом представляя себе, как Рагдай останавливается прямо посреди поля и начинает увещевать уже разгорячившихся стреблян. – Когда нас перережут, сокровища Матери Матерей достанутся этим кровожадным тварям! Клянусь Велесом, боги не простят нам этого в своем замогильном мире!
Рагдай с непонятной грустью взглянул в круглые глазницы стальной личины, скрывающей бледное лицо вирника, и не ответил ничего.
В центре поля, между ратями стреблян он не остановился, а, проехав его насквозь, встал у самого капища.
– Ты видел, как они все на нас смотрели? У меня даже конь спотыкался, клянусь Одином! – наклонился к Вишене Эйнар. – Отважен. Отважен наш Рагдай! Берсерк.
– Вот, от Ори послы идут! – указывая мечом на группу стреблян, отделившуюся от левого войска, сказал Верник. – Сейчас узнаем, что тут творится.
– А меня занимает одно: когда эти тут собрались резать друг дружку, где Стовов с варяжской дружиной? – Швиба уже успокоился, поднял личину на шлем и теперь был прежним вирником. – Эй, Псой, не отпускай княжича. Коин, затяни подседельник, того и гляди в скачке гукнешься, раздробись голова.
Приближавшихся послов бурундеи встретили копьями наперевес и пропустили их через своё кольцо к Рагдаю и Швибе, только после того как всё оружие послы положили к ногам.
– Я Супряда из Дорогобужа, – сказал один из стреблян, чьи длинные седые волосы были вправлены за ворот панциря, чтоб их не разносил ветер. – Мы рады твоему возвращению, Рагдай. Оря послал меня с пожеланием лёгкого неба, мягкой поступи и покровительства Даждьбога. Но что это за бурундеи с тобой? Не держат ли они тебя и твоих спутников силой?
– Я узнал тебя, старейшина, и рад видеть тебя, и с ним Ровода и волхов Буйце. Я догадываюсь, что спор за Дорогобуж перешёл в спор за весь Север Тёмной Земли? – Рагдай учтиво приложил руку к груди и, кивнув в сторону Швибы, сделавшего каменное лицо, добавил: – Это Швиба, вирник князя Водополка Тёмного. Он тут, чтобы защитить меня и моё дело. Без его помощи меня захватили бы вчера в Стовграде. Но теперь Стовград опустошён.
– Мы знаем, что кто то вчера перебил там людей Стовова и будто бы убит его сын Часлав. Значит, это вы. Сам Стовов со своей старой и детской дружиной, с дружиной варяга Гуттбранна, что уже появлялся у нас, чтоб разыскать твоих спутников, бродит неподалёку, таится, режет нашу сторожу и баб, собирающих коренья. Сегодня вынули из силка одного варяга. Сняли с него кожу, чтоб своими криками поледенил души соратников. – Супряда опасливо взял коня Рагдая под уздцы и сощурился. – Мы надеемся на твою помощь в сшибке, кудесник. У Претича на целую сотню больше воев. Нам трудно будет устоять.
– Бурундеи не будут вмешиваться в стреблянские дела, – опередил кудесника с ответом Швиба. – Таков наказ Водополка. Кудесник волен поступать как хочет, после того как выполнит дело. Я хочу, чтоб ваши вожди не чинили нам преград, и мы спокойно уйдём. За проход по вашей земле будет выплачена вира. Будь благоразумен, стреблянин.
– Швиба прав. Я отплачу добром за то, что Оря вступился за меня против Претича. Но, клянусь небом, сейчас я должен исполнить то, что обещал Матери Матерей. Потом я вернусь, Супряда. – Рагдай тяжело вздохнул и обернулся на предостерегающий крик одного из бурундеев; к ним подошли послы Претича.
Двое стреблян, с ненавистью оглядывая Супряду, приблизились к Швибе и, уперев руки в бока, заговорили, дополняя и перебивая друг друга:
– Претич, сын Малка, властелин Тёмной Земли от Стохода до Волотова болота, и его брат Третник с волхами Просуни, Меженца и Изяславья требуют немедленно выдать чёрного колдуна Рагдая, а бурундеям убраться восвояси. Иначе всех убьём медленной, лютой смертью, на требище Матери Рыси. Однако Претич Могучий чтит князя Водополка и желает с ним мира. В знак этого шлёт его воеводе в дар эти соболиные шкурки и поясной нож арабской работы. Выдайте колдуна и уходите.
– Скажите Претичу, что Рагдая мы не выдадим и в сшибку не полезем, – ответил Швиба, принимая от послов мех и искусно гравированный кинжал. – У нас княжич Часлав, сын Стовова. И в ответ мы заставим Стовова выплатить выкуп и уйти из вашей земли с позором. Ступайте. Теперь Стовов будет смирен как овца.
Послы Претича переглянулись, а Вишена пожал плечами и шепнул Эйнару и Искусеви, жующим остатки солёной рыбы:
– У меня такое чувство, что им не хочется возвращаться с такими вестями. Этот Претич, наверно, их повесит вверх ногами. Ему, по моему, наш кудесник важнее битвы… А что это там пищит?
Рагдай уже лез в торбу с кудесами Матери Матерей, тоже услышав оттуда прерывистое посвистывание.
Под изумлёнными взглядами окружающих он извлёк на свет переливающийся крошечными красными и зелёными огоньками чёрный брусок, величиной с ладонь.
– Куллат – показывающий чужих.
– Что? – вытянул шею Швиба, заглядывая в ладонь Рагдая. – Колдовство Матери Матерей? Что это значит? Нас ждёт удача или наоборот? Волхвуй, волхвуй, Рагдай! Говори.
– Под паутиной движется искра, – озабоченно пробормотал Рагдай, трогая пальцем выпуклость, разделённую штрихами на круги и четверти, по которой медленно перемещалась пульсирующая красная точка. – Чужой. – Он вдруг вскинул голову, прослеживая линию между центром штрихов и искрой, и линия упёрлась в человека в длинном богатом плаще, пробирающегося между рядами войска Претича в направлении обоза. – Кто это, в парчовом плаще и кольчужной шапке, отороченной мехом? – Рагдай схватил одного из послов за плечо и затряс. – Отвечай!
– Это Решма, купец из Яробужа, новый советчик Претича, он поклялся тебя убить и показать, как взять золото из могильника в Медведь горе, – клацнув зубами от тряски, ответил стреблянин. – Не знаю, почему Претич и волхи ему верят. Охотники говорят, что там теперь только кости да твой последыш Креп со злобной собакой. Да ещё молния Перунова бьёт в холм. Семник назад Уту пожгло. От него ничего не осталось, клянусь клыками Матери Рыси.
– А что, этот купец нам нужен? – спросил Швиба, с сожалением провожая глазами куллат, уложенный обратно в торбу и всё так же попискивающий. – Можем его поменять на княжича. Слышишь, Рагдай? Как, стребляне?
Послы некоторое время соображали, как товарины перед обменом товаром, и обрадованно закивали.
Часлав, поняв, что совсем скоро он может оказаться у стреблян, затрясся, неистово забился, пытаясь вырваться из рук Псоя:
– Нет, нет, не надо!
– А что, ты действительно собираешься отдать княжича и лишиться лучшего щита против Стовова? – удивлённо спросил вирника Эйнар, после того как послы Претича и Ори ушли.
– Нет, но лишнее время нам не повредит, – усмехнулся вирник и похлопал рукой в кольчужной рукавице по крупу коня кудесника. – Сколько ещё будем тут стоять, Рагдай? Клянусь Велесом, пора уходить.
Рагдай молчал.
Смотрел, как снова зашевелились рати, как Оря, в неизменной накидке из волчьей шкуры, воодушевляет своих воинов, раскручивая над головой боевой топор, как сплачиваются вокруг старейшин мужчины семей, как они оборачиваются назад и прощаются с чадами и жёнами и плач заглушается бряцанием металла, стуком древков и клинков, в такт шагу ударяющих и щиты и панцири.
Оба войска, осыпая противника стрелами и камнями из пращей, быстро сближались неровными волнами.
Кто то уже падал, хватаясь за пробитую шею или глазницу, хрипя и проклиная небо, кто то показывал удалое бесстрашие, вырываясь вперёд всех, увёртываясь от вызванных на себя стрел и камней, отбивая их мечём или подставляя щит.
– А Претич то твой не дался. Лихой, видать, купец, – отвлёк кудесника Швиба, тыча пальцем туда, где в обозе Претича, прыгая с повозки на повозку, Решма клал мечом одного за другим стреблян, пытающихся набросить на него грубую сеть; наконец ему удалось пробиться сквозь кольцо нападавших и скрыться в лесу, несмотря на погоню, вскоре вернувшуюся ни с чем.
– Если они так будут сходиться, они и к вечеру не начнут, клянусь Одином. Ещё и копья то толком не добросить, а они… – весело сказал Вишена, ни к кому собственно не обращаясь, но договорить не успел, обернулся на бешеную дробь копыт, раздавшуюся со стороны капища.
Четыре всадника настёгивали коней с опущенными удилами и, выставив вперёд копья, неслись на начавший было спешно разворачиваться конный строй бурундеев.
Казалось, они мчатся в центр отряда, на Швибу и Рагдая, но, когда до столкновения оставалось не более полутора десятков шагов, стало ясно, что их цель – Псой и укрытый им княжич Часлав.
– Черемисы! – только и успел гаркнуть Швиба, прежде чем нападавшие нанесли удар.
Двое бурундеев были выбиты из сёдел. Хотя копья ударили в подставленные щиты, Вара был пронзён насквозь. Он так и застыл с широко открытым ртом, из которого извергалась чёрная кровь, обхватив руками засевшее в груди древко.
– Княжича заслоняй! – беззвучно выдохнул Вишена, стараясь удержать шарахнувшегося в сторону коня; напрасно он старался достать спину одного из черемисов, выдернувшего Часлава из объятий Псоя, чью голову уже разбила шипастая палица.
– Бей! Бей! – Швиба рубанул ближайшего к нему налётчика.
Пара копий довершила начатое, но трое остальных, перекинув княжича через холку коня, бешено мчались прочь, пытаясь взять круто влево, чтобы не попасть прямо между сближающимися ратями стреблян.
Бурундеи ринулись следом, подгоняемые разъярёнными криками Швибы, неровным полумесяцем, образовавшимся из разорванного кольца, зажимая черемисов справа и слева.
– Стойте! Клянусь небом, надо дать им свернуть! – Рагдай схватился руками за виски, видя, как похитители и преследователи во главе с Вишеной и Коином добирают последние десятки шагов до флангов ратей.
– Всё, конь понёс твоего варяга, кудесник, уж не остановить! – глухо сказал Швиба, стирая с лица брызги чужой крови; он рысью кружил вокруг стоящих позади Рагдая Искусеви и Верника.
– Проскочим меж Геркулесовых столбов? – неожиданно улыбнулся кудесник, трогаясь вслед за остальными. – Не стоять же нам тут в одиночестве, да хранят нас боги!
Потеряв одного из своих соратников, кубарем свалившегося через голову раненного стрелой коня, не имея другого пути, черемисы отчаянно рванулись в ещё пока видимый промежуток между стреблянскими ратями, надеясь выскочить к лесу на другой стороне поля.
Этот узкий проход, всего в три десятка шагов, стремительно сокращался.
Он был заткан как паутиной летящими стрелами, камнями пращей, грохотом смыкающихся в передних рядах щитов, звоном тетив, лязгом оружия, воинственным рычанием и кличем:
– Рысь и Оря!
– Рысь и Претич!
Сшибив несколько уже сцепившихся в рукопашной противников, погоня достигла середины безумного пути в тот момент, когда полетели копья, а стрелы стали по высокой дуге огибать укрытые щитами первые ряды, доставая задних.
Позади Вишены с хрустом лошадиных костей и проклятием валились поражаемые со всех сторон соратники, он уже буквально скрёб коленями о щиты, инстинктивно пригибаясь или закрываясь взмахом меча.
Навстречу неслись размазанные полосы цветных бликов, монотонный, слившийся гул, можно было различить лишь бешено чередующиеся проблески подков впереди, из под которых комьями рвался дёрн.
За мгновение до того, как ряды сошлись, уцелевший черемис с болтающимся, как тряпичная кукла, княжичем поперёк коня выскочил из гущи надвинувшихся теней. Его спина замелькала между пляшущими ёлочками опушки и исчезла.
Ряды сошлись с грохотом каменных ворот с треском рухнувшего леса.
Конь Вишены вломился во что то вязкое, плотное.
Его снесло в сторону, словно бурным потоком, и он, не имея места упасть, провалился под своим седоком. Вишена несколько раз пытался встать на ноги, но его сметало, он пытался ползти, но на него что то падало. Его спину прировняли к земле стопы ратников и их кровь, брызгающая сверху.
Только когда первые, чрезвычайно плотные ряды сошли, он смог подняться и очертить вокруг себя пространство мечом и ножом.
Рать Претича шла с более высокого места, была многочисленнее, массивнее, и её удар оказался мощнее.
Растянутая погоней дружина бурундеев оказалась рассечена стреблянами Претича как звенья цепи, но как цепь, падающая с высоты, сложилась в самой их середине, стянувшись под стяг Швибы.
Полтора десятка сравнительно тяжеловооружённых, многие ещё на конях, они вросли в землю спина к спине, имея внутри своего живого кольца Швибу и Рагдая с Верником.
Эйнар и Искусеви чуть поодаль рвались к Вишене и бьющемуся неподалёку Коину:
– Мы тут! Сюда! – Половина одного из стреблянских родов, отрезанная от сородичей этой неожиданно возникшей преградой, яростно её атаковала.
Однако пространство теперь было довольно разряженным, и Швибе удалось начать медленное продвижение в сторону Вишены.
– Рысь и Претич! – Крича и поводя остриём копья, на Вишену наскочил оголённый по пояс коренастый стреблянин; он перешагнул через тело умирающего сородича и нанёс удар, метя в грудь.
Вишена уклонился, шальным взмахом меча заставил нападавших сзади отпрянуть и рассёк копейщику ключицу.
На его место встал стреблянин с боевым топором, мощный и вёрткий, и варягу пришлось на мгновение показать ему спину, чтоб прежде разрубить подставленный щит, свалить стоящего сзади ударом ноги и стать на шаг ближе к Эйнару. Несколько раз потом меч и топор миновали друг друга, описывая быстрые круги, пока сталь не перерубила топорища.
Стреблянин отпрянул, уступая место другому, а Вишена, спасённый бляхой панциря от брошенного тяжёлого ножа, бросился в разрыв между врагами и, перепрыгнув через падающего мальчика, убитого собственным кистенём, и оставив в чьей то спине нож, ворвался в пространство, образованное Эйнаром и Искусеви.
С ними был Коин, стоящий на одном колене.
Бурундей, белый как мел, фонтаном терял кровь из разорванного бедра и, не справившись с очередным противником, пал с раздробленной головой.
Его железная шапка просто рассыпалась под ударом булавы.
– Защищайте мне спину! – крикнул Вишена, глядя сквозь радостно улыбающегося Эйнара. – Чудин, гляди за этими копьями!
– Водополк и Доля! – поднялся над клёкотом сечи рык Швибы.
Бурундеи, как во сне, возникли рядом частоколом шипастых шапок, холодным свечением кольчуг и панцирей.
Швиба, уже два раза сменив коня, шёл бок о бок с Рагдаем, и не многие отважились встать на их пути.
– Орю теснят к обозу! – крикнул кто то за их спиной. – Я вижу, как падают его стяги и вои лезут на возы, прикалывая баб и мальцов!
– Мы их сожрём! Рысь! Рысь! – неслось отовсюду.
Били бубны, и надрывно звучали рога.
Треск ломающихся копий, острог, совней, разлетающихся в щепу щитов, клацанье железа.
Хруст костей, посвист кистеней, пращей, тетив, хрипы и мольбы раненых и умирающих.
Свирепый вой разящих, нетерпеливый вой ещё не вступивших в битву и рычание бьющихся, ободряющие или покрывающие позором крики женщин, визг детей.
Всё это в какой то момент отделилось от людей и повисло под облаками, словно не сеча рождала этот звук, а, наоборот, из этого хаоса рождалась сеча.

 

