Из польской поэзии - Збигнев Херберт

Збигнев Херберт — польский поэт, драматург, эссеист.

Родился: 29 октября 1924 г., Львов, Украина
Умер: 28 июля 1998 г., Варшава, Польша

По отцу — английских и армянских корней (прадед-англичанин приехал во Львов из Вены). Учился во Львове в классической гимназии. В годы немецкой оккупации Львова занимался в подпольном университете, окончил школу подхорунжих, служил в подпольной Армии крайовой, был ранен. После войны учился в Академии художеств и в университетах в Кракове, Торуни, Варшаве. Изучал экономику, право, философию. Получил диплом юриста. Перебивался на различных мелких службах, занимался журналистикой, жил у друзей. С 1955 — член Союза польских писателей. Первые книги стихов - 1956, 1957. В 1958—1960, 1963—1964, 1965—1971,1975—1980, 1986—1992 жил за рубежом (Франция, Великобритания, Италия, ФРГ). В 1990-е годы тяжело болел.

Братья и сестры: Джанусс Херберт
Награды: Иерусалимская премия, Премия Петрарки.

Источник - Википедия



Рапорт из осажденного города


Слишком стар чтоб носить оружие и сражаться как другие —

назначили мне из милости маловажную роль летописца
я записываю — для кого неизвестно — историю осады

я должен быть точен но не знаю когда началось нашествие
двести лет назад в декабре сентябре
может быть вчера на рассвете
все тут больны потерей чувства времени

осталось нам только место привязанность к месту
еще мы удерживаем руины храмов призраки садов и домов
если утратим руины не останется ничего

я пишу как умею в ритме бесконечных недель
понедельник: склады пусты единицей обмена стала крыса
вторник: бургомистра убили какие-то неизвестные
среда: говорят о перемирии противник интернировал послов
мы не знаем их местопребывания то есть места казни
четверг: после бурного собрания большинством голосов отвергли
предложение торговцев пряностями о безоговорочной капитуляции
пятница: начало чумы суббота: покончил самоубийством
N.N. непоколебимый защитник воскресенье: нет воды мы отбили
штурм восточных ворот именуемых Вратами Завета

понимаю это все монотонно никого не взволнует
я избегаю комментариев сдерживаю эмоции пишу о фактах
кажется их только и ценят на зарубежных рынках
но с известной гордостью я хотел бы поведать миру
что мы воспитали благодаря войне новую разновидность детей
наши дети не любят сказок играют только в убийство
наяву и во сне мечтают о супе хлебе и кости
совсем как собаки и кошки

вечерами люблю побродить по границам Города
вдоль рубежей ненадежной нашей свободы
сверху смотрю на гигантский муравейник войск их огни
слушаю стук барабанов варварский визг
поистине непонятно что Город все еще держится

осада длится так долго враги должно быть меняются
ничего у них общего кроме жажды нашей погибели
готы татары шведы войска Императора
полки Преображенья Господня
кто их сочтет
цвет их знамен меняется как лес на горизонте
деликатная птичья желтизна по весне
зелень багрянец зимняя чернь

вечером освободившись от фактов я могу подумать
о давних далеких делах например о наших
союзниках за морем знаю сочувствуют искренне
шлют нам муку и мешки ободренья жир и мудрые советы
даже не знают что нас предали их отцы
наши союзники времен второго Апокалипсиса
сыновья не виноваты заслуживают благодарности
и мы благодарны
они не переживали долгой как вечность осады
те кого коснулось несчастье всегда одиноки
защитники далай-ламы курды афганские горцы

сейчас когда я это пишу сторонники соглашенья
получили некоторый перевес над партией непоколебимых
обычная неустойчивость настроений судьбы еще решаются

все больше могил все меньше защитников
но оборона не сломлена мы будем стоять до конца
и если Город падет и кто-то один уцелеет
он понесет в себе Город по дорогам изгнанья
он будет Город

глядим в лицо огня и голода и смерти
и в худшее из всех — в лицо измены

И только наши сны не покорены



Мать

Упал он с ее коленей как клубок шерсти.
Развивался поспешно и убегал вслепую.
Она держала начало жизни, обвив вокруг пальца,
как тонкое колечко. Уберечь хотела.
А он катился с крутизн и взбирался в гору.
И приходил к ней, запутавшийся, и молчал.
Вовек уж он не вернется на сладкий трон тех коленей.

Вытянутые руки светят во тьме как старый
город.



