Я видел...

Кейт Шатовиллар
Губы портрета изогнулись, выпучились, образовав кривую и алчную ухмылку:
— Откройся мне… — казалось, шептали они. — Обнажи предо мной свои темнейшие желания…
Оно обшаривало самые дальние уголки его сущности, проникало повсюду в поисках тьмы и злобы, горечи и ненависти, зависти и желчи — но в чистой и светлой душе Веспасиана не нашлось ни единого черного пятна, куда тварь смогла бы запустить свои когти и угнездиться навек.
— Он не отозвался мне, — с отвращением произнес портрет. — Он бесполезен. Убей его. (с) Грэм МакНилл "Фулгрим"




Не очиститься, не стереть отметин под кожей, ставшей тоньше пергамента.
Ужас бездоннее самой смерти, листья опавшие под ногами.
Шелест тихий, невнятный шепот, ветер кладбищенский меж гардин.
И словно суровой ниткой заштопан тонкий разрез посреди груди,
петлею под узел затянут туже в давлении тысяча на пятьсот.
За красочным флером бездонный ужас.
И нет ему имени. Есть лицо.

Последнее слабое утешенье плеснулось волною за окоем —
горячую кожу открытой шеи ласкает холодное острие,
щемя ядовитым своим касаньем, впивая неверную тишину.
Судьба, отмерявшая жизнь весами, сегодня взялась за железный кнут.
Рвануться бы слепо, но был бы выход, слова липко стелятся, да не те.
Кошмар за холстом пожирает выдох, изысканный свежий деликатес
в зловонии грязи. И цедит горечь, изысканный винный ее букет.
Отчаянье прочно пустило корень, холодным металлом в родной руке.

Последней мольбою - «Прошу, не надо...», попыткой дозваться — не доказать.

Я помню, как я бесконечно падал... И видел, я видел его глаза...