Глава 14. Череда выходящих из леса

– Едет, клянусь Даждьбогом, едет! – взвизгнул Полукорм, хватая княжеского коня под уздцы.
Стовов легонько хлопнул дружинника по затылку ножнами меча и высвободил повод.
– Чего животину пугаешь? – Он недовольно покосился на Гуттбранна, о чём то совещающегося поодаль со своими старшими воинами, довольно окинул взглядом мечников и челядь, готовых двинуться вперёд, сквозь заросли, отделяющие их от опушки. – Чего, один едет?
Полукорм, обиженно отошедший в сторону к колеблющимся, подрагивающим рядам княжеской дружины, вскоре вернулся:
– Не разобрал, князь.
– Они должны были его привезти или умереть. Всё, – сказал сидящий на коне рядом Семик. – Ацур настоящий витязь, хоть и иногородец, варяг.
Проломившись через густой малинник, на прогалине возник Ацур на взмыленном коне, изодранный, в крови, с торчащим из голени обломком стрелы:
– Я привёз княжича, Стовов. Он цел и невредим, клянусь Ториром! Эта кровь на нём – кровь бурундеинов.
Дружинники князя и варяги Гуттбранна загалдели.
Стовов пересадил совершенно безучастного, будто спящего мальчика на луку своего седла и, не глядя на Ацура, сказал:
– Отныне и до скончания рода твоего Дорогобуж будет твоим посадом в моей земле. Такова моя воля.
Когда кривящийся от боли, но довольный Ацур отъехал, князь махнул рукой двум челядинам, мнущимся с ноги на ногу неподалёку:
– Ну, сказывай сначала ты, Линь, что у Стохода.
Линь, размахивая заскорузлыми руками дровосека и землепашца, словно вдавливал в землю трехральный плуг, поведал:
– В Стовграде сидят пятеро бурундеинов. Тихо как мыши. Варят мясо. Ладья ихняя ушла, забрав мамок, Леденя, Мышеца и других. Остальных побили всех.
– А волха Акилу?
– Его голова на остроге, во дворе сидит, в небо смотрит. А глаза такие белые… Клянусь Даждьбогом, он…
– Челны какие есть у устья, ты, пустобрех?
– Челнов, ладей нет. Купцы с великой радостью шныряют туда сюда.
– Стало быть, у бурундеев боле воев нет, – заключил Семик, глядя на князя. – Все сейчас у капища.
– Они гнались за мной, два десятка всадников, – вмешался Ацур; ему, по прежнему сидящему в седле, молодой, похожий на девушку раб ледич обрабатывал рану. – Они увязли в сече, как в трясине. Они не вернутся оттуда, клянусь Одином.
– Хвала богам. Бурундеев можно теперь не опасаться, – удовлетворённо кивнул Стовов, гладя сына по волосам. – Это не поход Водополка. Бурундеи зачем то охраняли этого кудесника с Медведь горы. Хотя, клянусь Велесом многомудрым, не пойму, на что он Водополку? Ну а ты, Дуло, чего поведаешь? Где Аву оставил?
Второй ведун устало пожал плечами.
Он был подавлен и хмур.
– Ава пропал, когда уже возвращались. Когда огибали Волзево капище со стороны ручья. Там сшибки были. Стреблянские дозоры меж собой бились. шёл впереди. Ава следом. Осторожно. Боялись силков и ям. Вдруг он ойкнул и пропал. Я искал его. Долго. Не нашёл. Пропал он, как в омут нырнул, клянусь Перуном. Там, на стороне дальних болот, воет что то без остановки. Небо прямо над верхними листьями. Что то пронесётся, как ком ветра, как кикимора в Сечень, а потом жернова по небу гремят и будто огни. А следом на болотах гремит. Раскатисто. Как гром. Без перерыва.
И следы там видел. Много. Все в тупоносых поржнях, и веток и травы наломано. Похоже, и не стребляне вовсе.
– Что ты мелешь в своих щербатых жерновах, Дуло? – зло перебил его Семик, а Сигун и Ацур насмешливо рассмеялись. – Что, может, чудь пришла или лядь с литами? Откуда тут множеству быть, под зиму? Стребляне все на поле, а Майник с Усенем воюют мааров у Пскова. Стребляне же сидят по норам и в Тёмную Землю и носа не кажут, после сечи у Просуни.
– Сдаётся мне, князь, самое время двинуться вперед, – сказал Сигун, пригибаясь к Стовову. – Как бы победитель в сече не утвердился на поле. Потом его долго убивать, прежде чем он разбежится и запросит пощады. Нужно идти, пока вои устали и бродят среди убитых сородичей, шаря в обозе и за пазухами. Пока стрелы не подобраны и копья не вынуты. И вот ещё… – Сигун перешёл на шёпот, не слышный даже стоящему рядом Полукорму. – Гуттбранн и вон тот, в шлеме с полумаской, Хринг, вчера у костра говорили, что после покорения стреблян неплохо бы убить Стовова и порезать, прогнать его людей, чтоб самим осесть в Тёмной Земле. Хорошо лежит, говорили, земля. Клянусь Одином.
– Пусть. Всё равно нам с ними ссору искать после похода. Всё одно всех перережем, – недобро скривился Стовов и привлёк к своей кольчужной груди княжича, отшатнувшегося при этих словах. – Смотри, начал проясняться, Часлав то наш. Да, чадо моё? Да, Сигун, по всему пора выступать. Эх, жаль, Мышец сгинул. Хорошо в рог дул. Труби, Карас!
Оставив позади себя треск сминаемых зарослей малины и молодого орешника, конная дружина Стовова, за ней пешцы и челядь, за ними варяги вышли на поле сечи.
Варяги тут же уселись в бурьяне, показывая полное безразличие к происходящему перед ними, уверенные, спокойные, чуть более говорливые, чем обычно.
Гуттбранн на одном из княжеских коней находился подле Стовова, выехавшего с Ацуром и Семиком далеко перед рядами своих мечников.
Тут же был Жеребило, держа на стремени княжеский стяг с медведеголовой птицей.
Стовов удовлетворённо улыбался, то и дело поднимался в седле, чтоб лучше видеть сечу, оглядывался на свою пёструю рать, как бы примеривая её мощь в отношении врага.
– Ничего не пойму, кособрюхая жаба, где тут кто? – Он покосился на Жеребилу. – Кликни сюда Дуло, пусть растолкует.
Дуло подбежал спотыкающейся рысцой, сгибаясь под тяжестью массивного щита из цельной доски:
– Вон там, у возов, под безлистым дубом, Оря. Те, что левее от него и пробиваются к дубу, бурундеи. С ними Рагдай, колдун с Медведь горы. По всему видать, Оре скоро конец, если б за обоз не зацепился, уже был бы бит. Там даже бабы взялись за топоры.
– А что, Вишена и Эйнар там? – не глядя на Дуло, спросил Гуттбранн; он снял шлем, подставив холодному ветру рыжее от веснушек лицо.
Дуло некоторое время молчал, пытаясь вникнуть в смысл сказанного по варяжски, но Гуттбранн его опередил:
– Вон они, ещё живы. Клянусь Одином, сегодня им не уйти. – Конунг повернулся в седле и закричал: – Они тут изменники, воры! Гельмольд, сегодня ты сможешь отомстить за смерть брата! Если их не убьют прежде!
Варяги оживлённо повскакивали со своих мест и нестройной линией двинулись между мечниками Стовова.
Гельмольд зло ответил:
– Если их убьют стребляне, мы не узнаем, куда они спрятали золото Гердрика! Гора кудесника большая, там, наверно, много потаённых мест!
– Куда идут твои люди, варяг? – Стовов подбоченился и надменно вскинул бровь. – Хочешь ударить?
– Нет, дружина разминает ноги. Мы пойдём за твоими всадниками, Стовов, – ответил Гуттбранн и отвернулся, оглядывая низкие облака, сплошной серой пеленой висящие над полем и дальше, насколько хватало глаз; от них исходил низкий вибрирующий гул – то ли отражался гомон битвы, то ли Один грохотал колёсами своих колесниц.
Тем временем накал сечи достиг своего предела.
Там, где в полдень стояла оберег трава, буйствовал дикий лён, из последних сил благоухал верес, теперь легла взрытая копытами и копьями, проросшая стрелами и сулицами земля. Вытоптанная, она держала на своих ладонях тела мёртвых и умирающих. Среди них бродили женщины и старики, собирая стрелы и вытягивая на себе раненых.
Иногда кто то из распластанных со стонами поднимался, и женщины его или подхватывали с радостными возгласами, или добивали серпами, кольём, удавкой.
Стяги сторонников Претича, окружая притиснутых к обозу врагов, медленно смыкали кольцо. Уже не было видно лиц окружённых, бледного Ори, свирепого Швибы и бешеного Вишены, только спины побеждающих и ликующие, кровожадные взгляды вышедших из сечи, чтобы перевести дух или подобрать оружие вместо искорежённого или оставшегося в щите либо теле врага.
Претич брал верх под крики «Рысь! Рысь!», рвущиеся из глоток убийц и убиваемых; соплеменники резали друг друга.
Стовов покрякивал от такой удачи. Никто и не думал повернуть к нему щиты, словно его не существовало на поле вовсе. Он поглядывал то на темнеющую кромку облаков на востоке, предвещающую скорые сумерки, то на бушующую сечу, размахивал перед лицом комаров и сдерживал Ацура и Семика, горячащих коней:
– Нет, ещё не срок, пусть сперва полягут бурундеи, как можно более. Пусть упадет стяг Ори и Претич займётся возами с добром и бабами. Клянусь Даждьбогом, сегодня будет удачный покос!
– Всё, Стовов, они уже бегут! – злорадно сказал Семик, указывая на десяток отрезанных от основных сил стреблян Ори, россыпью отступающих в сторону капища. Настигнутые, они поворачивались к преследователям лицом, чтобы избежать позора быть убитыми в спину.
– Пора, князь! Клянусь Одином! – привстал в стременах Ацур. – Пусть воины хоть раз умоют мечи кровью, иначе победа будет пресной, как недодержанная брага.
– И то верно, – расслабленно махнул рукой князь. – Труби в рог, Карас, чтоб сосны попадали. Стовов идёт.
И прежде чем Карас успел выпустить вздох во вскинутый рог, прежде чем пешцы подались вперёд для первого шага, а кони почувствовали брошенные поводья, Стовов крикнул:
– Стоять всем, стоять! – Он сперва беспокойно заёрзал в седле, а потом, как хищный зверь, учуявший нечто неясное, но пахнущее охотником или соперником, застыл, почти сомкнув веки сощуренных глаз, напряжённо оскалившись, и, казалось, даже кольца его кольчуги заблестели ярче.
Он выбросил перед собой руку, сжимающую меч, словно добавляя его остриём взгляду пронизывающую силу.
Теперь и его соратники увидели, как прямо напротив них, через поле, стребляне, бегущие к лесу у капища, застывают потрясённо, кидаются затем вдоль опушки или назад, не обращая внимания на преследователей.
Те тоже столбенеют, поворачивают назад, явно забыв о врагах. Крича что то и затравленно озираясь, они тычут оружием в сторону капища и в сторону дружины Стовова.
Вой ужаса в обозе Претича сменяет победные клики, и сеча как будто замирает на полувзмахе, полувздохе, полушаге.
– Что? Что это там? Чего они так испугались? – с чрезмерной весёлостью спросил Ацур, и Стовов ответил ему взором полным безмерного удивления и растерянности.
Войско чёрной полосой отделилось от леса у капища, как если бы вперёд шагнули деревья. Луком, готовым бросить стрелу, изогнулось оно серединой в сторону поля.
Их было многие сотни, рослых, в большинстве рыжеволосых, под стягами с резными изображениями хвостатого медведя, вставшего на задние лапы.
Короткие копья с зазубренными наконечниками, двусторонние секиры на верёвках, привязанных к запястьям, длинные мечи, большие, в рост, луки.
В центре, укрытые за круглыми коваными щитами, не имеющие ни шлемов, ни панцирей, а только лишь косматые чёрные шкуры, сплоченно двигались пешцы.
По бокам, на сильных разномастных конях, за длинными щитами так же сплочённо двигались всадники.

 

– Что за лихоимцы такие… Кто это… Кто они? Откуда они пришли? – За спиной Стовова прокатились и смолкли потрясённые крики дружинников. – Это не маарахвасы, не ладь, не бурундеи, не полоки и не варяги! И на стяге у них вздыбленный медведь; может, это хунны воскресли, как Перунова кара? Может, переполнились склепы Одина? Может, сыновья непорочных, унесённых змеем Валдутой? Они движутся, они хотят сшибиться со стреблянами? Или идут на нас?
Над полем воцарилась могильная тишина, или это только показалось после гомона прерванной сечи.
Стребляне, и те и другие, безмолвно строились вокруг своих стягов, имея в центре бурундейских всадников, бросив обозы, кольцом защищая свои семьи и раненых.
Начался вдруг и, будто ужаснувшись происходящему, прекратился с утра назревавший дождь, возобновился отдалённый заоблачный гул, сумерки резко очертили тени. А тишина все ещё тяготела над ратями, нарушаемая только клацаньем оружия, чьим то одиноким плачем и отрывистыми, гортанными выкриками пришельцев.
– Сигун, возьми кого нибудь из варягов Гуттбранна и иди лесом, вокруг. Добудь языка. Надо выведать, кто они и что им тут нужно, в Тёмной Земле. Там, у капища, наверняка их бабы, добро. Клянусь Велесом, такая рать не могла прийти без обоза. – Стовов уже опомнился и нетерпеливо кусал губу. – Ступай же, не медли.
– Гуттбранн уже послал троих туда, – ответил Сигун и, чуть помедлив, добавил: – Когда я ходил с конунгом Инграмом Свеем на Остфалию по Эмсу и Лабе, я видел таких воинов. Клянусь Одином, это или франки, или швабы. Они тогда бросали эти зазубренные ангоны в щит, наступали на его древко, оттягивали щит к земле и поражали наших мечами. И ещё они ловко и смертоносно бросали свои франциски, эти двусторонние топоры.
– Швабы! Швабы! Это лабские швабы! – подхватил кто то. – Они делают из кожи убитых попоны для лошадей! Конечно, это готский выговор, словно собаки брешут! Смотрите, они убили стреблянских послов, изрубили в куски… Началось!
Под надрывный звук рога, под душераздирающий вой швабы бросились на стреблян.
Их натиск был страшен. Первый ряд стреблян рухнул под смерчем из ангонов и франциск, всадники ворвались в самую гущу, топча, сшибая с ног, орудуя длинными мечами.
Стребляне дрогнули и начали пятиться. Их клич захлебнулся, упало несколько стягов, сквозь треск и лязг пробился вопль:
– Третника убили! Оря ранен!
Напрасно бурундеи пытались пробиться вперёд, чтоб схлестнуться со швабскими всадниками, ослабить натиск. Стиснутые стреблянами, они распались, могли лишь слать во врага стрелы.
И только когда стреблянская рать раскололась надвое, Швиба с двумя варягами и десятком бурундеев добрался до врага и, располовинив от плеча до седла одного из швабских вождей, врубился в их ряды.
Бешено погоняя лошадей, в сторону Стовова рванулись два всадника из числа бурундеев. В полусотне шагов от князя они остановили скачку и, с трудом удерживая ошалевших коней, закричали наперебой:
– Стовов! Это швабы! Они перережут всех и всё, спалят Тёмную Землю… Стовов, вирник Водополка Тёмного, Швиба, Оря, Претич, и Рагдай, и волхи стреблянские взывают к тебе… Подмоги, вступись со своей челядью и варягами за нас! Швиба от имени Водополка обещает впредь не тревожить Стовград и Ладогу и даст хорошие дары! Во имя всех склавенских богов!
Стовов страшно, напоказ захохотал, поворачиваясь к своим воям, на лицах которых царило смятение:
– Пусть их вырежет всех, нам же меньше работы! Проклятые стребляне убили моего вирника Кадуя в прошлое лето, отказались платить виру, войти под моё крыло, насадили на остроги головы Борна, Шинка, волха Акилы! Водополк побил моих товаринов в Игочеве, ходил три лета к Ладоге, пожёг Стовград и едва не убил княжича Часлава! Так пусть они теперь умоются кровью! Их наказал Перун за гордыню, убийство волха и поклонение этому колдуну с Медведь горы, Рагдаю. Мы уходим и вернёмся, когда уйдут пришельцы, когда вся Тёмная Земля нам отдастся без крика. Пустите в послов стрелы, пусть идут, откуда пришли, и умрут!
Один из бурундеев свалился с пробитым стрелой горлом, застряв ногой в стремени, и конь потащил его по земле, как соломенное чучело.
Второй, пригнувшись, треща развевающимся плащом, погнал коня обратно, в сечу.
– Видно, не суждено тебе, Гуттбранн, настичь своих двух врагов изменников, клянусь Даждьбогом! Убьют их в сече, – ухмыльнулся Стовов, поворачивая к лесу. – Эй, Семик, Полукорм, Ацур! Чего скособочились? Уходим, уходим, хвала богам! Ну, княжич мой, иди к отцу на седло!
Гуттбранн некоторое время ещё кружил на месте, скрипя зубами и пытаясь разглядеть в сумеречной мгле и хаосе битвы фигуру Вишены или Эйнара.
Затем он выругался так злобно, как только мог, и махнул своим варягам рукой, указывая вслед Стовову.

Глава 15. Встреча богов

– Отроки Валдутины, проросшие как жито, лель лада, дид лада, дитяти Тирлича, Чегира и Железна Колеса. Дедушка болотный проглядел глаза сквозь ночь. – Лочко радостно приплясывал вокруг Решмы. – И резали витязи друг дружку, пока не остались от них лишь кусочки, а Мать Матерей подобрала пятку славного Хорива и сделала из неё первого стреблянина. А кого она теперь сделает? Опять стреблян?
– Заткнись, пустоголовый, – сквозь зубы процедил ему Решма; он беспокойно оглядывался, останавливая взгляд то на верхушке недалёкой от этого места Медведь горы, то на свежей гати, проложенной в глубь Волотова болота.
Гать была широкой, её ветки и вязанки соломы несли следы копыт, множества ног. Оттуда, где она прерывалась в осоке, в глубь леса, в сторону капища и Дорогобужа, уходила просека изломанных зарослей.
Из глубины болота, из за островков и кочек, густо поросших развесистыми осинами, доносился то крепнущий, то пропадающий гул, были заметны белые мимолётные сполохи.
– Ты довёл их до самого капища? – Решма сковал Лочко пронизывающим взглядом. – Они вышли на поле?
– Конечно. Как раз Претич начал брать верх. Его люди захмелели от крови, ничего не видя. – Лочко ответил смиренным голосом, попятившись, едва не упав. – Там был Стовов с дружинами и варягами. Узрев швабов, он сбежал.
– Ничего, швабы отыщут его. Они очистят Тёмную Землю, окрестности Медведь горы от всего этого сброда. Клянусь небом: что не удалось с помощью уговоров, удастся с помощью наёмников. А что, на Медведь горе тихо?
– Тихо. Креп, Рагдаев служка, сидит там с этим бешеным псом. Не выходит. – Лойко заискивающе улыбнулся. – Ты не обманешь меня, Решма, возьмёшь с собой за сорок земель? Меня ведь теперь и Оря и Претич посадят на кол, как бы я ни блажил.
– Дурак дураком, а смекаешь, – рассмеялся Решма, сохраняя в глазах всё то же ледяное выражение. – Давай ка разложи костер, холодно.
Ночь была безлунной, чёрной, как сажа.
Ни одна птица не нарушала торжественного шума ветвей, только невдалеке, с рваными промежутками выл одинокий волк, тоскливо и жутко, словно последний, единственный обитатель леса.
Костерок, сложенный из сухих сосновых лап, быстро запылал, треща и едко дымя.
Он бросал на болотные заросли колеблющиеся тени двух человек, склонившихся над пламенем, и казалось, что великаны творят своё непонятное колдовство.
– Решма, а почему боги не могут прийти в своём обличье? – спросил Лочко, зачарованно глядя на корчащиеся в огне ветви. – Почему они бросят свои железные повозки и оставят чрево Валдуты?
– С чего ты взял? – Решма вздрогнул и подозрительно покосился на убогого.
– Не знаю. Волх Мукор, что был порублен Стововом у Дорогобужа, говорил, что боги, приходящие на землю, теряют свою силу. Он ещё говорил, что в стародавние времена на Алатырь горе жили боги и когда они спустились вниз, к людям, то растеряли свои колесницы и силу, поссорились меж собой и разошлись кто куда, став вождями племён.
– Любопытные сказки тут у вас. – Решма, поёжившись, завернулся в плащ, ссутулился, неожиданно вздохнул. – Чего ты ещё знаешь про богов?
– Это не сказки. Это так и было всё.
– Тебе лучше знать, Лочко. А ты и впрямь можешь разговаривать с лешаками и водяными дедами? Ты видел их?
Лочко не ответил, привстав и напряжённо всматриваясь в сторону Волотова болота; там, среди булькающих звуков дыхания водяных, возникло неясное движение.
– Кажись, идут.
– Ступай им навстречу, покажешь путь через топь. Шестину возьми подлиннее.
Стреблянин кивнул, схватил сучковатую берёзовую жердь и, быстро пройдя до того места, где гать уходила в вязкую от ряски воду, остановился:
– Шивзда, вимзла, якутилима ми. Вспомни, Водяной Дедушка, подарки в берзозоль, пусти и выпусти меня. – Затем он, пробуя дно, осторожно двинулся дальше; он словно растворился в шорохах и болотных испарениях.
– Интересно, комары здесь когда нибудь замёрзнут? Или и зимой будут? – Решма раздражённо отогнал от лица насекомых; ждать ему пришлось долго, подбрасывая в огонь хворост, коченея, борясь со сном и желанием встать и побрести куда нибудь в темноту, всё равно куда, лишь бы только продвигаться вперёд, вперёд.
Решма почти задремал, когда невдалеке раздался жалобный бессвязный вопль Лочко, он только пожал плечами и поднялся, поворачиваясь к расступающимся затрещавшим камышам.
Первые двое, вышедшие к костру по гати, одетые в бесформенные меховые зипуны, высокие, перетянутые по швабски, кожаные поржни, грубые рубахи, из за воротов которых поблёскивали набранные из тонких колец кольчуги, в плоские кожаные шапки, усиленные железными пластинами на швабский манер, волокли за ноги Лочко.
Стреблянин то уходил головой под воду, пуская пузыри, то, схватившись за пучки осоки, увлекал их за собой, вытягивая шею и выгибаясь, чтоб не захлебнуться взбаламученной жижей.
– Засада, клянусь Велесом, я не знаю, кто они! Напали, нужно упредить богов об опасностях! Решма, Решма, засада!
Следом вышли ещё трое, в похожих одеяниях, угрюмые, с каменными лицами.
Последними из темноты показались двое, с заметно угловатыми и мощными движениями, в одних только ветхих рубахах, с громоздкими свёртками в руках.
Едва вступив в круг света, они уложили свёртки на траву и неподвижно замерли, вросли в землю широко расставленными ногами.
Остальные, бросив всхлипывающего Лочко, приблизились к Решме.
– Натоот! Вот и встретились, ягд Шлокрист, а ты жаловался, что никогда больше не увидишь своих. Какие тут дела? – сказал один из них, отличавшийся очень широко посаженными, почти круглыми глазами.
– Решма, беги, спасайся! – С криком, полным ужаса, Лочко попытался подняться, но был тут же придавлен ногой ближнего к нему носильщика.
– Натоот! Командор Кропор, я рад всех вас видеть живыми и одновременно скорблю, что это произошло так далеко от дома, на этом вонючем болоте. – Решма приветственно поднял правую ладонь. – Ну и вид у вас, словно у туземцев Фомнагтани эпохи Второй Великой войны.
– Да все они похожи, как однояйцевые близнецы, – что те дикари, что эти варвары швабы! А казалось бы, далековато живут друг от друга. – Кропор уселся на корточки перед костром и протянул к нему руки. – Замёрз. Как только они в этом ходят? Ноги промокают, шкура колется, преет, воняет. Насекомые в ней живут какие то своей жизнью. Штаны в паху трут. От твоей маскировки, Решма, скорее издохнешь, чем от Империи. Правда, Свохгум? Тантарра?
– Лучше промокнуть, чем испепелиться, – ответил Свохгум, отжимая подол рубахи и поглядывая туда, где на фоне чёрного неба едва заметно выделялся силуэт Медведь горы. – Только вот накладные эти бороды здорово мешают.
– Ничего, поносишь пока бороду, – вмешался в беседу здоровяк с особо длинной, по грудь, бородой, слегка съехавшей к левому уху. – Теперь, без брони, тебя любой палкой можно убить. Ничего, возьмём холм и покажем, кто тут будет править. Решма, а что это за урод под ногой у стрерха?
– Да это не урод, Эйдлах, это, вероятно, помощник нашего Решмы. Он ещё на Ковахсе отличался неразборчивостью в связях, – ухмыльнулся Кропор, а остальные поддержали его невесёлым, скорее злым смехом. – Вон он, смотри, вылупился на нас, ни слова не понимает, что, впрочем, естественно, и тщится понять – где же обещанные ему боги. У Решмы хорошо получается рассказывать туземцам про богов. Перенял этот фокус у Двирта, наверное.
– Зря вы взяли с собой двух этих стрерхов. Через сотню шагов Холм уже среагирует на их массу, – сквозь зубы процедил Решма, принимая от Эйдлаха и опрокидывая в горло содержимое плоской металлической фляги. – И наверняка набрали разного оружия и прочего металла. Всё сделали не так, как я говорил.
– Да мы тебя уже четыре месяца слушали! Тебя и ещё Кречуна! И что в результате? Бредём по горло в болоте, на последних ботах возим варваров, а над нами кружат всё ниже и ниже, – зло сказал Кропор. – Мятежники, Империя или Аулисса, которому не нужны свидетели, – не всё ли равно? Кречун, этот идиот, упустил возможность у Перикольска, или как там называется эта дыра, у Марокового камня… Он показал себя полным идиотом ещё в Стигмарконте! Ну что, нечего сказать?
– Да, легко ягду Кропору было командовать оттуда, сверху! Это вам не Генеральный штаб, командор! А слабо какого нибудь князька недоумка заставить сделать шаг вперёд, если ему охота назад? Попробуйте покормить вшей в гостевых избах, похлебать дежень с редькой, помахаться железками с варварами, совокупиться из за дела с грязной местной бабой и побегать от здешней нечисти. Тоже мне нашёлся небесный князь!
– А что такое дежень с редькой? – неожиданно спросил усевшийся рядом с Эйдлахом до этого молчавший Тантарра. – И вши?
Решма не ответил, уставившись на него тяжёлым взглядом, в котором была досада, усталость и одновременно превосходство.
– Нечисть что, действительно допекает? – Кропор несколько поубавил в голосе язвительности. – Как ты её берёшь?
– Да я уже сообщал сто раз, что тут её полно! Все наши датчики бесполезны, как булыжники! Разобраться не могу, что это такое и что к чему. – Решма махнул рукой. – Бросьте тут о ерунде говорить! Вы мне кости перемываете, потому что боитесь подумать о главном. Там, – он указал куда то вдаль, – на поле у капища, утром решится наша судьба. А потом она решится там. – Он указал в сторону Медведь горы. – Кречун, пусть и был идиотом, составил план типового укрытия. Мы знаем, где мегразин или его аналог! Близко, очень близко! Но мы за ним не пойдём, стрерхи – тоже. Пойдут варвары, а как им объяснить то, что нам нужно? Им даже перстень с экраном не наденешь!
Лочко продолжал стонать и всхлипывать.
– Да перестань ты блажить, Лочко, это и есть боги. А никакие не черемисы, клянусь Небом! – прибавил Решма уже по склавенски.
Наступило долгое молчание.
Лочко лежал распластанный, лицом вниз, придавленный больше словами Решмы, чем тяжёлой стопой стрерха. Эйдлах с Тантаррой по очереди отхлёбывали из фляги, жевали что то мелко нарезанное, командор Кропор морщил лоб и скрипел зубами.