Фотография

С этим мальчишкой недвижным как стрела Элеата
мальчишкой в высоких травах что общего у меня
кроме даты рожденья и папиллярных линий

снимал мой отец накануне второй персидской войны
судя по листьям и облакам вероятно был август
птицы сверчки звенели запах жатвы богатой

внизу река что на римских картах зовется Гипанис
водораздел и близость грозы склоняли скрыться у греков
приморские их колонии были неподалеку

улыбка мальчишки доверчива ничем не омрачена
он знает лишь тень соломенной шляпы тень сосны тень дома
а если зарево то зарево заката

мой мальчик мой Исаак наклони шею
всего лишь мгновенье боли а потом будешь
чем только хочешь — ласточкой лилией полевою

я должен пролить твою кровь мой мальчик
чтоб ты остался невинным в молнийном свете
уже навек спасен как муха в янтаре
прекрасен как в угле папоротник уцелевший


Пуговицы

                Памяти капитана
                Эдварда Херберта
Лишь пуговицы уцелели
прошли сквозь смерть явили верность
свидетельством о страшном деле
они выходят на поверхность

жизнь убиенных Бог итожит
и смилуется Он над ними
но как их плоть воскреснуть может
коль стала глиной в липкой глине

то облако летит то птица
лист падает росток полез
и в вышних тихо тихо тихо
и мглой дымит смоленский лес

лишь пуговицы уцелели
загробный хор тех что истлели
лишь пуговицы уцелели
от их мундиров и шинелей



Метаморфозы Тита Ливия

Как понимали Ливия мой дед мой прадед
ведь в классической гимназии они его конечно читали
в не очень подходящую пору
когда за окном каштаны — пылкие свечи соцветий —
а все мысли деда и прадеда мчались запыхавшись к Мизе
поющей в саду демонстрируя декольте
и божественные ножки аж до колена
или Габи из венской оперы в локонах как херувим
Габи с курносым носиком и с Моцартом в горле
или в конце концов к Юзе утешительнице огорченных
без красоты без таланта и без особых капризов
а стало быть Ливия читали — о время цветенья —
под запах меланхолии мела нефти которой мыли полы
под портретом императора
ведь был тогда император
а империя как все империи
казалась вечной

Читая историю Города они поддавались иллюзии
что будто бы они римляне или потомки римлян
эти сыновья покоренных сами порабощенные
конечно участвовал в этом и латинист их профессор
чином придворный советник
коллекция античных достоинств под потертой тужуркой
он по Ливию внушал гимназистам презрение к черни
народный бунт — res tam foeda — вызывал у них отвращенье
тогда как завоеванья казались им правомерны
означали просто победу того что лучше сильнее
поэтому их огорчало пораженье при Тразименском озере
преисполняли гордостью подвиги Сципиона
смерть Ганнибала приняли с искренним облегченьем
легко чересчур легко они дали себя вести
через шанцы придаточных предложений
запутанные конструкции которыми управляет причастие
полые реки риторики
засады синтаксиса
— в битву
за не свое дело

Лишь мой отец и я за ним
читали Ливия наперекор Ливию
вникая в то что кроется под фреской
в нас не рождали сочувствия ни театральный жест Сцеволы
ни крик центурионов триумфы полководцев
скорей нас волновали пораженья
самнитов галлов и этрусков
мы перечисляли народы стертые Римом в прах
без почестей похороненные те что для Ливия
не стоили даже морщинки стиля
этих гирпинов апулов луканцев узентинов
а также жителей Тарента Метапонта Локр

Мой отец знал прекрасно и я также знаю
что однажды без всяких небесных знамений
на далеких окраинах
в Паннонии Сараеве или же в Трапезунте
в городе над холодным морем
или в долине Паншир
вспыхнет локальный пожар

и рухнет империя
Источник Иностранная литература ,№8,1998 г


ОТВЕТ


Ночь будет и глубокий снег
тот что шаги приглушит мягко
и тень что очертанья тел
преобразит в две лужи мрака
лежим дыханье затаив
и даже легкий шорох мысли

если не выследят нас волки
и человек в огромной шубе
грозящий скорострельной смертью
надо рвануться и бежать
под залпы как аплодисменты
на тот чужой желанный берег

земля везде одна и та же
как учит мудрость люди всюду
такими же слезами плачут
качают матери детей
луна восходит
и белый дом возводит нам

ночь будет после трудной яви
конспиративная мечта
как хлеба вкус как легкость водки
но выбор оставаться здесь
лишь подтверждают сны о пальмах

сны вдруг прервет приход троих
тех из резины и железа
прочтут твой документ твой страх
прикажут выйти и спуститься
взять не позволят ничего
лишь взгляд привратника печальный

Эллада Рим Средневековье
край кватроченто край Шекспира
а Франция уж та особо
немножко Веймар и Версаль
все-все отчизны наши тащит
один хребет одной земли