 

Статуями стояли стрерхи, Свохгум и Двирт увлечённо ворошили костер, разбрасывая переливающиеся от красного к чёрному угли.
– Ладно, Решма, давай говори, что тут, как быть дальше, – прервал паузу Кропор. – У нас ведь не особо много вариантов, так ведь?
– Хорошо, всё по порядку. Утром швабы покончат со стреблянами и рассеют Стовова с приблудными варягами. После этого можно будет беспрепятственно приблизиться к Холму с помощью тех же швабов, попробовать разобрать участок склона, выкурить сидящего там человека смертника и взять то, что нам нужно. Все детали будут ясны только после проникновения внутрь. Тащить ёмкости через болото, обратно, нам помогут швабы и пленные стребляне, если такие будут. А сейчас я хочу отправить этого лазутчика к капищу. После уничтожения стреблян мы двинемся туда, без стрерхов и барахла, возьмём людей и приступим к Медведь горе. Всё, ягд Кропор, других вариантов у нас нет. – Увидев, что командор нехотя кивнул, Решма поднялся, подошёл к Лочко, рывком за шиворот заставил его встать. – Ты сейчас пойдёшь к капищу и будешь смотреть. Как только швабы сломят Орю и Третника, вернёшься. Сделаешь всё, клянусь Даждьбогом, боги возьмут тебя с собой. Я у них спрашивал, они согласны. Ступай.
– Всё сделаю, Решма, всё. – Трясущийся во всех суставах Лочко покосился на стрерхов. – Скажи, ради всех богов, вот эти главные?
– Нет, главный вон тот, у костра. – Решма указал на Кропора. – Всё. Не медли. – Он слегка подтолкнул стреблянина к лесу.
Пятясь, кланяясь до земли, бормоча что то, Лочко вышел из освещённого круга и, насколько было сил, побежал, не замечая хлещущих по лицу ветвей, со всего маха налетая на стволы и едва не вывихивая ноги в невидимых колдобинах. Он успокоился и перешёл на шаг, только когда отблески костра пропали совсем.
Впереди замаячила прогалина, и к ней Лочко приблизился уже осторожно, крадучись. Там, перед открытым пространством, он остановился, не решаясь выйти из надёжно скрывающих зарослей, прислушиваясь и до рези в глазах всматриваясь в орешник напротив. Лочко хотел было двинуться дальше, но на прогалине бесшумно возникли силуэты троих вооружённых людей.
– Слышишь, Бардольф, тут кто то есть. Кто то дышит, клянусь Ирмином. Надо бы позвать дозоры Адальберта и Хильдебранна да обшарить эту поляну.
– Да нет, тебе показалось, Хлодвиг, тут нет никого, разве только тролли бродят в отдалении.
Лочко затаил дыхание, ощутил на спине струйки холодного пота. Силуэты направились прямо в его сторону, продолжая переговариваться по швабски. Едва они сделали несколько шагов, как вокруг зашумело, затрещало, заклацало и на прогалину выскочило с десяток воинов. Они мгновенно окружили швабов и напали на них.
– Быстрее, Гельмольд, Хенрик, готовьте веревки! Вяжите вот этого, здоровяка!
Несколько раз звякнули мечи, брошенное копьё глухо ударило в чей то щит.
Один шваб был сразу убит, другой, схватившись за грудь, согнулся и визжал, захлёбываясь кровью, третьего сшибли с ног, повалили, начали крутить за спиной руки.
– Всё, уходим, Гуттбранн сказал взять одного, мы взяли. Этого добейте. – Сказав это, один из нападавших повернулся в ту сторону, где прятался Лочко, и добавил: – Эй, Овар, Хринг, живее сюда, уходим!
Лочко схватили прежде, чем он успел сообразить, что эти Овар и Хринг должны, судя по всему, находиться совсем рядом.
Кто то заключил его в грубые объятия, прижимая руки, кто то, дыша чесноком, обшарил, ища оружие:
– Ингвар, мы тут захватили стреблянина. Что с ним?
– Хорошо, Хринг, захватим и его.
Шваба и Лочко, связанных парой, с кляпами во рту, повели непролазной чащей, далеко огибая капище и поле, с которого ветер иногда приносил отрывистые крики швабов, заунывную стреблянскую песню и дым множества костров.
Ночь была по прежнему безлунной, чёрной как уголь и, казалось, нескончаемой. Она словно не желала поворачиваться к рассвету, пока сотни бодрствующих не уснут и не вкусят предназначенных им снов или кошмаров.
Оставив капище и поле слева, пленных заставили войти в ледяную воду Журчащего Крапа.
В том месте, где ручей был заперт бобровой плотиной, швабу почудился в плеске родной говор. Он дёрнулся на берег, увлекая за собой Лочко, но был остановлен ударом рукояти меча.
Затем шваба некоторое время сосредоточенно били тупыми концами копий, ногами, ножнами, пока он не прекратил двигаться вообще.
Миновав несколько смешанных секретов из варягов и дружинников Стовова, лазутчики с пленными вышли к шалашам, раскинутым между стволами старых сосен.
Повсюду горели костры, в полном вооружении сидели, слонялись без дела дружинники Стовова, варяги. Играли в кости, спорили о нравах и силе разных богов, хлебали толокняную похлёбку, шкрябали заточными брусками по лезвиям мечей, чинили поржни, ковырялись в зубах, задавали корм лошадям, вполглаза дремали, ломали хворост, вздорили.
Стовов, подперев щеку кулаком, сидел на поваленном стволе, только что разбуженный Гуттбранном, и, с трудом удерживая слипающиеся веки, глядел на доставленных языков. После того как Ацур перевёл ему рассказ Ингвара, князь пробубнил:
– Значит, это чёрное воинство из самых простых смертных и не есть кара Даждьбогова. Все таки швабы, чтоб их лихая закрутила. Ты понимаешь швабский, Ацур, да? Тогда спроси его, кто их привёл и что им тут понадобилось.
Шваба освободили от кляпа, сняли его со спины Лочко, похлестали по щекам и поставили перед Стововом и Гуттбранном.
– Я Бардольф из рода Дитмара. Меня и ещё десяток воинов нашего рода призвал три дня назад кёниг Рандвольф Смелый, повелитель Швабии от Зигибурга до Эрсбурга. Я не знаю, зачем он меня призвал. Я и воины моего рода клялись ему на мече в верности и всегда с честью держали свою клятву. – Шваб размял затёкшие от пут руки и осторожно потрогал разбитое лицо. – Вы все умрёте. Рандвольф Смелый – победитель алеманнов, моравов, чехов, хорутан. Его боится и чтит даже кёниг франков, Дагобер. И Само также предпочитает обходить его владения…
– Какой говорливый попался, клянусь Одином, – хмыкнул Гуттбранн. – Может, он объяснит, как так получилось, что этот пустоголовый Рандвольф призвал его три дня назад, а сегодня он оказался здесь, в этом лесу. Шатается тут. В битву влез. Насколько я знаю, от Швабии до Тёмной Земли не менее двух месяцев пути. И это если идти без остановок. Без заготовки еды, починки поклажи, стычек… Нужно пройти через злые земли лужицких сербов, волян, пруссов, перейти с обозом Лабу, Одр, Бук и много других рек. Если идти морем, то и тогда меньше месяца не будет, клянусь мечом Фрейра.
Пленный в ответ только пожал плечами.
Стовов разъярился, задёргал щекой:
– Да они, небось, с весны готовились, чтоб подоспеть после сбора урожая и к концу торговых путей. Слышал я об этих готах! Кто был у вас проводник? Кто указал дорогу через Волзево болото? Этот? – Князь ткнул пальцем в Лочко и озадаченно почесал висок. – Погодь, так это дурак из Дорогобужа, Решмин сведун. А а, значит, Решма и есть швабов лазутчик! То то я замечал за ним странное. Семик, повесить их обоих! Нет, подожди… Ладно, вешай.
– Постой, князь! – бухнулся на колени Лочко, ударяя лбом в ковёр из жёлтой хвои. – Решма шлёт тебе поклон и просит возобновить дружбу. С тем и заслал он меня. Пощади, во имя всех богов, как Хорив великодушен будь, гуси лебеди из пыли, Стожарь звезду в росу медвяницу окунуло, на Водопол праздник ухозвон, и воронограй великий… – Лочко забубнил дальше совсем бессвязно и жутко.
– Погоди, Стовов, – вмешался Гуттбранн, делая знак Ингвару, чтоб тот унял неприятное бормотание стреблянина. – Это всё хорошо. Но как всё же готы дошли сюда за три дня? Клянусь Одином, тут не без колдовства. Ацур, скажи ему, чтоб рассказал всё как было.
– Только я не гот, я шваб, – начал пленный, с некоторым вызовом глядя на Стовова. – А было всё просто. Мне передали весть, что Рандвольф собирает по десятку от каждого рода. Я пришёл к Вогатисбургу в день Ворона. Ночью принесли обильные жертвы богам, кёниг сказал, что мы идём туда, где очень много золота. Потом, той же ночью, выступили в Чёрный Лес, во тьме вошли в пещеру на склоне Анвальда, просидели в полной темноте до утра. Гору трясло, и она гудела. Потом вышли, перешли болото и вступили в битву. Нас, видимо, перенёс Ирмин на своей колеснице войны. Всё. И скажу ещё. Род Дитмара заплатит вам за мою голову три меры серебра.
– Слишком далеко идти за твоим серебром, шваб, – развёл руками Стовов и, поддержанный недобрым смехом дружинников, добавил: – Я тебя не повешу, я отрежу твою серебряную башку и брошу тут. Авось кто то из твоих родичей за ней придёт. Если мы их встретим, клянусь Перуном, мы скажем, где её отыскать. А этого стреблянина всё же подвесьте, пусть поголосит напоследок, чтоб его было далеко слыхать. – Стовов отвернулся, показывая, что допрос окончен; его уже привлёк шум, поднявшийся у дальнего шалаша.
Там в окружении десятка дружинников, держащих наготове мечи, ехали между кострами семь всадников на откормленных бурундейских конях.
– К Стовову, бурундеи!
Вглядевшись в одного из послов, Гуттбранн вскочил, затряс бородой.
– Вот он, проклятый Вишена! И Эйнар тут. Теперь их странствия окончились, клянусь Одином!
– Не забывай, варяг, что ты на моей земле. Сначала я узнаю, что они хотят донести мне. – Стовов принял величественную позу, надел шлем и стряхнул крошки с усов. – Они идут покориться. Пусть.
Несколько варягов столпились за спиной Гуттбранна, готовые по первому знаку броситься на послов.
Стовов угрожающе поглядел на Гуттбранна и повернулся к прибывшим:
– Что, милости просить явились?
Когда все спешились, коренастый бурундей с рябым широким лицом сказал:
– Я Кудин, мечник Швибы, вирника Водополка Тёмного. Со мной кудесник Рагдай со своими другами. Вирник шлёт тебе в знак примирения эту гривну бели, просит о помощи и повторяет заверения в том, что он от имени Водополка обещает тебе не тревожить боле Стовград, не ходить под Ладогу и дать хорошие дары. Во имя всех богов склавенских.
– Ну, кто из вас Рагдай? Ты? – Князь приблизился к Рагдаю, наклонил голову набок, как охотничий пёс, разглядывающий диковинную добычу. – Полукорм, принеси ещё огня для света… И что, кудесник, правду говорил Решма, будто в Медведь горе груды золота?
– Князь, ответь послу. – Кудин побелел, выступил вперёд. – Это неуважение правды и богов, чьим именем к тебе взывают!
– Раз кудесник приехал с тобой, значит, он тоже посол. – Стовов ухмыльнулся. – Хорошо, бурундеин, я отвечу тебе. И отвечу так. Швабы завтра перебьют стреблян и дружину Швибы, в семник обшарят всё окрест. Брать тут особо нечего. Они уйдут. И Тёмная Земля будет моей. Я поселю тут своих данников из чуди, отстрою детинец в устье Стохода, посажу тут своих вирников. Зачем мне спасать стреблян?
– А если швабы не уйдут и следующим летом продвинутся к Каменной Ладоге? – спросил Рагдай, лукаво прищуриваясь.
– Этого не будет. Швабы пришли без семей, без скота и без скарба. Они не выживут здешнюю зиму, если я их буду тревожить и не дам охотиться в лесах. У них нет ни зерна, ни тёплой одежды. Ты просто пугаешь меня, хитришь, кудесник. Решма пред упреждал о твоём коварстве и влиянии на людей, – ответил Стовов и прибавил, уже без нарочитой весёлости: – Отдай мне золото Медведь горы или умри.
Послы при этих словах плотно обступили Рагдая, Вишена решительно вытащил меч, Кудин побелел ещё больше и гневно выкрикнул, так чтоб слышало всё становище:
– Князь Каменной Ладоги не сыскал в Склавении доброй славы на бранном поле, так он сыщет славу позорную, убив послов. Клянусь Велесом, никогда твоему роду не смыть со щитов кровь такого злодейства!
– Схватить их! – шепнул Гуттбранн своим воинам, и те быстро развернули просторную сеть, снабжённую по углам метательными камнями; будучи удачно брошенной, такая сеть без труда накрыла бы сразу всех послов вместе с лошадьми.
– Хорошо, Стовов, – неожиданно тихим, спокойным голосом сказал Рагдай, отстраняя руками своих защитников и выступая вперёд. – Я покажу тебе сердце Медведь горы. Только там нет золота, клянусь Небом. Мне жаль, что ты не чуешь опасности, пришедшей со швабами, я считал тебя более мудрым. Над твоим становищем смрад. Это твои союзники варяги варят мухоморный отвар для храбрости, чтобы быть берсерками. Но твоим людям лучше попить медовухи да влезть на деревья, пока враг будет шарить по лесам. Вот это Верник, мой человек. Если со мной что нибудь случится в завтрашней сече, он проведёт тебя внутрь Медведь горы. А теперь, князь, нам нужно идти. Нам очень жаль тебя, Стовов. – Рагдай подтолкнул вперёд несколько ошалевшего Верника, почтительно поклонился и, приняв из рук Искусеви повод своего коня, влез в седло.
Довольно долго обе стороны осмысливали сказанное, открыв рты и почесывая бороды.
Видя, что Стовов не решается захватывать кудесника, Сигун строго прикрикнул на людей Гуттбранна, уже готовых бросить сеть.
– Ничего не понимаю, Гельмольд, – сказал Гуттбранн, глядя то на понурого Верника, отдающего Полукорму свой меч и нож, то на усаживающихся в седла Эйнара и Вишену, то на озадаченного князя, на лице которого словно отразились воспоминания всей его жизни и жизней его предков. – Он что, их отпускает? – Конунг обрадовался было, когда Стовов поднял руку, ожидая, что тот молвит наконец «Вяжи их!», но князь решительно махнул рукой в сторону капища: он отпускал их.
– Не стоит ссориться с князем, Гуттбранн, у него слишком много людей, – ответил Гельмольд. – Я возьму несколько человек. Мы настигнем их после того, как они покинут лагерь, и захватим. Клянусь Одином, у них тут, в Гардарике, всё слишком сложно. Нам же нужно золото Гердрика и головы предателей.
Гуттбранн согласно кивнул. Он не отрываясь глядел на спину Вишены, медленно удаляющуюся, ненавистную, беззащитную. Он мог добросить до неё копьё, но Гельмольд успокаивающе похлопал по плечу:
– Они не уйдут на этот раз. Ты же видишь, от них отступились даже боги. Удача оставила их.
Когда исчезли среди стволов огни становища Стовова, только блики его костров ещё мерцали на листве, Рагдай наконец нарушил тягостное молчание:
– Мне понравился Стовов.
– Я в полном недоумении, кудесник, – отозвался Кудин, едущий впереди. – Ты отдал врагу своего друга, ты хвалишь врага, ты прервал разговор. Пусть пустой, но необходимый. Клянусь Перуном, тебе ведом какой то секрет. Скажи о нём.
– Секрет? – Рагдай задумался. – Ты прав, наверное, есть какая то тайна и в том, что происходит. Но знать о ней – это удел богов. Чёрная книга, рунические письмена и звёзды говорят нам об этом. Только вот понять их нелегко. Я знаю лишь одно – грядёт нечто такое, чего мы не ждем. Ни стребляне, ни черемисы, ни варяги, ни швабы. И все это чуют. И Стовов. Я понял это. И он отпустил нас с миром. Почти.
Вишена и Эйнар переглянулись, вернее, повернули друг к другу головы в полнейшей темноте.
Свои поводья они бросили, полагаясь только на чутьё коней и Искусеви, вызвавшегося вести к полю у капища.
– А что, Рагдай, как ты чувствуешь, Гуттбранн изменился? Бросил свою паучью сеть в костер? – спросил Эйнар. – Это я к тому, что я видел краем глаза, как Гельмольд, Хринг, Ингвар и ещё четверо влезли на коней и покинули лагерь чуть в стороне от нас. Клянусь Одином, они сейчас припали ушами к земле и ловят каждый звук.
– Верно, Эйнар. Интересная может получиться охота в трёх полётах стрелы от передовых швабских застав, – согласился Рагдай. – Остаётся одно – повторить уловку воителя Мусы бен Назейра, вроде той, что проделали они с маврами. Правда, там не было такого леса, зато была пыль.
– Это как? – изумился Кудин, понимая, что кудесник спешивается.
– Искусеви возьмёт наших лошадей и поведёт их через чащу. Шумно и важно. Всё. Слезайте. Я уже слышу погоню. – Рагдай передал Искусеви повод, который чудин, сообразив, тут же укрепил на седле своего коня. – Жаль коней, да всё равно идти на них через швабские заставы несподручно.
Вчетвером, оставив Искусеви, они быстро двинулись дальше. Рискуя потерять остальных, постоянно цепляясь за ветви, Кудин волочил на себе седло, не пожелав оставлять хотя бы его:
– Седло то с ладными аварскими стременами. Клянусь Велесом, другого такого не сыскать на всей Вожне!
– А что, все бурундеи такие жадные? – нерадостно усмехнулся Эйнар, а когда Кудин с шумом упал, в очередной раз зацепившись за ветви, зло прошипел: – Тише, собачий сын. Клянусь Фрейром, тебя можно было пускать вместо коней. Грохоту столько же.
Они застыли, вслушиваясь.
Совсем неподалёку через чащу кто то ломился, громыхая железом.
Затем донеслись возбуждённые крики погони, словно охотники загоняли оленя или лося.
– Я всегда знал, что этот Гельмольд глуп как булыжник. Попался на мавританскую уловку, – сказал Вишена, на ощупь помогая Кудину подняться и снова навьючить на спину седло. – А чудин, я думаю, выпутается.
Прежде чем выйти на поле у капища, они ещё долго, бесконечно долго крались во тьме, чудом минуя волчьи ямы, уклоняясь от швабских секретов и двух небольших конных отрядов, поскакавших на шум, поднятый незадачливыми преследователями.
Что то двигалось вслед за ними, над головами, или это лишь казалось, словно великан, сотканный из ветра, перешагивал с дерева на дерево, ворча и постанывая.