но избраннейшая из всех
единственнейшая на свете
лишь здесь где втопчут тебя в землю
где заступом звенящим твердо
выроют яму для мечты
1957


ПОЧЕМУ КЛАССИКИ


1
В четвертой книге "Пелопоннесской войны"
Фукидид повествует о своем неудачном походе

среди длинных речей полководцев
описаний войны чумы
хитросплетенных интриг
дипломатических действий
эпизод этот как иголка
в сене

афинская колония Амфиполь
сдалась осаждавшим спартанцам
поскольку он Фукидид опоздал с подмогой

родному городу он заплатил за это
пожизненным изгнаньем

изгнанники всех времен
знают что это за цена

2
генералы последних войн
если с ними случится такое
скулят на коленях перед судом потомков
доказывают свое геройство
свою невиновность

сваливают на подчиненных
на завистливых сослуживцев
на неблагоприятные ветры

Фукидид говорит лишь
что семь кораблей имел он
что дело было зимой
что он торопился

3
если темой искусства
будет кувшин разбитый

душа разбитая скорбью
скорбящая над собой

то все что от нас останется
будет как плач любовников
в грязном гостиничном номере
когда рассветают обои
1969


ГОСПОДИН КОГИТО ЧИТАЕТ ГАЗЕТУ


На первой странице сообщенье
убито 120 солдат

война идет долго
можно привыкнуть

рядом уголовная хроника
сенсационное преступление
портрет убийцы

глаз Господина Когито
скользит безразлично
по солдатской гекатомбе
чтоб сладострастно углубиться
в уголовный ужас

тридцатилетний крестьянин
в нервной депрессии
убил свою жену
и двоих детей

сообщают подробно
как именно он убил их
положение тел
и другие детали

120 павших
напрасно искать на карте
слишком большая удаленность
скрывает их как джунгли

не потрясают воображенье
слишком их много
цифра ноль на конце
делает их абстракцией

тема для размышлений:
арифметика сострадания
1974


ДУША ГОСПОДИНА КОГИТО


Прежде
как известно
душа выходила из тела
когда остановится сердце

с последним вздохом
удалялась тихо
на пажити неба

душа Господина Когито
ведет себя иначе

покидает тело при жизни
ни словом не простившись

месяцы годы проводит
на других континентах
за границами Господина Когито

трудно узнать ее адрес
вестей от нее не слышно
она избегает контактов
не пишет писем

вернется ли никто не знает
может ушла безвозвратно

Господин Когито борется
с низким чувством зависти

думает о душе хорошо
думает о душе с нежностью

конечно же она должна
обитать и в других телах

душ явно слишком мало
на целое человечество

Господин Когито приемлет жребий
другого выхода нету

даже пытается убеждать себя
- моя душа моя -

думает о душе с сентиментом
думает о душе с нежностью

и когда нежданно
она является обратно
он ее не встречает словами
- хорошо что вернулась

а только смотрит искоса
как перед зеркалом сидя
она расчесывает волосы
спутанные и седые
1984


СМЕРТЬ ЛЬВА


1
Большими скачками
через необъятное поле
под небом нависшим
декабрьской хмурью
от ясной поляны
к темному лесу
убегает Лев

за ним вослед
охотников погоня

большими скачками
со всклокоченной бородою
с лицом вдохновенным
пылая гневом
убегает Лев
к лесу на горизонте

за ним
Господи помилуй

идет облава
остервенело
идет облава
на Льва

впереди
Софья Андреевна
вся мокрая
после попытки утопиться
зовет призывает
- Левочка -
голосом который мог бы
заставить смягчиться и камень

за нею
сыновья дочки
дворня приблуды
городовые попы
эмансипантки
умеренные анархисты
христиане невежды
толстовцы
казаки
и всякая сволочь

бабы пищат
мужики улюлюкают

ад

2
финал
маленькая станция Астапово
как деревянная колотушка
возле железной дороги

милосердный железнодорожник
положил Льва на кровать

теперь он уже в безопасности

над маленькой станцией
зажглись огни истории

Лев закрыл глаза
безразличный к миру

только настырный
поп Пимен
который поклялся
втащить душу Льва
в рай
склоняется над Львом
старается перекричать
хрипящее дыханье
хитро пытает
- А что теперь -
- Надо убегать -
говорит Лев
и повторяет
- Надо убегать

- куда - вопрошает поп
- куда христианская душа

Лев замолчал
схоронился в вечную тень
в вечное молчанье

пророчества никто не понял
как если бы не знали слов Писанья

"восстанет народ на народ
и царство на царство
одни падут от меча
других погонят в неволю
во все народы
ибо то будет время отмщения
да исполнится
все написанное"