Глава 16. Сеча в канун Журавниц

Ночь всё таки кончилась. Сменилась туманным сумерком, полным тревоги и дыма костров.
Как продолжение ночи, как её осколки, над полем у капища чинно, почти величественно кружили вороны. Они не торопились склевать вчерашнюю падаль. Они ждали прибавления. Раскатистым карканьем они сзывали своих сородичей на предстоящую тризну, и те летели издалека, из за Вожны, от Ладоги, из за Спирка и Волотова болота, неведомым образом учуяв обильную поживу. Угольно чёрные глаза птиц скользили по неровному кольцу из поставленных вплотную повозок и наспех сделанных рогаток, по сидящим в середине, у костров, стреблянам, по тёмному, тоже в кострах, второму кольцу из швабов. Поднявшихся под облака птиц пугало это очертание, похожее на уставленный в небеса огненный глаз и плачущий дымом, и они спешили спуститься ниже, откуда были различимы вскинутые к ним лакомые людские глаза, слышны заклятия волхов, младенческий плач, шкрябанье заточных камней о лезвия, клики дозорных, тяжёлое, гудящее молчание остальных.
У одного из чахлых костров, внутри лагеря, кто то крикнул по склавенски, тыча пальцем в небо:
– Глядите, там, над воронами! Журавли летят!
– Так сегодня пошёл третий семник рюиня. Раз журавли поплыли к теплу, быть морозу! – отозвались с другого конца становища.
– Ранняя зима будет. Плохо, клянусь Велесом. – Все смотрели в утреннее небо, где высоко, очень высоко, неровными бусинками плыла стая журавлей. И было похоже, что не сырую пелену облаков секут их крылья, а многочисленные дымы, и его запах уносят они в своих перьях, своей светлой пронзительной песней как бы сожалея, что лишь этот дым останется с ними до весны, до самого травеня.
– Прямо как погребальная песня, клянусь Одином, – сказал Вишена, потягиваясь и поводя плечами, чтобы размять затёкшую спину.
Эйнар и Искусеви кивнули согласно. Они втроём сидели на дерюжном мешке с остатками ячменя, а лошади сонно тыкались им в затылки, в спины, подбирая последние зерна.
Чуть поодаль, у тухнущего, чадящего костра, тихо беседовали Претич, Швиба, Оря, несколько стреблянских вождей и волхов.
Рядом, укрытое шкурой лося, лежало неподвижное тело Третника.
– Уйди, скотина. – Вишена оттолкнул морду коня, дышащего в ухо, и вслушался в разговор вождей. – Первый раз вижу, как Швиба разговаривает шёпотом. А Претич этот, кажется, сейчас Орю в куски порвёт. Взгляд такой.
– Да чтоб вы тут подохли все со своими склоками! – вдруг заорал Швиба, отчего всё вздрогнуло и зашаталось; он вскочил и гневно затряс бородой. – Сейчас подниму своих людей и уйду, клянусь Перуновым громом. – Он навис над одним из волхов, что то возразившим, и заорал ещё громче: – Да что мне эти швабы! А ты заткни свою пасть и иди мёртвых обряжать, у тебя это лучше получается. И вы тоже с ним идите. Все. Думаете, Швиба испугается ваших побрякушек и словес? Ха, тоже вои!
На бурундея замахали руками:
– Сядь, воевода, будь с нами. Да, да, если они не ударят до полудня, ударим сами.
Рядом с Вишеной косматый, вымазанный в золе стреблянин затянул, пусто глядя на рукоять своего кистеня:
– Не бывать, не видать, чужой доли не едать, приходили, прилетали, свои стопы растеряли. Кумовья тарара, подались со двора, съехали, затужили, на возврат не дожили. Велес, Велес, бух да бух, полетели камни в круг: э, что, взяли? Эй, вы, взяли?
Эйнар поморщился, косясь на певца:
– Ну и голос. Противный, как скрип повозки. И вообще, утро противное. В такое утро Один, наверное, и не взглянет сюда.
– Они строятся! – Крик дозора смешался с радостным вороньим карканьем: лагерь всколыхнулся, уплотнился к своим границам, загудел:
– Сдвинулось, сейчас зачнется…
Пробираясь среди брошенного, позабытого скарба, к Вишене и Эйнару подошёл Верник. Он присел рядом на корточки, брякнув кольчугой, сказал, отчего то растягивая слова:
– Швабы выстроились и ждут. В сторону Лисьего брода, к тропе, кольцо разомкнуто. У въезда на тропу засека и их конники. Пойдём глянем?
– А чего я там не видел, Верник? Постоят, покричат. Стрелы покидают. К полудню, может, и двинутся. Правда, Эйнар? Чего кряхтишь?
– Да вчера дровосек один ножом пырнул. Хорошо, в бляху. Да попал прям в рубец тот, от стрелы. Помнишь, в ту ночь, когда нас чудин в волчьей норе прятал, после того как с Претичем сшиблись на капище? Саднит. Слушай, Верник, сядь, чего зря ноги трудить. Они сегодня ещё сгодятся, клянусь Фрейром заступником. Чего глазеть… – Эйнар почесал затылок. – А скажи, чего это стребляне не волхвуют. Ну, перед сечей дары богам не делают? Почему вчерашних убитых не подобрали за ночь?
– Так эти убитые и есть приношения Перуну, – ответил Верник.
– И дикий же народ эти дровосеки, – после некоторого раздумья Эйнар оглянулся на рык Швибы.
Воевода в седле, потрясая стягом Водополка Тёмного, взывал к своим воям, сложными, запутанными ругательствами поносил швабов, черемисов Стовова, а заодно и стреблян, называя их отчего то короедами.
В стальном четырёхрогом шлеме, сбитом во вчерашней сшибке вместе с головой одного из швабских вождей, своём шипастом панцире он походил на оголовок кистеня, на ударный конец тарана, самостоятельно влезший в седло.
– Интересно, что они там решили, все вместе, – сказал Верник, невольно засматриваясь на замысловатый танец коня под бурундейским воеводой. – Рагдай молчит. Хмурый.
– Да что тут можно решить. Стоять спина к спине, да и только. – Вишена помедлил и добавил: – А к тропе соваться не следует. Они только и ждут, чтоб мы вылезли из за телег и попытались уйти к броду. Тут то они в наши затылки и вцепятся. Это чего там?
Медные трубы швабов затрещали, заклокотали бессвязной мелодией, послышались злобные, презрительные крики, дробные глухие удары древками копий о щиты; швабы вызывали поединщика.
– Побиться, что ли? – поднялся было Вишена, но Эйнар его остановил. – И то верно. Пусть бурундеи покажут удаль. Им на коне сподручней. Это кто поехал, Вара? Что ж, этот может.
Поединщик от швабов уже нетерпеливо поигрывал копьём, подбоченившись кричал что то обидное гулкое, не слышное из под маски шлема; окованный каплеобразный щит, кольчужная рубаха до колен, клёпаный шлем с косыми прорезями для глаз, украшенный чёрными и белыми перьями, рогатый налобник на конской голове, чёрная попона, богатая узда.
Вара, получив наставления от Швибы, под ободряющий гул стреблян и гул бурундейского рога выехал в поле за цепь телег с таким видом, словно не на бой шел, а возвращался из корчмы, хмельной и сонный.
Его каурый конь, дойдя до камня, похожего на застывшего тролля, у которого лежало несколько павших во вчерашнем бою, спокойно принялся за обильный щавель.
– Чего это он? – Вишена протиснулся своим конём между спинами глазеющих стреблян к повозке, нагруженной землёй, с наполовину вкопанными в землю колёсами, дождался Эйнара. – Прямо потешник какой то.
Эйнар неопределённо пожал плечами и кивнул в сторону Швибы и Рагдая, невозмутимо наблюдающих за происходящим:
– Наверное, так задумано.
Тем временем швабский поединщик, вдоволь насмеявшись, бросил коня вскачь. Уставив вперёд копьё, треща плащом и трепеща перьями шлема, он был уже менее чем в десятке шагов от Вары, когда тот, сонно потянув повод, подвинулся за камень.
Швабу пришлось недоумённо проскакать мимо, быстро, почти перед самыми телегами развернуться, дёргая и нервируя коня, и мчаться обратно.

 

– Ирмин и Рандвольф! – заорали швабы, стуча о щиты.
– Рысь! Рысь! – гудели стребляне.
Когда и в третий раз камень разделил поединщиков, шваб попытался всё же дотянуться до Вары копьём. Он, перенеся всю тяжесть на правое стремя, отпустил поводья, уцепился за гриву и, сильно наклонившись, нанёс удар.
Вара хладнокровно уклонился и, объехав камень, рванулся за швабом, едва не выпавшим из седла.
Когда шваб снова схватил повод, бурундеин был так близко, что времени, чтоб развернуть коня, у шваба не оставалось без риска получить в спину удар копьём.
Вара, уже боле не изображая простака, довольно долго гонял по полю врага, пока тот, окончательно уморив коня, не догадался проехать вдоль строя своих соплеменников. Не желая рисковать, не доверяя чести швабов, Вара поотстал и, нарочито громко расхохотавшись, поехал обратно к камню, под ликующий смех стреблян.
Шваб рассвирепел.
На этот раз бурундеин двинулся ему навстречу.
Они сшиблись, щит в щит, переломив пополам копья.
Разминулись, съехались, размахивая мечами.
Некоторое время кружили волчком, рассекая клинками воздух, пока Вара, изловчившись, не достал остриём вражеский щит.
Затем последовала череда мощных обоюдных ударов, сплеча, с придыханием, со снопами искр из под лезвий, с отлетающими от щитов бляхами и щепами, после чего, загнав врага за щит, бурундеин прорубил его коню холку.
– Готово. Клянусь Одином, такого странного поединка с разрубанием коня я ещё не видал, – сказал Вишена, наблюдая, как заваливается на бок, придавливая всадника, и начинает биться в конвульсиях издыхающее животное. – А ты, Эйнар?
– Погоди, это ещё не конец, – откликнулся Эйнар. прищуриваясь и оглядываясь на Швибу и бурундеев, на лицах которых радостные ухмылки сменяются удивлением и яростью; швабы начали пускать стрелы, стараясь отогнать Вару от поверженного соплеменника, а несколько их всадников бросились вперёд.
– Подлые жабы! Раздробись голова! Проход нам, проход! – закричал Швиба, стегнув плетью первую подвернувшуюся стреблянскую спину.
– Швиба, стой, во имя всех богов! – начал было проталкиваться к нему Оря, но бурундейский воевода уже ринулся в проход между раздвинутыми рогатками, даже не оглядываясь на своих дружинников, зная, что они последуют за ним.
– Да, и впрямь это ещё не конец поединка. – Вишена двинул коня к проходу. – Поехали, Эйнар, я думаю, обороны уже не будет. Да разрази меня гром, что за скотину мне подсунул Швиба. Не слушает ничего эта коняга!
Утренний туман все ещё висел над верхушками деревьев, хотя солнце, пробиваясь кое где через облачный полог, уже наполовину приближалось к зениту.
При полном безветрии лес стоял как нарисованный, застигнутый в тот краткий момент осени, когда клёны, липы, дубы, берёзы, вязы расцветили свою листву согласно своему уставу, заполнив всю гамму оттенков от ярко красного до насыщенно коричневого, и ещё не пожухли, не утратили соков.
Пятна голубого неба, серо белые разводы облаков с чёрными вкраплениями кружащего воронья добавляли лесу недостающие цвета, а две огненно рыжие лисицы, вышедшие из за камней капища, привлечённые запахами и звуками начинающейся битвы, делали его как бы зрячим, слышащим.
Живым.
– Водополк и Доля! – Два десятка бурундеев сшиблись с вдвое большим числом швабских всадников и прошлись сквозь них, оставив после себя несколько мёртвых врагов, после чего оба войска потеряли свои очертания колец и начали водоворотом стягиваться к тому месту, где свирепствовал Швиба.
Стребляне будто забыли, что у них есть скарб и семьи лагеря и его нужно оборонять, а швабы будто забыли, что его нужно атаковать.
Напрасно вожди призывали следовать задуманному.
Роды, один за другим, вступали в сечу, всадники мешались с пешцами, луки и пращи в одно мгновение стали бесполезными и были брошены, всё смешалось вокруг заворожённого камня, у которого всё ещё пытался выбраться из под мёртвого коня швабский поединщик.
Бились неистово, не имея ни прошлого, ни будущего, видя только стоящего впереди врага и ощущая спиной родовой стяг.
Даже упав и не имея больше сил подняться, вои тянулись к обронённому оружию, чтобы нанести ещё один, последний в жизни удар.
Вишена, Эйнар и бурундеин Зеван, отрезанные от Швибы и теснимые десятком опытных всадников, были вынуждены двинуться в разрыв между двумя швабскими родами.
Перепуганные криками, лязгом, грохотом, спотыкаясь о трупы, кони вынесли их к опушке леса, недалеко от засеки, перекрывающей тропу к Лисьему броду.
Отсюда, через головы не отстающих ни на шаг врагов, они увидели сечу; швабы явно брали верх.
Один за другим падали стяги Дорогобужа, Буйце, Просуни.
Уже десятка два швабов хозяйничали в покинутом становище, из которого Оре удалось вывести в лес все семьи.
Уже некоторые швабы уходили из пыльного облака, усаживались на траву, расшнуровывая панцири, втягивая взмокшие рубахи, осматривая зазубрины окровавленных клинков; враги были где то там, за лесом копий и рядами спин сородичей.
Они бродили без опаски, поя водой своих раненых, добивая врагов, подбирая приглянувшееся оружие и украшения.
– Проклятье, Один покинул нас! – Вишена двинул коня вдоль опушки, все ещё не имея сил отвести глаз от центра сечи, где валились из седел бурундеи и пропадали за швабскими спинами отчаянные лица стреблян. – Почему Рагдай не возьмётся за штрар? Эйнар, Эйнар!
Эйнар и Зеван едва поспевали за Вишеной, а швабские всадники были совсем рядом, постепенно прижимая их к лесу.
Миновав брошенную опрокинутую повозку, Вишена попытался придержать коня, но тот, уже не слушая повода, понёсся так, что варяг только чудом удержался в седле.
После того как он, описав несколько сложных кривых по полю, среди трупов, брошенного скарба и озадаченно столбенеющих одиночных швабов, оказался в десятке шагов от засеки, перекрывающей тропу, ведущую к Лисьему броду, Эйнар и Зеван далеко позади бились с преследователями.
– Проклятье, этот мерин сделал из меня труса, бегущего из боя! – Чувствуя в горле металлический привкус досады и унижения, Вишена приготовился всадить коню нож в шею, но, углядев впереди десятка полтора швабов, вылезающих ему навстречу из засеки, передумал. – Хвала Одину, я умру как викинг, а не как конокрад, переломавший кости при падении с безумного выродка!
Но швабы рассыпались перед ним, как сухие листья на воде перед носом челна, они не остановили его копьями, не истыкали стрелами, они словно не видели его, спешно покидая засеку, оглядываясь, растерянно галдя что то по своему.
– Да что они там такое углядели? – Крякнув, Вишена разбил одному из швабов шлем вместе с головой, а другого сшиб конём. – Да что же это мне так не везёт?
Конь под варягом вдруг встал как вкопанный и гулко заржал, запрокидывая морду и роняя из оскаленного рта розовую пену.
Из за засеки ему ответило множество лошадей.
Вишена вылетел из седла, падая, обхватил мокрую шею животного, совершил переворот, достойный степных скифских наездников, и, не удержавшись, рухнул на спину.
Когда чёрно красные круги в его глазах отступили, а сознание прояснилось, запрокинув голову, он увидел, что засека теперь просто куча стволов, растащенных в стороны, и по тропе, как по руслу, из леса льётся река всадников и пешцев.
Вишена спиной почувствовал, как задрожала, задышала земля под ударом множества копыт, воздух сотрясся призывным пением боевого рога и громогласным кличем:
– Стовов и Совня!
– Дождался, падальщик, добычи… – Вишена выплюнул кровяной сгусток, вышедший горлом, не имея сил подняться, нащупал меч, положил себе на грудь, хрипло запел, задыхаясь, проглатывая слова: – Дружина под парусом шла к небесам, огонь погребальный пылал, и души берсерков к священным садам несли свою славу и жёлтый металл. Великие конунги ждали их там и девы прекрасные в платьях из роз, и сагу о вечности пели, и сам к ним Один навстречу поднялся… – Он закрыл глаза, чтоб не видеть брюшины лошадей, шипастые подковы, мелькающие над ним, и кружащих в вышине воронов.
Он не видел, как вои Стовова, а затем и варяги Гуттбранна врезались в спины швабов, раскололи, разметали их порядки, сея панику, ужас, смерть.
Швабское войско разлетелось, как орех под чрезмерно сильным ударом, как горсть пшеничной половы, сдутой с ладони. Оно отхлынуло от оставшихся в живых стреблян и бурундеев, удивлённо застывших с уставленным в неожиданную пустоту оружием. Ничего не понимая, они стояли так, как оставила их сеча, – кто на коленях, истекая кровью, закрыв голову щитом, кто с отведённым для удара кистенём или острогой, даже уже сражённые, казалось, медлили упасть.
И только Швиба, зажимая ладонями рассечённую грудь, хрипел:
– Стоять, ни шагу. Они пришли и по нас…
– А я не верю. Нет, не верю… – откликнулся Рагдай и, поддерживаемый Искусеви, вышел за кольцо своих сторонников, пошатываясь и переступая через посечённых врагов.
Он остановился; по всему полю, от края до края, шла резня. Швабы падали, один за другим. Многие ещё яростно сопротивлялись, предпочитая смерть бегству. Их вожди тщетно пытались собрать воинов к родовым стягам.
Стовов возник среди этого хаоса, как насытившийся коршун. Вымазанный чужой кровью, потряхивающий мечом, на неистовом коне. Привстав в стременах, он крикнул Рагдаю:
– Ну что, кособрюхие, неужто мне за вас делать всю работу? Или вы ждёте, когда они расползутся по всей Тёмной Земле?

Глава 17. Сторожа Звенящих холмов

– Клянусь Одином, у меня, наверное, нет ни одной целой кости. – Вишена уткнулся в плечо ворчащего что то Эйнара и, почувствовав, что в его рот вливается медовуха, сдобренная терпкими травами, решил открыть глаза.
– Хвала богам, ты жив. – Эйнар помог кряхтящему Вишене сесть, сунул ему в руки кувшин с остатками браги. – Еле нашёл тебя в этой груде тел на поле.
Они сидели на северной опушке леса, среди корявых осин и старых берёз. Вокруг расположились десятка три стреблян, вышедших из сечи. Многие лежали вповалку, как после непрерывного недельного сенокоса или пахоты. Безразличные, взмокшие от крови и пота, злые, растерянные. Многие были серьёзно ранены и истекали кровью, не имея сил её унять. Кто то бродил кругами, не различая ничего, баюкая на груди раздробленную руку, кто то обхватил обломок зазубренной стрелы, торчащей из живота, не смея шелохнуться, заведя глаза к небу.
– Где остальные? Оря, Претич, Ровод, Супряда, Столпник? – непрерывно, всё тише и тише, спрашивал один из пяти стреблянских воев, пока ещё крепко стоящих на ногах; они держали наготове луки и напряжённо всматривались туда, где среди чахлых кустиков волчанки виднелось поле. – Что вообще происходит?
На поле продолжали звякать мечи, метаться всадники. Надрывно ржали умирающие кони, голосили раненые, призывая своих, ещё кто то бился, вяло, обречённо маша оружием, в центре поля, под стягом с изображением хищной птицы с медвежьей головой, недвижимо, твёрдо стояли всадники. Это было их поле.
– Швабов больше нет, Вишена, – сказал Эйнар, ощупывая плечо. – Мы их уничтожили.
– А Стовов? – Вишена замотал головой, стараясь разогнать гудящую боль в затылке.
– Люди Стовова нас не трогали. Правда, пока это выяснилось, я слегка приложил пару его воев. И они меня. Думали, что я шваб, – ответил Эйнар. – Я видел в сече и Гуттбранна с дружиной. Они сразу пошли в самую гущу и подсекли стяг швабского кёнига. Клянусь Фрейром, это было хорошо. А Ингвар и Хринг – настоящие берсерки. Жаль, что изменники и связались с Гуттбранном. Жаль.
– Швабы! Швабы! – невдалеке вдруг яростно закричал один из дозорных.
– Да нет, это бурундеи, подожди, – унял его другой стреблянин. – Может, они знают, где Претич и Оря.
– Смотри ка, Вишена, это наш чудин с Кудином. – Эйнар поднялся навстречу Искусеви и бурундеину, пробирающимся к ним через распластанных стреблян. – Эй, не думал, что вы живы. Хвала Одину.
Искусеви, осунувшийся, изодранный, в пыли и грязи, с изрубленным круглым щитом в одной руке и обломком меча в другой, остановился, расширяя глаза и вперившись в Вишену:
– Так по тебе же прошлась вся рать Стовова! И ты тут вот так сидишь и хлещешь брагу?
– Не понял, – подбоченился варяг. – Ты что, не рад этому?
– Так. А ты спрашивал. Это вот и есть – берсерк. Воин, которого хранят боги. Когда вернусь в Страйборг, убью на охоте самого большого оленя и отнесу Одину. – Искусеви хотел ещё что то сказать, но Семик перебил его; бурундеин был в новой кольчуге, явно швабской выделки, и поверх неё блестела бляха Швибы – Ярило с лучами в виде змеи:
– Швиба умер. Теперь я тут вирник Водополка Тёмного. Варяги, Рагдай призывает вас к себе. Он тут шагах в двухстах под охраной всех моих людей. Идите с нами. Нужно свершить то, что завещано Матерью Матерей.
– А где Оря и Претич, бурундеин? Скажи, где они и кто победил, во имя всех богов, – вмешался стреблянин, в котором Вишена узнал того, что пел на заре, первый заметил журавлиную стаю.
– Мы победили, – коротко ответил Кудин, отчего то поднёс к глазам бляху Швибы, рассматривая, и добавил: – Оря ведёт ваши семьи вдоль Крапа в Спирк. Он ещё ничего не знает. А Претич там, на поле. И волхи ваши там. Увещевают Стовова не идти теперь на Буйце и Просунь. Теперь, когда стребляне так ослаблены.
– А Стовов? – сдавленно спросил стреблянин.
– Не знаю. Сказал, чтоб пленных не брать и стреблянам обид не чинить. – Кудин бережно уложил бляху обратно на кольчужную грудь. – Все. Вам теперь или платить ему виру и жить под его рукой, или всем умереть. Варяги, ступайте за мной. – Он повернулся и, отбросив чью то руку, непроизвольно вцепившуюся в подол его плаща, пошёл.
– Пошли, Вишена. У нас ещё много работы. – Эйнар подобрал и сунул за пояс меч, повертел, пообобрав, толстенную острогу, закинул её на шею, свесив по бокам руки. – Давай.
– Что «давай»? Может, я ходить не могу. – Вишена поднялся, недовольно кряхтя, присвистнул, обнаружив, что его кожаный панцирь весь иссечён, как чучело для метания топора, и, пошатываясь, побрёл за Эйнаром.
Они некоторое время шли среди увядающего папоротника, зарослей крапивы и гигантского репья.
То и дело им попадались мертвецы, отметившие свой путь из сечи обильными бурыми пятнами на листьях. И швабы и стребляне.
Один из швабов, рослый, рыжеволосый, лежал, будто спал, обхватив руками муравейник, а муравьи, уже уснувшие, не вышли за огромной добычей.
Лисица осторожно обошла идущих стороной, таща в зубах что то сизое, капающее.
– Кто здесь? – Из качнувшегося папоротника поднялись фигуры в шипастых шапках, с луками наготове.
– Это я, Кудин. – Новый вирник поравнялся со сторожей. – Ну как? Спокойно?
– Да. Подстрелили, правда, тут одного шваба. Вон он валяется. Да медведь прошёл стороной, – ответил один из бурундеев. – Ещё Коин пошёл искать брата. Пока не вернулся.
Рагдай встретил их сидя на брошенном на землю седле; обмотанная берестой рука на груди, бледное, почти белое лицо, запавшие, но не утратившие блеска глаза.
Десяток тел рядом, укрытых попонами и шкурами.
Четверо дружинников, всухомятку жующих овсяные лепёшки с солониной, несколько лошадей, груда захваченного тусклого оружия, подвязанный к хвосту одного из коней швабский стяг с изображением вздыбленного медведя, держащего в лапах франциску.
– Пока мы не достигли Медведь горы, вы ещё служите мне, варяги. Именно так клялись вы на своих мечах. – Рагдай держал в руках куллат, перемигивающийся красными огоньками; остальные вещи Матери Матерей лежали рядком возле его ног.
– Да, это так, кудесник, клянусь Одином, – ответил Вишена, а Эйнар кивнул, соглашаясь.
– Куллат говорит, что к Медведь горе приближаются чужие. Они могут помешать, исполнить волю Матери Матерей. Нужно торопиться, но клянусь небом, я сам не могу ступить и шагу, – сказал Рагдай, испытывающе вглядываясь в варягов. – С вами пойдёт Кудин с воями и проследит, чтоб потом донести Водополку, что дело Швибы свершено и вирник не умер впустую и что не он, так его люди до конца сопровождали меня.
– Такова воля Водополка Тёмного. Варяги сделают дело или умрут, – чинно сказал Кудин и сдвинул брови точь в точь, как это делал Швиба.
– Мы сделаем это, бурундеин. Но не потому, что ты грохочешь, а потому, что мы служим кудеснику и он заплатил нам золотом, – пожал плечами Эйнар, даже не глядя в сторону багровеющего вирника, а Вишена прибавил: – Мы готовы идти, Рагдай, да залечат боги твои раны. А где Верник? Он пойдёт с нами?
– Верник погиб ещё утром, – ответил Рагдай, и стали видны морщины на его лбу. – Мы не нашли его тела. Да успокоят боги его душу и плоть. – Он осторожно сложил в плотную кожаную суму вещи Матери Матерей и протянул Вишене куллат. – Вот, смотри, эта цепочка огней, мерцающая под паутиной, это чужие. Это как птичий взгляд с высоты. Вот тут, наверное, Медведь гора, а тут мы. От нас до Медведь горы около полудня пути, а чужие сейчас несколько дальше. Они идут от Волотова болота и ещё не пересекли Крап. Когда достигнете горы, вызовите Крепа троекратным криком сойки и, после того как он выйдет к вам и вынесет наружу писания и мои травы, исполните своё дело. Ступайте, да хранят вас все боги мира – верхнего, среднего и нижнего.
Вишена повертел в руках светящийся куллат, положил его к другим вещам и покосился на Кудина:
– Лошадей дашь, бурундеин?
– Одну на двоих. Чтоб в случае чего далеко не ушли, – проворчал Кудин, маша рукой своим воинам. – Важда, Шерпень, пойдёте со мной. И возьмите под себя коней посвежее. Вон тех, гнедых.
Лес был неспокоен, напряжён. При полном, удушающе влажном безветрии листья желтели и опадали в одно мгновение, рывками неслись, едва касаясь травы, и вдруг исчезали в ней, словно прибитые дождём. Старая кора, вспучиваясь, кусками отваливалась от стволов. Черепками хрустела под копытами хрипящих лошадей.
Сверху, безо всякой причины, сыпались сухие ветки, ели сбрасывали хвою, стоило только задеть их лапы, а перезревшие орехи лопались непрерывной чередой, со звуком распёртой клиньями, бесконечной дубовой колоды.
Тревожное тявканье лисиц, мявканье рыси, квохтанье куропаток, порыкивание медведя, скулёж волков, голоса всего этого невидимого зверья, судя по вздыбленным гривам лошадей находящегося чрезвычайно близко, витали и перекликались безмерно длинным эхом, как если бы лес вокруг делился множеством извилистых каменных стен.
А может, всё это только казалось пятерым всадникам, жмущим обереги и бубнящим заклинания от нечисти.
Когда отряд въехал в чистый сосновый лес и среди засиневших сумерек впереди возникли очертания Медведь горы, Вишена остановил коня, кивнул сидящему за спиной Эйнару, чтобы тот спешился.
Кудин с воями остановился чуть поодаль, подозрительно следя за действиями варягов:
– Чего встали?
– Дальше пойдём так, – ответил Вишена, укрепляя суму с попискивающим куллатом к луке седла и успокаивающе хлопая коня по взмыленному боку.
– Ну ну… – Кудин двинулся следом, всё более и более отставая; в том месте, где сосны заметно редели и начинался подъём к горе, он уже был в трёх десятках шагов позади. – Всё. Дальше идите одни. Но знайте: мы следим за каждым вашим шагом. У нас тугие луки и быстрые кони. Мы не промахнёмся и не отстанем!
– Видимо, тот шваб здорово стукнул его по голове дубиной, – хмуро сказал Эйнар, оглядывая каменные нагромождения на вершине горы. – Несёт какую то бессмыслицу. Ну что, пойдём вон до тех камней?
– Да. Потом колем животину ножом побольнее и пускаем наверх, – поёживаясь, ответил Вишена, внимательно оглядываясь по сторонам. – Знаешь, у меня такое чувство, что на нас со всех сторон глазеют. И холодно как то. Пробирает до костей. Клянусь Одином, нужно проделать всё это побыстрее. Давай пой сойкой.
Эйнар приложил ладони ко рту и трижды издал нечто напоминающее клёкот подстреленного гуся.
Вишена, несмотря на странную боль в горле, весело рассмеялся.
Глухо из за камней залаяла собака.
– Люток тебя признал, несмотря на звуки, леденящие кровь. – Вишена утёр грязным рукавом выступившую от смеха слезу и, надсаживаясь, прокричал: – Эй, Креп, выходи! Это мы, Вишена и Эйнар. Рагдай ранен в битве и просит тебя выйти с писаниями и его травой. Эти, позади нас, бурундеи, свои. Выходи!
– А почему вы не крикнули условленным криком? Не выйду, – донеслось в ответ.
– Считай, что мы три раза крикнули сойкой, дурная твоя голова! – снова крикнул Вишена, ехидно косясь на Эйнара, тоже неожиданно развеселившегося.
– Ладно, раз вы знаете, что кричать, а боги просто не дали вам умения, я выйду, – ответил Креп, а собачий лай стих.
Через некоторое время, за которое сумерки окончательно овладели лесом, среди камней показался Креп и семенящий рядом Люток. Они возникли неожиданно близко, видимо из тайного хода. Креп был в кольчужной рубахе до колен, увешанный связками кореньев, мешочков. Он волок на плечах две неподъёмные на вид перемётные сумы, и ещё одна такая сума была навьючена на собаку.
– Хвала Фрейру. Мы думали, ты уселся там за вечернюю трапезу, – встретил его Вишена, разводя руки в недоумении от пристального, недоверчивого взгляда. – Да мы это, мы. Креп, спрячь свой нож.
– Скажи слова: Генна, Уэлла, Штодита, Вимзла, – остановившись в десяти шагах от варягов, потребовал Креп, следя за реакцией собаки, принюхивавшейся к пришедшим.
– Генна, Уэлла, Штодита, Вимзла, разрази тебя гром! – пролаял Вишена и досадливо плюнул под ноги. – Совсем ты тут одичал.
– Да насмотрелся я тут на оборотней. Даже Рагдай два раза являлся, – несколько смущённо сказал Креп и приблизился.
Люток, радостно вильнув хвостом, поднялся на задние лапы и, упёршись передними Эйнару в грудь, попытался лизнуть в лицо.
– Эй, эй, прочь! – Эйнар едва не упал. – Мы пришли по велению Рагдая, чтоб пустить этого коня с вещами Матери Матерей на вершину холма. Ты иди к бурундеям и жди нас там.
– А где Верник и чудин? – спросил Креп, пихая ногой пса, опять лезущего к Эйнару.
– Верник погиб в сече со швабами. Да примет его Один в свои сады, – ответил Вишена. – А Искусеви остался с Рагдаем. Всё. Ступай.
– Да хранят вас боги. – Креп тяжёлой походкой двинулся к бурундеям, Люток, покружив вокруг варягов и ненавистно потрепав клыками бьющую по бокам суму, последовал за ним.
Волоча за повод упирающегося коня, варяги дошли до россыпи валунов. Миновав её, Вишена оглянулся; камни скрыли их от бдительных взоров бурундеев.
– Слушай, Эйнар, может, взглянем напоследок на эти диковины? Уж больно они интересные. А?
– Да ты что! Ополоумел? Ну их. Не ровён час, вызовем каких нибудь троллей. – Эйнар замахал руками, в ужасе округляя глаза. – Ты уже едва не утопил нас на Вожне этим штраром. Не глупи.
Но Вишена, отчаянно тряхнув головой, распутал ремень сумы и извлёк оттуда куллат, пригляделся к десятку точек, приблизившихся почти к центру штрихов паутинок, и положил его у своих ног:
– Это ясно. Скороходы нам ни к чему сейчас. – Он осторожно вынул и положил на траву магический длен, достал и поднёс к глазам два прозрачных флакона с живой и мёртвой водой. – Интересно, как это действует? На чем бы попробовать? Только какая из них какая?
– Тролль тебя раздери! – отчаянно крикнул Эйнар, видя, что Вишена, задумчиво ухмыльнувшись, суёт воду за пазуху и проталкивает её ближе к поясу. – Делай что хочешь. Только знай, ты клятвопреступник и безмозглое бревно. – Эйнар утомлённо опустился на корточки и выглянул в сторону леса. – Вон, бурундеи уже идут сюда. Трусливо, но идут. Клянусь Одином, тебя покарают боги, Вишена.
– Ну и ладно. Вот, вот он. – Вишена с восхищением начал рассматривать штрар, всем телом ощущая великую силу, заключенную в этом, несоизмеримо маленьком и лёгком предмете. – Вот, вот этот бугорок я тогда случайно зацепил. – Он сумасшедшими глазами уставился на Эйнара. – Это меч богов, Эйнар. С этим и самому можно стать богом! Можно встать одному против любого войска, против любой дружины и победить! Меня вскормила стреблянская мать, меня три раза продавали на рынках Фракии и Миклгарда, меня взяли даны с римской галеры, я вплавь пересёк фиорд Тристрама и добрался до Страйборга, и всегда боги хранили меня. А теперь они дают мне в руки великую победу, вечную победу! Будь со мной, Эйнар!
– Сначала убей меня, стреблянин, – глухо ответил Эйнар, закрывая рукой глаза и отворачиваясь. – Ты не викинг. Викинг никогда не возьмет себе чужой меч, не сломав его в битве. Даже если это меч Одина.
Вишена застыл, как стоял, вытянув перед собой штрар. Лёд и пламя сменялись в его глазах, восторг и боль, сталь и снег. Наконец он выдохнул:
– Если сейчас меня призовёт Один и спросит, что для меня более ценно, этот меч или ты, я отвечу: Эйнар и моё слово, слово викинга. Но хоть один раз я… – Он стиснул штрар в ладонях; штрар стал тёплым, едва заметно завибрировал, голубые пульсирующие всполохи полетели вверх.
Через мгновение камни на вершине холма треснули и раскололись, фонтанчиками брызнул расплавленный гранит.
Повторяя, вторя движению штрара в руках варяга, округа ожила падающими деревьями, вспыхнувшей листвой, лопающимися валунами и мерцающим воздухом.
Вишена с нечеловеческим хохотом взрезал холм у своих ног и, задрав штрар вверх, вызвал в облаках разряды молний.
Хлынул и моментально прекратился серый дождь, осыпались каменные осколки, смолк истошный вопль залёгших в траву бурундеев, и Вишена решил было уложить штрар рядом с другими диковинами, как холм дрогнул. Сам по себе. Он как то неуловимо переменился, исказился в очертаниях.
Воздух над головами варягов распался надвое, обдав лица запредельным жаром, вдавил уши сухим громом.
– Это как тогда ночью, в Урочище Стуга! – вжимаясь в камни, крикнул Вишена. – Бежим, Эйнар!
Перепрыгнув через дымящийся, воняющий горелым мясом труп мгновенно издохшего коня, они кубарем скатились в неглубокую ложбинку, ужами выползли и, пригибаясь, засеменили между валунами, едва удерживая равновесие на сырой траве и предательски покатых камнях.
За их спинами уже вспучились, распались в грохоте огненного шара те камни, за которыми они только что укрывались, ложбинка залилась жидким пламенем.
Холм ожил, задвигался тенями, проблесками, лязгом и скрежетом, словно с высоты сыпали гвозди на черепичную крышу и растирали их по ней.

 

Лес запылал сразу в нескольких местах, начал валиться перезрелым жнивьём под ударами невидимой косы. Что то во множестве заметалось в нём вперемешку с огненными шарами и сплошными полосами фиолетового огня, хаотично снующими между стремительно двигающимися тенями.
Земля вздрагивала, шаталась, тяжело вздыхала и горела, горела.
Отбросив тут же исчезнувший в пламени штрар, Вишена спиной ощутил, как нечто громадное двинулось за ним следом, как оно раскинуло руки, накрывая окружающий лес, и как от этого движения сотряслось небо.
Он ещё некоторое время бежал, непроизвольно уворачиваясь от вееров огненных нитей, перепрыгивая через лужицы, вскипающие под самыми стопами, оглохший, почти ослепший, бессильный от страха и всесильный в отчаянии.
Он оскаленным ртом ловил тяжёлый, раскаленный воздух, смердящий горелым металлом, до краёв заполненный жирным пеплом.
Он рухнул лицом в замшелую кочку, закрыв затылок ободранными пальцами, словно они могли защитить его от падающего неба.
Он ещё почувствовал, как рядом упал Эйнар и гулкая громада прошла над ними в сторону Волотова болота.
Им не дано было видеть, как за болотом возникает вполнеба стена, сотканная из молний, как растут там и опадают диковинные огненные соцветия, падают и взлетают звёзды, оставляя дымные хвосты, и сам Звенящий холм поднимается и исчезает в небесах ослепительным сгустком, с грохотом и рёвом.