вот и приходит время
бегства из дому
блужданья в джунглях
безумного скитанья в море
круженья во мраке
ползанья во прахе

время беглеца и погони

время Великого Зверя
1990


ВЫСОКИЙ ЗАМОК

Лешеку Электоровичу
в знак непоколебимой дружбы
 
1
в награду
экскурсия
к Высокому Замку

прежде
чем мы достигнем подножья
поездка на трамвае

кончерто гроссо
для железа
литого
кованого
нам дарованного

альт рельс
гобои
в густой траве диссонансов

на каждом
повороте
трамвай сгорает
в экстазе

на крыше
комета
фиолетовохвостая

яростный грохот
меди красной
меди охриплой
меди победоносной

отраженный в окнах
утихший
Львов
спокойный
бледный
канделябр слез

2
Высокий Замок
прячет стопы свои стыдливо
под одеяло
из лещины
волчьих ягод крапивы

своднический лесочек

белой
потной блузкой
обнимает
плечо на котором якорь

3
срезаем по диагонали
тропинкой
быстрой как ручей

тут повесили
Юзефа и Теофиля
за то что они слишком пылко
возлюбили свободу

- не раздражает ли вас
что дети кричат
что матери их зовут
что хрипло галдят торговцы

- пусть каждый
делает свое

- нас же
уже скоро
заберут
на вечерних крыльях
абрикосовых
яблочных
с синеватой
каймою
к другому
еще более высокому
замку
1998

Перевод с польского  Владимира Британишского
Иностранная литература ,№7,2001 г



НА ДЛИННЫХ ТОЩИХ ЛУЧАХ
 
 
Господин природы

Никак не удается
его лицо припомнить.

он надо мной возвышался
расставив длинные худые ноги
и я видел
золотую цепочку
сюртук пепельно-серый
и тонкую шею
на которой болтался
неживой галстук

он показал нам впервые
ногу дохлой жабы
которую иглой уколешь
и нога сожмется

он нас познакомил
с помощью золотого бинокля
с интимной жизнью
нашего предка
инфузории-туфельки
он показал нам
темное семя —
спорынья — смотрите

с его ведома
десяти лет от роду
я стал родителем
когда после долгого ожидания
из выдержанного в воде каштана
пробился желтый отросток
и вдруг все запело
по всей округе

на второй год войны
убили господина природы
выродки истории

если он попал на небо

может он ходит сейчас
на длинных тощих лучах
в своих серых носках
с огромной кошелкой
и зеленой коробкой
смешно болтающейся сзади

но если он не попал на небо —

когда на лесной тропинке
я вижу как жук вскарабкаться тщится
на песочный холмик
подхожу ближе
раскланиваюсь
и повторяю:
— день добрый пан профессор
позвольте я помогу вам
и переношу его деликатно
и слежу за ним долго
пока он не исчезнет
в темном профессорском покое
в конце лиственного коридора


Колеблющаяся Нике

Особенно прекрасна Нике
когда колеблется сомневаясь
правая рука как приказ прекрасна
с опорой на воздух
но вздрагивают ее крылья

ведь она видит
как юноша одиноко
идет по длинному следу
боевой колесницы
по серой дороге в сером пейзаже
среди скал с терновником редким

этот юноша скоро погибнет
чаша весов его срока
склоняется резко
долу

так хотелось бы Нике
спуститься
к нему с поцелуем

но она боится
чтобы он который не ведал
восторга ласки
познав ее
может сбежать как иные
с поля этого боя
потому колеблется Нике
и наконец решает
остаться в той позе
какую ей придал ваятель
устыдившись минутного волненья
прекрасно зная
что на рассвете завтра
найдут этого парня
с отверстой грудью
застывшим взглядом
и терпким оболом отчизны
за мертвыми устами


Гадание

Все глубже линии в долине ладони
в ямке где бьется родник рока
вот линия жизни смотрите летит стрелою
кругозор пяти пальцев прояснен потоком
что рвется вперед сметая преграды
и что может быть мощней и великолепней
чем это безудержное стремленье

как бескрыла рядом с ней линия постоянства
как окрик ночи и как река пустыни
начинаясь в песке она в песок уходит
или уходит куда-то глубже под кожу
сквозь ткань мышцы впадает в артерию
чтобы мы встречали ночью наших мертвых
в глубине где пульсирует кровь и память
в штольнях камерах и колодцах
наполненных темными именами

этого бугорка не было — я хорошо помню
там было гнездо чувственности круглое как будто
слеза горячего олова на ладонь упала
я также помню волосы и тень на щеке помню
ломкие пальцы и тяжесть головы во сне
кто гнездо разорил кто насыпал
бугорок бездушия которого не бывало