Глава 18. Возвращение

Шёл снег.
Первый снег.
Его крупные снежинки, рождённые в ледяном поднебесье, переливались под солнцем радостными искрами.
И только над самой землей они, овеянные её теплым ещё дыханием, подтаивали и утрачивали блеск, подвижность, падая уже водянистой кашицей.
Снежная туча была далеко, за Спирком, а тут, над Вожной, над холмом Стовграда, небо было васильковым, ровным, высоким. Над Мостом Русалок стояла радуга.
Снежная радуга.
Она то почти исчезала, то возникала нереально яркими мазками.
Иногда она повторяла себя вдоль Стохода, повинуясь ветру и солнцу.
Стовград, наполненный людом, дымил многочисленными кострами, перекликался, пел, стучал топорами.
Стребляне Дорогобужа, Буйце, Меженца, Старослава, Просуни, Изяславья, челядь и вои Стовова, всадники Водополка Тёмного, вернувшиеся с Мечеком, варяги, послы Ятвяги Полоцкого, волхи из Куяба, купцы были тут.
Отдымили погребальные костры, подняв к небу павших в сече, и на их месте всем миром был насыпан курган.
Перегруженные плоты унесли по течению поклёванные падальщиками тела швабов.
Тёмная Земля шумно отгуляла победу, отмачивая свои раны заговорёнными снадобьями и вознося здравицы богам.
Двое стреблян в запахнутых от холода зипунах и сдвинутых на затылки меховых шапках сидели у тына, недалеко от воротной башни и подставляли под снег грубые, потрескавшиеся ладони.
Тот, что неотрывно глядел на простор за Вожной, хрипло заговорил:
– Да, Хилок, ну и дела творятся ныне в Тёмной Земле. Прямо как в сказании о скидийском князе и его сыновьях. А что, ты ходил к кургану?
– Да, мне дед наказал. Сходил я с братьями, бросил несколько корзин, – ответил Хилок. – Дед сказал, что на его памяти это единственный курган в этих местах. Их давно уже не насыпали над погребальными кострами. Жаль, не довелось мне повидать этого погребения. Нужно было охранять скарб в Спирке. Как это было, Прашник?
– Ты слышал, наверное, о волхе Рагдае?
– Да, это тот, что жил на том месте, где сейчас курган. Я поднимался однажды на его Медведь гору, когда охотился в тех местах. Тогда мы с братом не успели найти обратную тропу в Просунь и заночевали там.
– Так вот, Рагдай призвал волхов и сказал, что сеча была под оком богов и боги участвовали в ней. Хотя это было и так ясно, клянусь Матерью Рысью. Иначе откуда на нас свалились швабы. И почему потом два дня горело небо и отчего высохло Волотово болото. Нет, конечно, боги только и могли повалить весь лес от Просуни до Спирка и стереть Медведь гору. – Прашник покосился в сторону воротной башни, откуда вышло несколько варягов, сопровождающих воз, направлявшийся к реке, вниз по склону, к тому месту, где варяжская ладья грузилась перед отплытием. – Рагдай сказал, что все павшие должны быть похоронены по древнему обычаю, в кургане. И волхи согласились с ним.
Стреблян Просуни, Дорогобужа, Буйце, Меженца, Старослава, Изяславья, бурундеев с их вирником Швибой, челядинов и воев Стовова положили всех вместе, но каждого со своими родовыми стягами, внутри редкого и невысокого тына в виде ладьи. Туда положили и боевых коней, и все оружие, и ещё много оружия, добытого в сече. Положили еды и питья, сколько могли, украсили их, чтоб предстали они перед богами достойно. Бабы пели, плакали, плели венки и косы из увядших цветов, и многие из них по своему желанию ушли за мужчинами. И многие рабы ушли за ними. Говорят, что, когда занялся огонь, глаза Перуна в Дорогобуже сделались мокрыми, а кровь приношений у его ног запеклась. Костёр горел две ночи, и я сам видел, как иногда вставали воины из огня, поднимая оружие, будто крича нам что то. А все пели. И Претич, и Оря, и Стовов со своим варягом были там. И там Претич с Орей клялись в вечном мире, порешив, что Оря сядет в Дорогобуже, а Претич с братьями поставит град на Стоходе у Лисьего брода. Стовову было решено отдать богатую виру и идти с ним следующим берзозолем на Полтеск, против Ятвяги, а Стовов сказал, что, имея такой союз и если стребляне замирят его с Водополком Тёмным, то он после погрома Ятвяги сможет идти на Царьград. Он отпустил бурундеина Кудина и Мечека, пришедшего с всадниками, с этим словом и богатыми дарами Водополку, обещая не позднее просинца выступить против дедичей. Не знаю, правда это или нет. Стовов хитрый. Теперь его Часлав останется княжить в Стовграде. – Стреблянин ткнул пальцем себе за спину, туда, где за частоколом визжал поросенок, тявкали собаки и тюкали топоры. – Город обстраивают. Все на нашей землице и у нашей реки. От него любого зла ждать можно, особенно когда бурундеи ушли к себе в Игочев. Я помню, когда ещё старейшиной был волх Отчич, Стовов пришёл к Каменной Ладоге со своими черемисами и осадил её. Потом обещал мир тамошнему старейшине и дары. А когда тот, поверив, отрыл проход, то порезал и полонил всех воев. А волха закопал живьём.
– Да нет, Прашник. Гляди, он отпускает своих варягов, – озадаченно сказал Хилок, указывая на ладью, просевшую под тяжестью добычи; варяги заметно торопились, недовольно стряхивая снег с бород, озадаченно трогая ладонями воду. – Они не останутся зимовать у нас. Они уйдут в Лапландию.
– Все они инородцы, все себе на уме. Своих то они в общем костре не погребли. Отправили на горящих плотах вниз по Вожне, вслед за исклёванными вороньём швабами. – Прашник презрительно повёл плечами. – Люди не рыбы. Их прах должен покоиться в земле, а не в воде.
– Вчера один из них выведывал, не знаю ли я, где двое варягов, что пришли с Рагдаем. Я слышал, эти двое украли у конунга золото. – Мечтательно закатив глаза, Хилок почесал подбородок, засеянный только только начавшей расти бородой. – У них, наверное, много золота. Можно было б выкупить любую невесту хоть в Просуни, хоть в Изяславье породниться со старейшинами. А то и собрать свою дружину. Клянусь Матерью Рысью, если Оря не уменьшит мне закуп для свободы, сбегу в Лапландию, к варягам.
– Не нужно было коня у Столпника красть. Вот и не было б закупа. А теперь вот плати виру. Десятую от гривны. Всё по правде. Тебе ещё сколько?
– Ещё год отрабатывать. Жалко, к сече не поспел. Продал бы какой нибудь меч и отдал виру, – вздохнул Хилок и поднялся. – Ну что, пойдём? Гаша, наверное, заждалась уж. Да и окрошка простыла.
Стребляне побрели к воротной башне, щурясь на припекающее солнце, предобеденно урча животами и оглядываясь на берег и ладью, где среди варягов возникла странная суматоха.
– Воры. Все они воры, клянусь Матерью Рысью, – сказал Прашник, пройдя меж распахнутых воротин и шарахаясь в сторону, уступая дорогу трём дружинникам Стовова, проскакавшим так, будто двоих стреблян не существовало вовсе.
Стовград был полон людом, дымил многочисленными кострами, перекликался, пел, отсыпался в шалашах, стелил еловые крыши над свежими срубами.
Стребляне и черемисы хоть и сидели подчас спина к спине у костровищ, но держались подчёркнуто раздельно.
Когда Хилок и Прашник, окликнутые кем то из родни, остановились у одного из шалашей, из гостевой избы появился Рагдай в сопровождении Искусеви и Крепа. За ним вышел сыто икающий Семик и Ацур.
Семик довольно оглядел двор, заложив руки за голову, сладко потянулся:
– И чего тебе, Рагдай, тут не сидится? Зачем идёшь на зиму глядя в этот Царьград? Клянусь Даждьбогом, не понимаю. Князь к тебе дружен. Желает доверить пестование Часлава. Учение его.
Да куда ты пойдёшь, через семик другой Вожна может стать подо льдом.
– Ничего, в нижнем течении дует степняк. Проскочим до ледостава, – ответил Рагдай, явно чем то озабоченный; он был все ещё бледен, а правая рука держалась тесьмой на уровне груди, хотя глаза, как прежде, были пронзительно сини и тверды. – Куда это Гуттбранн подевался?
– Он, наверное, с дружиной. Готовит ладью к походу, – водя языком за щекой и оттого неимоверно коверкая слова, сказал Ацур.
– Нет, он взял шестерых своих воев и пошёл к Крапу, в сторону кургана, – отрицательно замотал головой Искусеви, ловя на себе недобрый прищур Семика. – Они могут внезапно напасть на Вишену и Эйнара, которые там скрываются до отхода Гуттбранна.
– Кто то видел их в лесу и донёс Гуттбранну. Что вы знаете про это? – Рагдай развернулся к Ацуру и Семику, неожиданно смутившимся под его пристальным взором. – Вы оба знали, где пережидали эти два варяга. И Стовов знал. Где он?
– Князь спит после трапезы, – ответил Семик. – И он повелел никуда тебя не пускать. Если ты вздумаешь сейчас пойти к Журчащему Крапу, мы удержим тебя силой.
– Вот как. Стало быть, и в Царьград мне не дадут уйти. Стовов решил сделать из меня няньку своему чаду? – чрезмерно спокойно, с металлом в голосе спросил кудесник и оглянулся на Крепа, который с независимым видом шёл к лошадям, жующим у коновязи овёс. – Он снова решил нарушить клятвы?
– Схожу за князем. – Семик проворно нырнул обратно в проём двери, а Ацур, заметив, как Креп отвязывает трёх коней и затягивает подпругу, вынул меч. – Стойте на месте. Эй, Мышец, Тороп, Линь! Живо сюда!
Трое дружинников, бросив на полглотке похлёбку, похватали кто острогу, кто меч. Проворно приблизились, уставляя на кудесника блещущие острия.
Рагдай только плечами пожал, заметив, впрочем, что несколько стреблян, побросав работу, но не оставив топоров, начали заинтересованно собираться неподалёку.
Креп был уже в седле, держа другого коня под уздцы.
Стовов появился в дверях сонный, пахнущий медовухой и сеном. Сощурившись на Рагдая, на своих воев и недовольно гудящих стреблян, он обеими руками почесал затылок, потянулся, прокашлявшись, плюнул в землю, хрипло спросил:
– Что тут такое? Кого убили?
– Де нет, князь, не убили. Кудесник хочет ехать, – из за его спины сказал Семик, тыча пальцем в Крепа.
– Ну ну…
Откуда то от скотного двора примчался Люток, сделав несколько широких витков среди напряжённо застывших людей, облаял Стовова, Ацура. Сморщив морду и капая слюной с кинжальных клыков, остановился подле Рагдая.
– Что, Стовов, я теперь твой пленник? – с некоторой весёлостью спросил Рагдай, а Люток вопросительно задрал левое ухо.
– Да нет. Это мои люди что то напутали. – Князь помолчал, наблюдая, как двое стреблян спешно, без сёдел вылетели со двора за подмогой. – Просто будет соколиная охота. И я хотел тебя позабавить.
– Хорошо, раз так. Креп, давай коня, – удовлетворённо кивнул Рагдай, но дружинники угрожающе затупили ему дорогу.
– Вот видишь, Рагдай. Мои вои чего то не понимают, – ухмыльнулся Стовов. – Клянусь Даждьбогом, это не я. – Он засмеялся весело, но недобро. – Ладно. Хочу, чтобы ты ехал с княжичем Чаславом в Царьград и обучил там его греческому, премудростям разным, писанию, кудесам.
– Так ведь ты хотел в следующее лето идти на Царьград вместе с Водополком. Как же ты даёшь своё чадо в залог будущему врагу? – Кудесник изумился настолько, что даже забыл о своём неожиданном пленении.
– А вот… Вот он, князь Стовграда! – Стовов выудил откуда то из за спин Семика и дружинников усталого мальчика, Часлава. – Вот, поедешь с этим кудесником за земли, за моря, в богатый град. Поглядишь. – И, уже обращаясь к Рагдаю, сказал: – Мои мысли – идти на Царьград через три лета, когда ты с княжичем вернёшься. Когда он уже прочно воссядет на коня. Я хочу, чтоб он знал там каждый закуток, каждый ход. Ведь он поведёт воев вместе со мной. Пусть знает, как живёт враг. А что недоглядит он и мои люди, доглядишь ты, кудесник, светлая голова. Клянусь богами, хочу иметь тебя в соратниках, Рагдай.
– Вернее, иметь во мне ведуна и челядина. Ты забираешь мою свободу, хватаешь меня как рабыню в бане, – покачал головой Рагдай и вдруг улыбнулся, увидев, как Часлав выворачивается из под отцовской руки, сосредоточенно и настырно. – Ты когда нибудь наступишь себе на хвост, хитрый лис Стовов. – Наполовину вынутый меч кудесника исчез в ножнах. – Я хотел идти в Царьград. И пойду. А ты, дитё, пойдешь со мной?
Мальчик, застигнутый вопросом за выдиранием из кулака Стовова края своего крошечного пурпурного плаща, неожиданно посерьёзнел и задумался, словно от этого зависела его жизнь. Он потёр кулачком под носом, обвёл светлым взглядом собравшуюся толпу стреблян, полтора десятка дружинников, своих испуганных мамок, упираясь то в оскал пса Лютока, то в глаза Ацура, то в резную фигуру Перуна у надворотной башни.
– Ну, чадо? Поедешь с Рагдаем, Ацуром и челядью, без мамок? – умиляясь и выпуская сына, спросил Стовов, и все утихли, как в ожидании пророчества.
Часлав ещё раз поглядел на Рагдая, на Ацура и, поджав губы, покрутил головой, словно пробуя, крепко ли она сидит на плечах. Потом звонко сказал:
– А мамки противные. Не хочу их. Кудахчут всё и молоком с мёдом опаивают.
Толпа радостно расхохоталась, копья поднялись вверх, мечи, напротив, опали к земле.
– Вот. Он согласен, – невозмутимо заключил князь.
Рагдай только рукой махнул:
– Ладно, хитрец. Будь по твоему. Только со мной пойдёт Креп, чудин твой Семик, Ломонос и те двое варягов, Вишена Стреблянин и Эйнар Рось. А сейчас я должен найти их и упредить Гуттбранна. И клянусь небом, если ты воспрепятствуешь, я буду биться до конца.
Стовов быстро, выразительно взглянул на Ацура, и тот понимающе кивнул, выставляя ладони успокаивающим жестом.
– Рагдай, поклянись всеми богами, что это будет так. – Стовов приблизился к кудеснику, морщась от оглушительного рявканья Лютока.
– Клянусь всеми богами, – ответил Рагдай, а потом добавил: – Только ты дай слово, что не будешь с товаринов, проходящих по Вожне, брать больше четверти гривны с ладьи.
– Хорошо, клянусь своим мечом и милостью Перуна, – торжественно изрёк князь. – А теперь торопись. Гуттбранн скоро будет у кургана и там отыщет твоих варягов. Он убьёт их. Ацур с воями сопроводит тебя. Так. На всякий случай.
– Пошлите кого нибудь в Дорогобуж, вслед гонцам. Скажите Оре, что всё улажено и чтоб не трогался с места, – крикнул Рагдай в толпу стреблян, которые уже начали расходиться к своим делам.
– Всех этих сыроедов надо вытолкать из Стовграда, как только будут закончены срубы, – проворчал себе под нос Стовов, следя за тем, как Рагдай усаживается в седло, как влезают на коней трое дружинников в полном вооружении, а Ацур напоследок пеняет на что то одной из мамок.
Когда уже полетели из под копыт шмотки мокрой глины двора, перемешанные с короткой соломой, князь крикнул Рагдаю:
– А почему не больше четверти гривны с ладьи?
– Потому что тогда из Просуни, как то ночью, стребляне скрытно спустятся на плотах и вырежут да пожгут Стовград. Это их река, – не останавливаясь, крикнул в ответ Рагдай и скрылся за воротами, утягивая за собой цепочку всадников.
– Мудр, однако. – Князь от души пнул здоровенную сонную свинью, плетущуюся к зловонной луже у другого конца избы, и пошёл досыпать.
Солнце застыло в зените.
Небо из василькового стало водянисто голубым, с длинными прядями прозрачных облаков, выползающих с северо запада.
Студёный ветер налетал длинными порывами, ещё не имея сил закрыть лужи ледком, но уже превращая дыхание в пар. Не встречая препятствий, он стремительно пробегал от Волотова болота почти до Моста Русалок, над рядами поваленных с корнем деревьев и прибитой жухлой травой.
Насколько хватало глаз, вывернутые с корнем, кое где сломанные на пень стволы сплошной засекой лежали, как и упали, кронами от единого центра северной оконечности Волотова болота, где до сих пор, даже в столь солнечный день, стояло сияние и клубилось марево.
Над этим опустошением парил сокол, подставляя крылья встречному ветру, обнимая, братаясь с ним, и за то ветер возносил его неподвижный силуэт под самые облака. Несколько тяжёлых воронов завистливо кружили в отдалении, кувыркаясь иногда, борясь с неподвластным им потоком. Они явно хотели достичь сокола, видимо потревожившего их за трапезой над телом лесного зверя, погибшего под рухнувшим лесом.
После того как бешеный галоп, моментально взмыливший лошадей, был прерван сплошной преградой, а двое дружинников вылетели из сёдел, преодолевая невидимую яму, стало ясно, что дальше двигаться можно только пешими.
Оставили одного из воев с лошадьми.
Почувствовав под ногами воду разлившегося Крапа, Ацур взобрался на корневище мощного вяза и, покрутив головой по сторонам, крикнул:
– Я вижу их. До них несколько полётов стрелы.
– Кого ты видишь? – вскинул к нему лицо Рагдай.
– Их. Гуттбранна. Они идут к кургану с лошадьми. Тащат за собой. – Ацур спрыгнул вниз, как большая, тяжёлая кошка. – С лошадьми они движутся как улитки. Клянусь Одином, к кургану мы доберёмся одновременно.
– Их семь?
– Похоже.
Чем ближе становился курган, тем проще было идти.
Обгоревшие стволы почти не имели сучьев, обломанных или сгоревших.
Определив наконец среди луж и грязной жижи старое русло Журчащего Крапа, они двинулись вдоль него.
– Разрази меня молния, если это не похоже на упражнения на брёвнах, – сказал Ацур на краткой остановке после бесчисленных пригибаний, перелезаний, перепрыгиваний; он, как и все, был чёрным от влажного древесного угля, вымокшим, всклокоченным. – Вон, вон, там слабый дым костра. Если б мои воины развели такой пожар на стоянке, пришиб бы!
К костру у Кавыч камня, к двум завёрнутым в шкуры и беспробудно спящим фигурам они выбрались на несколько мгновений раньше, чем зазвякало в отдалении оружие людей Гуттбранна и упряжь его коней.
– Вставайте! – крикнул Искусеви и стянул с Вишены и Эйнара их покрывала, при этом на них рухнул хлипкий навес из еловых веток и травы.
– Кто тут?! – Вишена, ещё слепой ото сна, решительно махнул вокруг себя мечом, с которым спал в обнимку. – Ацур? Рагдай?
– Гуттбранн? – повторяя его изумление, спросил Эйнар, и все обернулись в направлении его взгляда.
Гуттбранн был озадачен. Он остановился со своими воинами в двух десятках шагов от костра, поставив ногу на поваленный ствол, облокотился на обнажённый меч и разочарованно засопел аж на всю пустошь.
– Земля такая большая, Гуттбранн. От края до края и Один, наверное, не окинет взглядом за один раз. Моря, горы, льды, леса, степи. А мы с тобой вечно утыкаемся нос в нос, как две собаки над одной костью. – Вишена уже окончательно проснулся, напялил на голову рогатый швабский шлем с маской и так говорил, с торчащими во все стороны из под обода соломенными кудрями и поблёскивающими из прорезей синими льдинками глаз. – Я знал, что рано или поздно мы встретимся вот так. Без спешки. Один знает, что делает. Но послушай вот что. – Вишена, говорящий теперь по варяжски, кидал слова, словно камни из пращи, произнося окончание каждой фразы чуть громче предыдущей. – Тут собралось много достойных воинов. И Ингвара, и Хрига, и Вольквина, которых ты привёл, я тоже считаю. Ты. Это ты, коварный, бесчестный, виновен во всем. Это ты ударил меня в спину там, в фиорде, после того как не помешал Остару убить нашего конунга Гердрика, хотя и был там вместе со Стремгланном. Стремгланна нет, он кормит собой рыб. Я помог ему в этом. Я помогу и тебе. Давай, пусть спор решит поединок, пусть нас рассудят боги!
– Так ты был тогда в Страйборге, когда Остар убил Гердрика? – удивлённо спросил Гуттбранна один из его соратников.
– Он всё врёт. Он убил Гердрика вместе с Остаром, и потом они поделили его золото, добытое в походе на кельтов, – огрызнулся Гуттбранн. – Пусть лучше скажет, где золото.
– Да вот оно, – ответил за Вишену Эйнар: раскрутил ремень на одном из мешков, лежащих в изголовье, и повалил его. На солнце вывалились чаши, браслета, кольца. – Мы поклялись вернуть это золото Тюре и Хельге, как только Олаф установит в Страйборге порядок. Слушай, Ингвар, присоединяйся к нам. Если ты придёшь в Страйборг с нами, то восстановишь своё имя викинга. И ты, Вольквин, Торн.
Вольквин и Ингвар переглянулись и задумались. Было видно, как проносятся по их лицам волны озарений, сомнений, растерянности и убеждённости.
– Место, дайте нам место. Сейчас я выпущу кишки из этого склавенского недоноска. Иди ко мне, Вишена, чтоб ты сдох! – Лязгая кольчугой и выставляя вырванный у Ингвара щит, Гуттбранн перелез через ствол, на котором стоял, и оказался перед Вишеной.
– На! – Ацур протянул Вишене свой щит, но тот отмахнулся. – Не нужно. В поединке щит только отвлекает.
– Слушай, Рагдай, а варяги то колеблются, – шепнул Рагдаю на ухо Креп. – Может, приколоть этого буяна по быстрому. А там всё и разъяснить.
– Нет. – Рагдай отрицательно мотнул головой. – Всё будет так, как будет, и я уже вижу печать смерти на его лице.
– На чьём лице? – Не дождавшись ответа, Креп посторонился, как и все, освобождая поединщикам пространство.
Ни Гуттбранн, ни Вишена не спешили нападать.
Они двигались в странном танце, плавном, тягучем, топча уголь потухшего костра, словно привыкая к этому месту, поддерживая дистанцию чуть большую, чем требовалось для глубокого выпада. Они сверлили друг друга сощуренными глазами, из которых брызгала ненависть. Острия их мечей, выставленные вперёд, иногда соприкасались, звякая, как бы примериваясь, принюхиваясь.
Наконец Гуттбранн сделал неуловимый мягкий шаг вперёд и ударил, почти без замаха, метя в колено врага.
Вишене потребовалось лишь так же нерезко подставить свой клинок, чтобы отвести удар в сторону.
Затем Гуттбранн с тупым упорством, с нарочитой вялостью ещё два раза повторил эту попытку, но, когда Вишена в очередной раз отвёл удар в сторону, Гуттбранн всем телом подался вперёд и ударил щитом, его плоскостью, умбоном.
Вишена упал и покатился, одновременно вставая, увидев, вернее ощутив кожей, как меч врага вязко вонзился в землю, в оставленную им тень.
Снова оказавшись на ногах, он двумя руками рубанул подставленный щит и начал бить непрерывно, то сверху, то снизу, подсекая.
И каждый отскок оружия был началом замаха и следующего удара.
Гуттбранн едва справлялся с таким напором.
Он явно уступал в подвижности, щит на уставшей руке опускался всё ниже, пока не был брошен.
В его левой руке оказался поясной нож.
Вишена озадаченно застыл, морща брови, чтоб хоть как то помешать струйкам пота со лба заливать глаза.
Гуттбранн осклабился, прорычал что то невнятное и, отбив вниз меч Вишены, широко полоснул ножом.
Лезвие рассекло кожаный панцирь на плече, выцепив из под него лоскуты рубахи и кровяные брызги.
– Проклятье! – Вишена попятился, пробуя руку; рука не слушалась.
– Я убью, убью тебя! – Гуттбранн двинулся вперёд, намереваясь повторить столь удачное сочетание ударов, но ему помешал Ингвар.
– Второй клинок. Нельзя. – Ингвар в три шага оказался рядом с Гуттбранном и древком копья выбил нож, под одобрительные восклицания своих и чужих.
Гуттбранн взвыл, как раненый лось, и бросился было на Ингвара, но крик Вишены заставил его опомниться:
– Эй, ты, рыбья кишка, я тут!
Поединщики снова сошлись, и глядящие на схватку уже не могли увидеть клинков ни на мгновение не останавливающихся мечей.
Только искры и блистающие, свистящие круги.
Они не увидели, отчего улетела далеко в сторону рогатая шапка Вишены и отчего вдруг Гуттбранн застыл, как столб Фрейра, задрав голову в небо.
И только когда Вишена повернулся к врагу спиной, устало воткнув меч в землю, и, пошатываясь, побрёл к куче золота конунга Гердрика, они поняли, что схватка закончена.
А Гуттбранн всё стоял, буравя глазами облака, и кровь тёмными струйками лилась по его груди, огибала наборный пояс, струилась по штанинам и обмоткам поржней, достигала земли, мешаясь с золой сгоревшего леса.
Наконец он рухнул лицом вниз и его кровь из перерубленной ключицы, найдя свободный выход, брызнула маленьким фонтаном и сразу иссякла.
– Он умер как настоящий викинг, не выпустив из рук меча, клянусь Одином, – сказал Ингвар, поворачиваясь к угрюмо стоящим соратникам. – Но при жизни он не был викингом. И я снимаю с себя клятву, ему данную. Да простят меня боги. Я сожалею, что участвовал в заговоре против истинного конунга Страйборга, славного Гердрика. Теперь я буду служить его дочерям. Вернее, той, кого совет рода поставит править Страйборгом. А это будет Хельга. Как родившаяся на год раньше. Клянусь Одином и своим мечом!
– И я клянусь служить Хельге, – отозвался Торн, и его поддержали остальные варяги. – Пусть Вишена поведёт нас в Страйборг и будет нашим конунгом. Мы женим его на Хельге!
– Ну вот, – вздохнул Рагдай, показывая Крепу, чтоб тот помог Эйнару сгрести золото обратно в сумы. – Только что они клялись Хельге и тут же устроили заговор о насильном замужестве. Вишена, нравится тебе Хельга?
Варяг помотал всклокоченной головой:
– Мне нравится её служанка Биргит. А ещё дочь хёвдинга Йерена, Маргит, а ещё…
– Так ты будешь нашим конунгом, Вишена? – нетерпеливо спросил Торн.
– Это должна решать вся дружина. А так я согласен, – ответил Вишена и после недолгого раздумья добавил: – Только без Хельги. А если совет не поставит меня над дружинами Страйборга, я им не отдам золота. Шучу.
– А почему и нет? Клянусь Одином! – пожал плечами Ингвар, но Эйнар крикнул на него злобно:
– Помолчи. Он шутит.
Рагдай тем временем с удивлением наблюдал, как Вишена извлекает из за пояса кожаный мешочек, оттягивает его края вниз, обнажая стеклянное горлышко, осторожно вынимает стеклянную же пробку и прикладывает её к плечу через рассечённый панцирь.
– Это что у тебя, Вишена? Уж не вода ли Матери Матерей?
– Да, вот. Немного осталось живой воды. – Вишена отвернулся, чтоб не видеть негодующих глаз кудесника. – А как, ты думаешь, я восстал из мешка костей после того пожара с привидениями и танцами горных духов? Пока с Эйнаром пробовали, какая из воды какая и сколько нужно, почти все и истратили. То воду в ручье подожгли, то скелет кабана заставили пробежаться. Натерпелись, знаешь, клянусь Фрейром. Раны затягиваются быстро. Только вот на её месте кожа вырастает плотная, как ноготь, но гнётся хорошо. Если б целиком искупаться, можно в битву без панциря идти. Совсем как берсерк из саги о Хаскольде.
– Утомили вы меня, и когда только уйдёте обратно в свой Страйборг. – Рагдай неожиданно улыбнулся, наклонившись к Вишене, тихо спросил: – Пойдёшь со мной в Миклгард, сопровождать княжича Часлава?
– Не ет. Я пойду в Страйборг. Но клянусь Одином, если б меня было двое, я б пошёл и с тобой, колдун, – ответил Вишена, протягивая Рагдаю мешочек с живой водой.
– Я уверен, если б тебя было ещё больше, ты б влез куда только можно. И в Страйборг, и со мной в Миклгард, и со Стововом на дедичей, и с Махмуд бен Джалилем на франков майордома Жура, и с Журом на этого Махмуда бен Джалиля, – развеселился Рагдай и, перешагнув через тело Гуттбранна, пошёл к лошадям.
К Стовграду они возвращались вместе.
Варяги озабоченно переговаривались о ранней зиме, возможных препятствиях у Гетланда, оставшемся в Страйборге Остаре и его сторонниках, которые могут покуситься на золото и руку Хельги.
Рагдай молчал, глядя в гриву коня.
Ацур что то гудел себе под нос, изображая песню.
Солнце, скатившись с зенита, было уже в четверти пути к западу.
Студёный ветер усиливался, готовя, комкая новую снежную тучу.
Не заезжая в Стовград, они спустились к тому месту, где варяжская дружина готовилась к отплытию.
Потрёпанная походами ладья мерно покачивалась на воде, натянув держащие её якорные верёвки, и резная голова оскаленного морского дракона качалась вместе с ней. Ветер упорно толкал её в бок, отрывая от берега.
Варяги встретили прибывших гнетущим молчанием.
Они так и стояли, кто с просмолённой паклей в руках, кто с клетью кудахтающих кур или намотанной на локоть бечевой, пока Ингвар с Эйнаром переносили золото, а Торн волочил по подмостьям тело Гуттбранна.
Наконец к ним на палубу поднялся Ингвар и подбоченясь сказал:
– Гуттбранн обманывал нас. Он был рядом с Гердриком, когда того убил Остар. Он и Остар обвинили в убийстве дочерей славного конунга и наших соратников – Вишену, Эйнара и Свенда. Я сожалею, что мы убили Свенда и помогли Остару завладеть Страйборгом. Теперь Вишена убил Гуттбранна в честном бою и отомстил ему за смерть Гердрика. Он и Эйнар Рось сберегли золото Гердрика. Мы должны пойти в Страйборг и восстановить справедливость во имя Одина. Пусть Вишена Стреблянин будет нашим конунгом. Он берсерк, его хранят боги. Он и нам принесёт удачу!
– Они признают его конунгом? – тихо спросил Креп у Ацура.
– Эти ранрикийцы меняют свои решения, как дети. Не то что люди Халейги, – ответил тот, поворачивая коня к Стовграду. – Или убьют, или признают. Эй, Тороп, Линь, за мной! Нам тут нечего больше делать.
Тем временем через борт ладьи перегнулся Эйнар и махнул рукой Вишене:
– Иди сюда, конунг. Дружина хочет слушать тебя о предстоящем походе на Страйборг.
Вишена облегчённо выдохнул, лицо его разгладилось, а пальцы выпустили на шее янтарный оберег.
– Хвала Одину. – Он обернулся к Рагдаю. – Пожелай мне удачи, колдун. Быть может, встретимся ещё. Храни крепко свою Чёрную книгу и будь счастлив. Прощай, да хранят тебя боги! – Вишена спрыгнул с коня, бросил повод, как бросают сломанный в бою клинок, и, спустившись к воду, взбежал по подмостьям на ладью. – Подбирайте сходни, берите якорь. Мы уходим из Тёмной Земли. Мы идем к родным фиордам. На Страйборг!
– На Страйборг! – загрохотали втягиваемые на палубу сходни. – На Страйборг! – загудел боевой рог голосом дракона. – На Страйборг! – упали вёсла в муть Вожны. – На Страйборг!
Снова пошёл, повалил снег. Теперь он уже не таял у самой земли, а падал на неё властно, густо, быстро устилая её.
Когда варяги удалились настолько, что нельзя было уже различить лиц, от Стовграда, нахлёстывая коня, примчался Искусеви. Он на ходу соскочил на влажную землю берега, не удержавшись упал, вымазанный глиной, со снегом в волосах, вбежал по колено в воду, простирая руки вслед уплывающей ладье.