зачем закрываешь лицо руками
мы же гадаем Кого вопрошаешь


Голый город

Этот город на равнине плоской как лист жести
с увечной рукой собора его указующим когтем
с мостовой цвета внутренностей домами со снятой шкурой
город под прибоем желтой волны солнца
известковой волны месяца
о город что это за город скажите что это за место
под какой звездой при какой дороге

вот люди: их работа на бойне в огромном доме
из кирпича-сырца бетонный пол овеян миазмами крови
и покаянным каноном скотины Есть ли там поэты (поэты молчания)
есть немного войска в предместье оглушительная трещотка казармы
в выходной за мостом в кустарнике на стылом песке
на ржавой траве девчонки принимают солдат
есть еще места для недолгих мечтаний
кино
где на белой стене мечутся потусторонние тени
заведения где блестит алкоголь в тонком стекле или грубом
есть еще наконец голодные псы которые воем
определяют границы городских окраин Аминь

итак вы все еще вопрошаете что это за город
достойный страстного гнева где этот город
на поддержке каких ветров под каким воздушным покровом
живут ли там люди цветом кожи схожие с нами
люди с лицами как у нас или


Размышления о проблеме народа

Исходя из уже привычных проклятий
и таких же любовных признаний
делают часто слишком смелые выводы
в то же время всеобщее чтение в школе
вовсе не должно давать достаточный повод
для убийства
и земля похоже в таком же положении
(ивы песчаный путь пшеничное поле небо
плюс перистые облака)
я хочу наконец увидеть
где конец тому что нам внушили
и где возникают реальные связи
как следствие вживания в историю
не случился ли с нами психический вывих
мы воспринимаем события с доверчивостью истериков
словно мы все еще варварское племя
среди рукотворных озер и электрических дебрей

правду сказать я не знаю
твержу только
о наличии этой связи
ее симптомы побледнение
и резкое побагровение
выкрики взмахи руками
я боюсь все это приводит
к наскоро выкопанной могиле

итак наконец завещаю
чтобы вы все знали:
я участвовал в бунте
но считаю что этот узел кровавый
должен стать последним который
разрубит
тот кто обрящет свободу


Остров

Есть голый остров резная колыбель моря
могилы среди эфира и соли
дымка его стежек стелется в скалах
возносится голос над молчаньем и шумом
У времен года сторон света здесь свой дом
здесь добры тени ночь добра и доброе солнце
океан был бы рад здесь сложить свои кости
усталой рукой небо здесь прибирает листья
Он так хрупок среди разгула стихии
когда ночью в горах бормочут огни человека
а утром еще до вспышки Авроры
пробивается в папоротниках свет родниковый


Ощущение тождества

Если он чувствовал тождество то чаще всего с камнем
с песчаником не очень зыбким стойким и светло-серым
у которого тысяча глаз из кремня
(бессмысленное сравнение камень видит кожей)
если он чувствовал глубокую связь то именно с камнем

это не было вовсе идеей неизменности камня
он был всякий ленивый в блеске солнца занимал свет
как месяц
когда близилась буря мрачнел темнее тучи
потом жадно пил дождем запасенную воду
в сладком уничижении в схватке стихий столкновении
элементов
утрата своей натуры хмельная статичность
были одновременно унизительны и прекрасны

и под конец он трезвел на ветру сухом от молний
стыдливый пот улетающий облак любовного пыла

Пан Когито обдумывает различие между человеческим голосом и
голосом природы

Неутомима оратория галактик

могу все это повторить снова
с пером наследством гуся и Гомера
с уменьшенной копией копья
встану наперекор стихиям

могу все это повторить снова
рука горе уступает
горло слабее родника
перекричать песок невозможно
слюной не свяжешь
метафору ока с солнцем
склонив ухо на камень
из зерен молчания
не смогу смолоть тишину
а ведь я собрал столько слов в одну прямую
что длинней всех линий ладони

и потому она и судьбы длиннее
линии выходящей за пределы
линии расцвета
прямой как отвага линии завершенной
а ведь это была лишь линия горизонта в миниатюре

и дальше струятся молнии цветов oratio трав oratio туч
хор деревьев бормочет скала спокойно пылает
гаснет закат в океане день поглощает ночь и на
изгибе ветров
новый свет настает

и ранняя мгла возвышает острова диск

Перевел Вячеслав КУПРИЯНОВ
«Дети Ра», № 5(67) за 2010 г.
ДЕЛЬФИНЫ И МОРСКИЕ ЛЬВЫ ОЗНАЧАЮТ ДАЛЕКОЕ ПЛАВАНЬЕ
 
Колеблющаяся Нике
Нике прекраснее всего в тот момент
когда колеблется
правая рука прекрасная как приказ
оперлась о воздух
но крылья дрожат
потому что Нике видит
одинокого юношу
бредущего длинной колеей
военной дороги
в серой пыли среди серого пейзажа
скал и редких кустов можжевельника
этот юноша вскоре погибнет
чаша весов на которой лежит его жребий
резко качнулась вниз
к земле
Нике страшно хотелось бы
подойти
и поцеловать его в лоб
но она боится
что юноша не успевший познать
сладость ласки
познавши ее
может быть побежит как другие
во время битвы
Нике поэтому колеблется
и решает в конце концов
остаться в позе
которой ее научили скульпторы
Нике стыдится минутного колебанья
ведь она понимает
что завтра на рассвете
должен лежать этот мальчик
с отверстой грудью
закрытыми глазами
и терпким оболом отчизны
под коченеющим языком
 
Домыслы на тему Вараввы
Что стало с Вараввой? Я спрашивал ничего не известно
Спущенный с цепи он вышел на белую улицу
мог повернуть направо пойти вперед свернуть влево
завертеться от радости или закукарекать
Он Император головы и рук
Наместник своего дыханья
Я спрашиваю поскольку в какой-то мере причастен
Привлеченный толпою перед дворцом Пилата
я кричал как другие отпусти Варавву Варавву
Кричали все если б я один и молчал
все равно бы стало в точности так как стало
А Варавва быть может вернулся в разбойничью шайку
Убивает мгновенно грабит до нитки
Или решил заняться гончарным делом
И руки замаранные преступленьем
очищает божественной глиной
Стал водоносом погонщиком мулов ростовщиком
корабельщиком —
на одном из его кораблей Павел плыл к коринфянам
или — этого тоже мы исключить не можем —
ценимым шпионом на жалованье у римлян
Глядите и удивляйтесь игре судьбы
возможностям шансам улыбкам фортуны
А Назаретянин
остался один
без альтернативы
с крутой
дорожкой
крови
 
 
Курация Дионисия
Камень хорошо сохранился Надпись (на испорченной латыни)
объясняет что Курация Дионисия сорока лет от роду
за собственный счет поставила этот скромный памятник
Одиноко она пирует Бокал застывший в руке
Лицо без улыбки Чересчур тяжелые голуби
Последние годы жизни она провела в Британии
в стенах удерживавшей натиск варваров
крепости от которой остались фундамент и подвалы
Занималась древнейшей профессией женщин
Недолго но искренне жалели о ней солдаты Третьего Легиона
и один пожилой офицер
Велела ваятелям подложить две подушки под локоть
Дельфины и морские львы означают далекое плаванье
хоть ад находился в двух шагах отсюда
Перевел с польского ВЛАДИМИР БРИТАНИШСКИЙ. «Новый Мир», № 3 за 1995 г.

Могущество вкуса


Пани профессору Исидоре Домбской

Это вовсе не требовало большого характера
наш отказ несогласие и упорство
пустъ и была у нас кроха неистребимой отваги
по существу все оказалосъ делом вкуса
                Да вкуса

в котором ткани души сплетения совести

Кто знает когда б искушали нас лучше и красивей
подсылалисъ женщины розовые плоские как облатки
либо немыслимые создания картин Иеронима Босха
но каким был в то время ад
болотистая низина улочка барак убийц
названный дворцом правосудия
самогонный Мефисто в ленинской куртке
слал в страну внучат Авроры
парней с землистыми лицами
слишком уж безобразных красноруких девчат

Естественно их риторика была уж чрезмерно лапотна
(Марк Туллий переворачивался в гробу)
кандалы тавтологии пара понятий как цепи
диалектика живодеров никакой изысканности мышления
предложение лишенное очарования конъюнктива

Отсюда эстетика может сгодиться в жизни
не следует пренебрегать наукой о прекрасном

Посему условимся будем крайне внимательны
к архитектурным формам ритму бубнов и флейт
официальным цветам никчемному ритуалу похорон
Наши глаза и уши отказали в повиновении
властители наших помыслов гордо предпочли изгнание

Это вовсе не требовало большого характера
пусть и была у нас кроха неистребимой отваги
по существу все оказалось делом вкуса
                Да вкуса

велящего выйти морщась процедить едкую фразу
пусть бы за то и легла бесценная капитель тела
                голова



Пан Когито о необходимости точности
1

пана Когито
заботит проблема
из области прикладной математики

трудности с которыми мы сталкиваемся
в простейших арифметических операциях

дети как дети
прибавляют яблоко к яблоку
отнимают зерно от зерна
все сходится
детский сад мира
мерцает покойным теплом