 

Рагдай двинул коня к нему:
– Ты где пропадал, чудин?
– О боги, я так хотел уйти с ними и замешкался! Будь проклят этот Стовов со своей соколиной охотой! – Искусеви в отчаянии затряс кулаками, замотал головой. – Я так хотел стать викингом, вернуться в Маарахвас с кучей золота и выкупить Эдду!
– Я думаю, они ещё вернутся. Не позже чем в следующее лето. Если Вишену и Эйнара в Страйборге или по дороге туда не убьют. – Рагдай прищурившись глядел вслед ладье, медленно уходящей за поворотом Вожны; конь под ним брезгливо перебирал ногами, стараясь не ступить в ледяную воду.
Искусеви вытирал глаза, Креп тянул стреблянскую песню о Водяном Деде, дальнем пути, заворожённом шлеме и девушке, вечно хранящей молодость.
– Да нет, наверное, не убьют…

 

Эпилог. Отчёт ягда Реста Реццера


ДИСКРЕТОШИФРОГРАММА АМ 354

Командующему 5 м флотом
IV Галактической директории
полковнику
ягду Йоху Апрехуму

Рейдер «Дистерна»
3 иунна 3426 г. от начала Натоотвааля

Ягд полковник!
Довожу до Вашего сведения, что после полной блокировки планеты Зием 03 и гибели двух разведывательных ПЛА «Цонор» на лесистом плато в центре 1 го материка в 45 Кер от места посадки рейдера «Деддер» был обнаружен технический комплекс боевого назначения, не относящийся ни к Галактическому флоту Натоотвааля, ни к вооружённым силам, подчинённым Империи Свертц.
До 30 й декады 3725 г. планета и её спутник были подвергнуты глубокому сканированию, в результате чего было установлено:
1) на планете и спутнике имеется соответственно 33 и 16 технических комплексов неизвестного назначения;
2) они располагаются с равными промежутками по меридиональным направлениям;
3) эти комплексы образуют по две замкнутых линии, сходящиеся на полюсах.
Часть объектов на планете располагается под толщей океана на глубинах до 15 Кер.
Все попытки приблизиться к комплексам с помощью имеющихся технических средств оканчивались неудачей.
Дистанция, на которой наш разведчик уничтожался, зависела от его абсолютной скорости.
Чем выше была скорость разведчика, тем на большем удалении от объекта он уничтожался.
Предельная дистанция сближения составила 35,7 Кер.
Характер воздействия, приводящий к гибели разведчиков, установить не удалось.
При полностью исправных бортовых системах каждый разведчик разрушался полностью в течение 0,5 Детт.
Поэтому было принято решение подвергнуть неизвестные комплексы, расположенные в районе посадки противника, огневому воздействию.
Для этой цели вверенные мне рейдеры «Будрусса» и «Кам Дизани» вошли в атмосферу Зием 03, обстреляли комплексы ядерными зарядами полной мощности.
Однако ни один из зарядов не достиг поверхности, будучи подорванными в атмосфере, после чего были использованы штурмовые штралеры.
Лучи штралеров были поглощены защитным полем комплексов, а сами рейдеры подверглись воздействию, в некоторых пунктах сходному с воздействием аннигиляционных систем Империи Свертц, однако большей частоты и мощности.
Не успев воспользоваться своим аннигиляционным оружием, рейдеры «Будрусса» и «Кам Дизани» потеряли 90 % своего потенциала защитного поля.
В 15.33 они вышли из сектора обстрела комплексов материка 1, продолжая движение по экваториальной орбите.
В 15.50 командир рейдера «Будрусса», капитан ягд Мосрт Рудра сообщил, что подвергся атаке со стороны объектов материка 3, после чего связь прервалась.
В 15.55 зонд слежения НН 303 обнаружил обломки обоих рейдеров, падающих в атмосфере над океаном.
Экипажи воспользоваться спасательными ботами не смогли.
Через посредника мной был послан запрос в Центральный архив Натоотвааля относительно объектов на Зиеме 03, так как бортовой комп не содержал информации о каких либо объектах Империи Свертц на этой планете.
Одновременно проведя исследования частей брони погибшего рейдера «Будрусса», удержавшихся на орбите и подобранных зондами, было установлено, что оплавы металла, возникшие в результате аннигиляционного воздействия неизвестного противника, не соответствуют ни одному из видов аннигиляции флотов, противостоящему или противостоявшему ранее Военно галактическим силам Натоотвааля.
Видя нецелесообразность дальнейших атак неизвестных объектов, оставшиеся четыре рейдера были отведены мной на орбиту спутника, а на Зием 03 была отправлена группа коммандос под командованием лейтенанта ягда Гмеха Сустерха на десантно штурмовом боте «Мон» (всего 8 коммандос и 5 боевых роботов типа «Брестер»).
Бот совершил посадку в 55 Кер от места предполагаемого нахождения противника.
«Деддер» находился на заболоченном участке крупного лесного массива и усиленно охранялся. Видимо, десант был обнаружен в момент прохождения атмосферы.
По информации Сустерха, местное население лесного массива не имело никакого отношения к неизвестным объектам.
Общий уровень цивилизации был оценен в 3 Штреха, род занятий населения 5739, 465, 9946, 47 660.
Этнический состав 2480.
Мозговое сканирование некоторых особей из числа лесных жителей дало основание предполагать, что они предприняли несколько попыток проникнуть в неизвестные объекты, однако системы защиты объектов этому помешали.
После этого ягду Сустерху было дано указание начать агентурную работу и по возможности уничтожать живую силу противника вне «Деддера».
Из Центрального военного архива Натоотвааля была получена предварительная информация о неизвестных объектах на Зиеме 03 и его спутнике.
Данные объекты могли являться частью «Большого кольца» Империи Галамма, распавшейся в результате междуусобной войны задолго до начала Натоотвааля.
Из за большой удалённости от районов существования Империи Галамма Зием 03 мог являться автономной резервной базой флота, предназначенной для дозаправки и ремонта частей флота Галаммы, скрывавшихся от противника в зоне полной разряжённости за пределами системы Всемогущего.
Имея в виду, что флот Галаммы в качестве топлива использовал аналог мегразина, мятежники могли воспользоваться им, чтобы укрыться в зоне полного разряжения.
Поскольку комп инженер «Деддера» Урдем Ракедда длительное время работал техником в Центральном архиве (до своего назначения на рейдер), можно предположить, что мятежники рас полагают данными о наличии на Зиеме 03 горючего и их агентурная работа была направлена на организацию местного населения для оказания технической помощи по проникновению на эти объекты.
Постепенно удалось установить, что защитные системы объектов действуют только в случае приближения к ним высокотехнологичных образований.
В помощь ягду Сустерху было направлено ещё 15 коммандос и 44 боевых робота различных модификаций, блокировавших район посадки «Деддера». После чего активность его экипажа практически свелась к нулю.
Далее предполагалось с помощью частей 45 й штурмовой бригады, прибывшей на 12 боевых судах, произвести десантирование в отдалении от объектов и, подойдя к «Деддеру» по поверхности, уничтожить его.
Однако ягд Сустерх сообщил, что он наблюдает в районе проведения операции проявление посторонних сил, не связанных с деятельностью мятежников или объектов Галаммы.
К моменту сообщения этими силами были выведены из строя комп системы шести боевых роботов, а связь сильно затруднена из за устойчивых помех.
В лесах, охваченных оцеплением, имеют случаи бесследного исчезновения коммандос, странные энергетические образования, устойчивые психопатогенные зоны.