исчислены частицы материи
взвешены небесные тела
и лишь в делах человечьих
царит возмутительная запущенность
отсутствие точных данных
в беспределе истории
бродит призрак
призрак неопределенности

сколько греков пало под Троей
-- не знаем

подать полный список потерь
с обеих сторон
в битве под Гавгамелой
Анцикуртом
Лейпцигом
Кутным

а также счет жертв
белого
красного
коричневого
-- о цвета невинные цвета --
террора

-- не знаем
вправду не знаем

пан Когито
отвергает рассудительные объяснения
что это было давно
ветры смешали пепел
кровь утекла в море

рассудительные объяснения
усиливают беспокойство
пана Когито

ибо
даже происходящее на глазах
неподвластно цифрам
теряет людскую меру

где-то должна быть ошибка
фатальный порок средств
либо дефект памяти


2

несколько простых примеров
из бухгалтеристики жертв

точное число погибших
в авиакатастрофе
установить легко

оно важно для наследников
и поникших
представителей страховых компаний

берем список пассажиров
и экипажа
рядом с именем
ставим крестик

немногим сложнее
в случаях
крушения поездов

нужно сложить обратно
растерзанные тела
чтоб ни одна голова
не оказалась ничейной

во время
стихийных бедствий
счет
уже затруднителен

подсчитываем спасенных
а осталъных
ни живых
ни дефинитивно мертвых
определяем странным именем
пропавших без вести

у них еще естъ шанс
к нам возвратиться
из огня
воды
земных недр

воротятся -- хорошо
не возвратятся -- хуже




3
теперь пан Когито
подбирается
к наиболее зыбкой
степени неопределенности

до чего нелегко выяснить имена
погибших
в борьбе с бесчеловечным режимом

официальные данные
занижают численность
еще раз безжалостно
истребляя павших

а тела
их тела исчезают
в бездонных подвалах
гигантских зданий полиции

оставшиеся свидетели
ослепленные газом
оглушенные залпами
страхом и отчаянием
склонны к преувеличениям

сторонние наблюдатели
подают сомнительный счет
снабженный позорным
словечком «около»

а ведь здесь
так нужна аккуратность
не вольно ошибиться
даже на одного

несмотря ни на что мы
сторожа наших братьев

незнание о погибших
подрывает реальность мира

ввергает в ад кажимостей
дьявольскую сеть диалектики
постулирующей отсутствие разности
между субстанцией и фантомом

потому нам следует знать
счесть точно
называя по именам их
дать в дорогу

в глиняной мисочке
просо мак
костяной гребень
наконечники стрел

перстень верности

амулеты



Эсхатологические предчувствия пана Когито

1

Столько чудес
в жизни пана Когито
поворотов судьбы
озарений и неудач
наверняка вечность
покажется ему горька

без путешествий
друзей
книг

зато
от избытка времени
как хворающий легкими
как император в изгнании

он верно будет мести
большой плац чистилища
либо скучать пред зеркалом
пустой цирюльни
без пера
чернил
пергамента

без воспоминаний детства
всеобщей истории
атласа птиц

подобно другим
он пойдет
на курсы забвенья
земных навыков

вербовочная комиссия
работает с крайним тщанием

искореняет остатки страстей
кандидатов в рай

пан Когито будет сражаться
он оказывает бешеное сопротивление


2

всего легче отдаст свое обоняние
он пользовался им умеренно
ни за что не брал след

так же без сожаления отдаст
вкус пищи
и вкус голода

на стол высокой комиссии
положит лопухи ушей

в прежней жизни
он был меломан тишины

будет лишь
убеждать строгих ангелов
что зрение и осязание
не должны его оставлять

что он ощущает телесно
все земные тернии
щемящую жалость
ласки
пламень
бичи моря

что все еще зрит
сосны на горном склоне
семь фонарей предутренних
камень с синими прожилками

он подвергнется всяческим пыткам
благостным уговорам
но будет стоять до конца
за великолепное чувство боли

и пару поблекших образов
на донце выжженных глаз

3

как знать
может удастся
ему убедить ангелов
что он неспособен
к небесной службе

и позволят ему воротиться
заросшей тропой
на берег белого моря
к гроту начала



Элегия на уход пера чернил лампы

1

И вправду велика и трудно простима моя неверность
ибо даже не помню ни дня ни часа
когда вас оставил друзья детства

прежде обращаюсъ покорно к тебе
перо в деревянной обсадке
покрытой краской либо хрупким лачком

в еврейской лавчонке
-- скрипучие сходни звонок остекленные двери --
я выбирал тебя
цвета лености
и ты вскоре носило
на своем теле
раздумья моих зубов
следы школьных терзаний

серебряное перышко
стебель критического рассудка
посыльный целительного знания
-- что земля кругла
-- что прямы параллели
в ящичке продавца
ты было точно ждавшая меня рыбка
среди стайки рыб
-- меня поразило сколько
ничейных предметов
совершенно немых --
и после
навсегда мое
я клал тебя благоговейно в рот
и долго чувствовал на языке
вкус
щавеля
и луны

чернила
почтенный господин инкост
высокородный
как небо вечера
неспешно сохнущий
раздумчивый
и терпеливый очень
мы превращали тебя
в море Саргассово
топя в мудрых глубинах
промокашки волосы клятвы и мух
толъко б заглушить запах
снисходительного вулкана
зов бездны

кто вас сегодня помнит
возлюбленные друзья
вы отошли тихо
за последний порог времен
кто вспоминает вас благодарно
в эру быстрых глупописок
вожделенных предметов
без прелести имен минувшего

если я говорю о вас
то хотел бы говорить так
как слагают ех voto
на разбитый алтарь

2

Свет моего детства
будь благословенна лампа

в магазинах старья
иногда встречаю
твое поруганное тело

а ведь ты прежде была
сиятельной аллегорией

духом упорно боровшимся
с демонами гнозиса
преданная без остатка

явная
прозрачно проста

в резервуаре
нефтъ -- эликсир пралеса
скользкий уж фитиля
с пламенеющей головой
стройное дамское стеклышко
и серебрённый щит из жести
как Селена полный

твои капризы принцессы
жестокой и прославленной

истерики примадонны
недостаточно вознагражденной

вот
безмятежная ария
медовый свет лета
над отверстьем стекла
ясный локон покоя

и внезапно
черный бас
лет ворон и галок
злословие и проклятья
пророчество гибели
неистовство копоти

как великий драматург ты знала прибои страсти
топъ меланхолии черные башни спеси
эха пожаров радуги беспокойное море
без труда вызывала из ничего
пейзажи покинутый город отраженный в воде
твоему кивку покорно следовали
неистовый принц остров и балкон в Вероне

я был предан тебе
лучистая инициация
инструмент познанья
под молотами ночи

а моя вторая
плоская голова отражаясъ на потолке
глядела полная трепета
словно из ложи ангелов
на театр мира
взвихренный
злой
жестокий

я думал тогда
что перед потопом нужно
спасти вещь
одну
малую
теплую
верную

так чтоб она пребывала дальше
а мы словно в ракушке в ней
3
Я никогда не верил в дух истории
вымышленное чудовище с убийственным лицом
диалектическую бестию на поводке палачей
ни в вас -- четыре всадника апокалипсиса
гунны прогресса скачущие сквозъ земные и небесные степи
на пути истребляя все достойное преклонения древнее и беззащитное

я убил годы чтоб изучить простецкие шестерни истории
унылую процессию и неравный бой
бандитов во главе оглупленных толп
против горстки правых и умных

осталось мне немного
очень мало

предметы
и сочувствие

легкомысленно оставляем мы сады детства сады вещей
на бегу роняя манускрипты светильники достоинство слога
таков наш призрачный путь к кромкам небытия

прости мою неблагодарность стило с архаичным пером
и ты каламарь -- столъко было в тебе еще добрых мыслей --
прости керосиновая лампа -- угасаешъ в воспоминаньях как
                оставленный лагерь

я заплатил за предательство
но не знал
что уходите вы навеки

и что будет
темно

К Чеславу Милошу

1

Над заливом Сан-Франциско -- отсветы звезд
предутренних мгла разделившая мир на две части
и неизвестно какая лучше важнее какая хуже
даже шепотом подуматъ невольно -- обе они одинаковы




2
Ангелы сходят с небес
Аллилуйя
когда ставят
свои наклонные
разреженные в лазури
литеры

В переводах Валерия Булгакова
Источник - http://vladivostok.com/Speaking_In_Tongues/herbert.htm
 


Рецензии
Стихотворние З.Херберта об убегающем в тайну Льве цитирует Владимир Туниманов в заключительной части книги "Лев Толстой" (серия ЖЗЛ, М., "Молодая гвардия", 2006). У этой книги трагичная судьба. Алексей Зверев умер, написав три части. Владимир Туниманов продолжил труд своего друга-литературоведа, но не увидел книгу в напечатанном виде по причине собственной смерти. Работа у авторов получилась замечательной, разбивающей вдребезги представление о "зеркале русской революции", в которое нас когда-то заставляли пялиться на школьных уроках литературы.

Николай Сердешный   16.09.2018 06:36     Заявить о нарушении