 

Действия этих посторонних сил можно охарактеризовать как целенаправленные и результативные.
Данные проявления тесно увязываются у местного населения с деятельностью мифологических существ. Подробности этой деятельности выяснить не удалось.
К этому времени проявление этих сил начало концентрироваться в районе проведения операции, на что, видимо, обратили внимание и на «Деддере». Члены его экипажа на транспортном боте перебросили в район корабля часть населения горного массива, расположенного в 1040 Кер от места операции.
Видимо, таким образом предполагалось нейтрализовать местное население и вскрыть ближайший к «Деддеру» объект. В 13.42 этот объект неожиданно, без видимых причин активизировался и вступил в противодействие с посторонними силами, экипажами рейдера «Деддер» и линкора «Генбун» и коммандос 45 й штурмовой дивизии.
В результате обмена аннигиляционными зарядами и «Деддер» и «Генбун» были уничтожены, после чего объект самоликвидировался.
При этом с него был запущен летательный аппарат, содержащий, по видимому, весь запас топлива.
Выйдя за пределы атмосферы, он также самоуничтожился.
В 3 ю декаду остатки группы ягда Сустерха были эвакуированы с планеты.
Посчитав, что без рейдера оставшимся мятежникам не удастся покинуть Зием 03, и учитывая риск для военных кораблей при нахождении на орбитах, я отдал приказ о завершении операции «Возмездие» и возвращении вверенных мне сил в систему Голубого Шлейфа.
В исследовательских целях на орбите Зиема 03 было оставлено два зонда типа «Крун 44».
Натоот!

Командир 3 й Галактической директории
капитан коммандор
ягд Рест Реццер


Глоссарий

Авары (др. – рус. обры) – кочевой народ тюркского происхождения, переселившийся в VI веке в Центральную Европу и создавший там государство Аварский каганат (VI–IX вв.).
Ангон – метательное оружие, обычно применялось для того, чтобы замедлить движение противника или вынудить его бросить щит. Это разновидность копья, зубчатый наконечник которого насаживался на очень длинное и тяжёлое древко; при попадании в щит копьё лишало или существенно ограничивало возможность защищаться.
Анты – название славянских племён IV–VII веков, данное византийскими писателями. Археология свидетельствует, что в V–VII веках анты были отдельной этноплеменной группировкой, сформировавшейся в III–IV веках в составе черняховской культуры в условиях контактов славян с ираноязычным населением.
Бармица – элемент шлема в виде кольчужной сетки, обрамляющей шлем по нижнему краю. Закрывала шею, плечи, затылок и боковые стороны головы; в некоторых случаях грудь и нижнюю часть лица, а также лопатки.
Берзозоль – март (когда жгут берёзу на уголь) либо апрель, когда под влиянием солнца начинает появляться в берёзах сладкий сок.
Берсерк (берсеркер) – буквальный перевод: подобный медведю. В древнегерманском и древнескандинавском обществе воин, которого хранят боги, посвятивший свою жизнь служению Одину. Перед битвой берсерки приводили себя в ярость и исступление. В сражении были неистовы, отличались большой силой, быстрой реакцией, нечувствительностью к боли.
Валькирия (др. – исл. – «выбирающая убитых») – в скандинавской мифологии – дочь славного воина или конунга, которая реет на крылатом коне над полем битвы и подбирает павших воинов. Погибшие отправляются в небесный чертог – Валгаллу.
Варьга – варега, варежка.
Велес, Волос (др. – рус. Велесъ, Волосъ) – божество в древнерусском языческом пантеоне: «скотий бог», покровитель поэзии и животноводства.
Викинг – житель вика, вооружённого посёлка людей, живущих за счёт торговли, грабежа и охоты, в отличие от хёвдингов, людей, живущих за счёт ремесла и сельского хозяйства. В дружины викингов принимались все желающие, в том числе иностранцы и преступники.
Вира – древнерусская и древнескандинавская мера наказания за убийство или другое преступление, выражавшаяся во взыскании с виновника денежного или вещевого возмещения. Другое значение: налоговая выплата деньгами или вещами.
Вирник – в древнерусском праве исполнитель решений княжеского суда, взыскивавший виру.
Водопол (День водяного) – пробуждение водяных и русалок после зимнего сна, начало ледохода и разлива рек.
Воевода – военачальник, «предводитель войска», нередко совмещавший административную и военную функции. У древних славян утвердился обычай во время племенного веча выбирать воевод.
Вои – воины; вой – воин.
Волх – кудесник, колдун, маг, чародей, языческий жрец у древних славян (на Руси также: волхв).
Гардарика («Страна городов») – древнее скандинавское название территории, лежащей на юго западе от Балтийского моря. В скандинавских сагах Holmgar;r (Великий Новгород) – столица Гардарики.
Гномы (цверги) – сказочные карлики из германского и скандинавского фольклора. Они бородаты и славятся богатством и мастерством. Считается, что само слово «гном» (видимо, от греческого «знание», лат. – Gnomus) придумал учёный Парацельс в XVI веке. В скандинавской мифологии цверги – нижние, «тёмные» родственники альвов (эльфов), свартальвы.
Гривна – крупный серебряный слиток или брусок, служивший денежной и весовой единицей у древних славян. Мог быть разрезан на более мелкие части, куны и резаны.
Грудень – ноябрь или декабрь; название месяца, когда появляются груды замерзшей, загрубевшей земли. Ночи груденя всегда холодны, что способствует огрублению земли.
Гунны (хунну) – древний кочевой народ, с 220 года до н. э. по II век н. э. населявший степи к северу от Китая, а в последующем, в период Великого переселения народов, создавший в Восточной и Центральной Европе мощное и агрессивное государство, достигшее наибольшего расцвета при правителе Аттиле и некоторое время спустя унаследованное другим кочевым народом – аварами.
Дагобер (Dagobert) I – франкский король (631–638), сын короля Лотаря.
Даждьбог, Дажьбог – один из главных богов в восточнославянской мифологии, бог плодородия и солнечного света.
Даны – древнегерманское племя, населявшее часть нынешней Швеции и Дании, а также часть юго восточного побережья Балтийского моря.
Дедичи – в романе название группы славяно финских племён.
Детинец – славянское название наиболее старой и укреплённой части города или крепости.
Диргем (дирхам, дирхем) – старинная арабская монета.
Дронгейм – ныне город Тронхейм в Центральной Норвегии на берегу Тронхеймского фиорда.
Железное Колесо – большая спиральная галактика Цевочное Колесо в созвездии Большой Медведицы либо один из фрагментов этого созвездия.
Жмудь – русское и польское название одного из древних литовских племён (лит. жемайты или жемайте), а также региона между низовьями Немана и Западной Двины (Самогития, Жемайтия, Нижняя Литва), который составлял часть Ковенской губернии Российской империи.
Закуп – зависимое население в Древней Руси. Как правило, так называли человека, который отрабатывал ссуду, долг (купу). Зависимость устанавливал договор, по которому закуп получал деньги, подлежащие возврату, если он пожелает уйти от хозяина.
Засека – оборонительное сооружение из средних и крупных деревьев, поваленных рядами или крест накрест, вершинами в сторону противника. Ветви деревьев засекались в острые колья.
Земняк, зимник, зимняк – ветер, несущий холод. На северо западе так называют зимний юго восточный или восточный ветер. Зимником называли также фольклорного персонажа: старика небольшого роста, с белыми как снег волосами и длинной седой бородой, с непокрытой головой, босого, в тёплой белой одежде и с железной булавой в руках. Считалось, что, если он выйдет из лесу в деревню, нужно ждать жестокой стужи.
Ирмин – древнегерманское название общего для нескольких племён бога, в качестве которого, как правило, выступает бог войны Тюр (Тор). Созвездие Большой Медведицы называли колесницей Ирмина.
Кельты – близкие по языку и материальной культуре племена индоевропейского происхождения, некогда занимавшие обширную территорию в Западной Европе. В первой половине 1 го тысячелетия до н. э. населяли бассейны Рейна, Сены и Луары и верховья Дуная. Позднее расселились на территории современных стран: Франции, Бельгии и Швейцарии, Германии (юг и запад), Чехии, Австрии, Италии (север), Испании (север и запад), Великобритании, частично Венгрии и Болгарии.
Кер – единица длины, применяемая в астронавигации Натоотвааля в случае, если космический корабль не производит перемещений, связанных с межпространственным скачком.
Кигачи (Кигочи) – название звёзд Пояса Ориона. В южных регионах говорили, что Кигачи ездят впятером по небу на больших колесницах.
Кикимора (кикимара, шишимора, шишимара, суседка, мара) – русский и белорусский женский мифологический персонаж, обитающий в жилище человека, приносящий вред, ущерб и мелкие неприятности хозяйству и людям. Маленькая невидимая женщина (иногда считается женой домового). По ночам беспокоит маленьких детей, путает пряжу (сама любит прясть или плести кружева).
Колосяницы – время, когда начинает колоситься рожь.
Конунг – древнескандинавский термин для обозначения вождя у викингов (людей «вика» – укреплённого посёлка), выполняющий функции военного вождя и главного жреца одновременно.
Кумаха (Комуха) – имя одной из сестриц трясовиц, духов болезней, которые вызывают лихорадку, мучающих людей. По поверьям, живёт в дремучем лесу у болота вместе со своими сёстрами.
Кун, куна, резан – небольшой слиток или кусок серебра определённого веса и размера, полученный путём разрубания серебряной гривны и напоминающий монету без чеканного изображения.
Листопад – октябрь.
Литы – известный по варварским правдам слой полусвободного, отпущенного на свободу населения у германских племён франков и саксов; иногда так же называются (литы, ливы) литовские и латышские племена (жившие в Ливонии).
Лютичи – союз племён, живших в основном между Одером, Балтийским морем и Эльбой.
Ляда – поле, поросшее молодым лесом; место в лесу, заросшее сосной; место вырубки и выжига леса для нужд земледелия (др. – рус. лядина – пустошь, сорняки, густой кустарник).
Маарахвас (народ с земли) – самоназвание эстов. Сохранялось вплоть до XIX века. Маарахвас живут на земле своих предков, которую называют Маавальд (дословно «землевладение»). Слово употреблялось для противопоставления себя горожанам немцам, немецким землевладельцам, священникам и интеллигенции («Они из города – мы с земли»).
Маврикий (Флавий Маврикий Тиберий Август, 539–602) – византийский император в 582–602 годах. С 577 по 582 год был магистром войск Востока, вёл удачные войны в Персии. Тиберий II, умирая, передал ему престол. Маврикий проявлял терпимость в религиозных вопросах, избегал излишеств, но отличался скупостью. Важным нововведением его было объявление греческого официальным языком империи (вместо латыни). На годы его правления пришёлся натиск на Балканский полуостров славян и других варварских племён: пришлось вести упорные войны с внешними врагами. Военные реформы в целом оказались неудачными: экономия средств на содержание армии и попытки внедрить в ней твёрдую дисциплину привели к гибели императора.
Маняк звезда – так назывались падающие звёзды.
Мечник – воин, имеющий кроме всего прочего вооружения меч. Поскольку в VI–VII веках н. э. стоимость меча была очень высокой для обычного ополченца, то определение мечник означало также профессиональных воинов, дружинников князя.
Миклгард, Миклагардр (сканд. Miklagardr) – дословно «Великий город», скандинавское название византийской столицы Константинополя (аналогично русскому: Царьград).
Мокриды (Мокридов день) – по погоде этого дня определяют ход будущей осени. Хороший день предвещает сухую осень; если идёт дождь, то осень будет мокрая и сырая: «Макрина мокра – и осень мокра». Однако осадки сулили хороший урожай на следующий год: «Коли на Макрину дождь, уродится рожь». Эта же примета обещала, что в лесу будет много орехов.
Мурмоны (норвежцы) – «мурманами», «урманами» в Древней и средневековой Руси называли норвежцев, варягов.
Муса бен Назейра (Муса ибн Нусайр, Абу Абд ар Рахман Муса ибн Нусайр ибн Абд ар Рахман ибн Зайд аль Лахми (или аль Бакр), 640 – ок. 716) – государственный деятель Арабского халифата, полководец, покоритель Магриба и Андалусии.
Натоот! – форма приветствия, принятая у военнослужащих Натоотвааля.
Натоотвааль – исторически сложившееся название многотысячелетней войны во Вселенной (точное происхождение названия неизвестно).
Один – верховный бог в германо скандинавской мифологии.
Пересечень – главный город славянского племени уличей. Располагался в южном течении Днепра.
Перун – главный бог, бог громовержец в славянской мифологии, покровитель князя и дружины в древнерусском языческом пантеоне.
Пешцы – пешие воины.
Планида – судьба, доля, участь (обычно о плохой, тяжёлой судьбе). Это слово в значении «судьба» – переосмысление заимствованного в древности и восходящего к греческому языку существительного «планида» (в смысле: «небесное светило», планета). Считается, что новое значение объясняется тем, что по планетам и звёздам астрологи предсказывают судьбу.
Поржни (поршни) – обувь из кожаных лоскутов, напоминающая лапти или сандалии (кожанцы, калиги и др.); делаются из одного лоскута сырой кожи или шкуры (с шерстью); обычно поршни носили летом, налегке, или на покосе. Поржнями называли берестяники, шелюжники (лапти), а также кенги, плетения из суконных покромок.
Правило – разновидность весла, служащего для направления судна в ту или иную сторону.
Ранрики (Ранрикия) – регион, где жило древнегерманское племя ранрикиев (на восточном побережье Осло фьорда), а также область, которой владели рены (нынешний Бохуслен на юго западе Швеции).
Резан – см. Кун, куна, резан.
Рейдер – космический корабль, вооружение и техническое оснащение которого позволяет длительное время действовать в отрыве от своих баз и главных сил, с целью нанесения максимального ущерба военному снабжению противника.
Руны – разновидность письменности, состоящая из символов и напоминающее иероглифическое письмо. Употреблялись у многих народов Азии и Европы. Большинство древних рунических надписей не расшифрованы и не доступны для прочтения. Слово «руны» связано с древнегерманским корнем run («тайна»).
Рюинь – сентябрь, название происходит от рёва осенних ветров и зверей, особенно оленей.
Само (правил в 623–658) – легендарный король первого крупного европейского государства славян на территории современных Чехии и Словакии, Южной Польши и части Венгрии и Австрии.
Сарматы – кочевые скотоводческие ираноязычные племена конца раннего железного века (в VI–IV веках населявшие преимущественно степные районы от Заволжского Подуралья до водораздела Тисы и Дуная).
Свеаланд (Svealand) – историческая область в Швеции, в средней части страны.
Свеи – собирательное название населения Древней Швеции.
Сечень – февраль.
Сирин – тёмная птица, посланница властелина подземного мира. В славянской мифологии – птица с человеческим лицом (от головы до пояса Сирин – женщина дивной красоты), её пение приносит людям забвение и потерю памяти.
Скальд – древнескандинавский поэт певец, непременный участник пиров знати.
Скирда – плотно сложенная масса сена, соломы или снопов, которой придана продолговатая форма, предназначенная для хранения под открытым небом.
Смерд – крестьянин.
Стожарь (Сожар), Стожар, Стожары – созвездие Плеяды (также Утиное Гнездо, Волосожары); созвездие Большой Медведицы.
Сторожа (военный термин) на Руси – конный разведывательный отряд, высылавшийся вперёд во время похода для разведки и перехвата конных разъездов и пеших лазутчиков, или любое другое воинское формирование, несущее караульную или охранную службу.
Стрибог – один из главных языческих богов восточных славян. Обычно его определяют как бога ветра, бурь, непогоды.
Сурож – древнеславянское название города Судак в Крыму.
Суслоны – несколько снопов, поставленных в поле для просушки стоймя, колосьями вверх, и покрытых сверху ещё одним снопом.
Тёмная Земля – территория нынешней Восточной Европы в бассейнах рек Обь, Москва и Волга. Для времени, в котором происходит действие романа, характерна ситуация, когда первая волна переселения славян из Европы уже освоилась на территории, ранее заселённой финно уграми (современные финны и венгры), а вторая волна славян в V веке ещё только осваивалась там. Ещё только оформлялась, Как в плавильном котле, из разных частей славянского мира, финнов, венгров и степных народов, постепенно начинает формироваться человеческая общность, которую в X веке в византийских договорах назовут Русью.
Товарин – купец.
Толмач – переводчик.
Тох – единица длины, применяемая в астронавигации Натоотвааля в случае, если космический корабль производит межпространственный скачок.
Травень – май. Название месяца связано с обильным ростом трав. Считается, что плодородие в этом месяце обеспечивает солнце, благодаря которому травы изобилуют росой.
Требище – жертвенник, место принесения жертв; языческий храм, место языческих обрядов в виде возвышенности, постамента или камня.
Троллеланд – страна троллей.
Тролль (швед. Troll – очарование, колдовство) – сверхъестественное существо из скандинавской мифологии: карлик, великан, ведьма. Тролли часто представляют собой горных духов, связанных с камнем, обычно враждебных человеку («хозяин гор»). Обитают внутри гор или поблизости, где они хранят свои сокровища.
Тролльхьярин – в скандинавской мифологии хозяйка леса.
Утиное Гнездо – так в Древней Руси называли Плеяды. Считалось, что гнездо населено духами, а в последний день новолуния горит ярким огнём и что тогда там бывает праздник. По яркому свету угадывали о погоде всего месяца.
Франциска (лат. francisca) – боевой топор у франков и других германских племён (на длинной рукояти был предназначен для рубки, а на короткой – для метания).
Фрейр – в скандинавской мифологии бог плодородия и растительности, которому подвластны солнечный свет и дожди.
Хёвдинг – племенной вождь у германских и скандинавских народов. Возможная этимология: от слов h;f – главный, глава, голова и ;ing – тинг.
Хорив – по преданиям, один из князей племенного объединения южных славян.
Хорс – в славянской языческой мифологии бог солнца, солнечного, жёлтого света. Считается, что имя Хорс – арийского происхождения и восходит к слову «хоро», «коро» (круг).
Чегир звезда – Венера.
Челядь – слуги.
Червень – июль.
Черемисы (марийцы, мари) – одно из финских племён; среди них обычно упоминаются: мордва, черемиса (марийцы), вотяки (удмурты), зыряне (коми), мещера, мурома.
Чудин – выходец из племени чудь.
Чудь – собирательное древнерусское название финно угорских племён и народов.
Швабы – немцы, говорящие на особом диалекте, считаются потомками слившихся в единое целое алеманнов и свевов.
Шелоник (шалоник, шелонник) – на озере Ильмень (Новгородская область) – юго западный ветер, дующий из устья реки Шелонь.
Штралер – оружие, сочетающее в себе возможность поражения целей с помощью комбинированного воздействия мощных потоков вещества и энергии.
Эльфы (нем. elf – англ. elf) – волшебный народ в германо скандинавском и кельтском фольклоре. Описания эльфов в различных мифологиях различаются, но, как правило, это красивые, светлые существа, духи леса, дружественные человеку. Они постоянные персонажи сказочной и фантастической литературы.
Эмиттеры – защитные устройства в военной технологии Натоотвааля, создающие многокомпонентное защитное поле, в том числе для дезактивации зарядов антиматерии.
Эсты (эсть) – сформировались в Восточной Прибалтике на основе смешения пришедших с востока в 1 м тысячелетии до н. э. финно угорских племён и местного населения. Позднее они вобрали восточно финно угорские, балтские, германские и славянские элементы.
Ягд – приставка к фамилии, обозначающая принадлежность к роду, который жил в системе Метрополии до начала войны, именуемой Натоотвааль, против Империи Свертц.
Ярило, Ярила – Солнце. В другом значении персонаж восточнославянской мифологии, связанный с плодородием, прежде всего весенним, с сексуальной мощью.


Рецензии