Гулливер

ГУЛЛИВЕР

Так переплела события и обстоятельства сама жизнь.
Моя скромная роль заключается лишь в литературной обработке
воспоминаний моего деда о действительно случившемся с ним.
С любовью и уважением к персонажам моего пересказа беру в руки перо.

Дул тёплый южный ветер. Пробиваясь к канавам, дрожали ручьи. В ветвях старых тополей, опьянённые радостью новоселья, орали грачи. Маленький маневровый паровоз, словно боясь спугнуть долгожданных гостей, деликатно посапывал в сторонке.
Геня послонялся по пустым перронам и отправился на водокачку. Спешить было некуда. Теперь по субботам всегда кого-нибудь провожали: прошла война, возвращались отцы.
Весь детский дом собирался в зале, и Олимпиада Гавриловна, приколов к воротнику платья любимую брошь – перламутрового тигра, – произносила прощальную речь. Потом она целовала лохматые головы уезжающих мальчишек и девчонок, объявляла их самыми лучшими воспитанниками на свете и всех приглашала к праздничному столу.
В столовой на окнах висели нарядные занавески, степенные дежурные в фартуках ослепительной белизны разносили лакомое блюдо – блины со сгущённым молоком.
Было торжественно... вкусно...
А Генька вспоминал отца, пропавшего без вести. Хотелось убежать на пустырь за сарай, бродить там до вечера, бесцельно пиная проржавевшие консервные банки.
Генька побывал в парке, у механических мастерских, и, наконец, надолго застрял у поселкового кинотеатра, у распухших от влаги и пожелтевших от времени афиш.
Звон выплёскивающихся из берегов луж заставил Геньку вздрогнуть. Он обернулся и увидел двух своих лучших приятелей, движущихся вдоль центральной магистрали посёлка необычайно оживлённо. Благородные мушкетёры мчались прямо на него, не разбирая дороги, высоко поднимая острые коленки.
Генька отскочил в сторону, забросил портфель под мышку и проворной рысью кинулся им вслед.
Марафон кончился только в конце улицы. Шамиль выжимал носки, а Валька, подпрыгивая на одной ноге, выплёскивал из ботинка коричневую воду.
Увидев Геньку, приятели просияли:
 – Смотри! – возбужденно повизгивал Валька. – Смотри! Гулливер!!!
В трёхстах метрах от них на краю океанской лужи стоял большой человек в засаленном комбинезоне. Нерешительно потоптавшись у воды, великан погрозил в сторону ребят пудовым кулаком и пошёл к грузовику, стоящему у обочины дороги.
Зелёная, видавшая виды полуторка с выбитыми стёклами в дверцах кабины осела на правый борт. Свежая весенняя грязь залепила её до самой крыши.
Шофёра не было не видно – из-под машины торчали только длинные ноги. Наверно, что-то не ладилось. Шофёр нервничал: из-под кузова в разные стороны со свистом разлетались болты, ржавые гайки и шайбы.
Геньке стало жалко измученного человека, и он хотел уже было отказаться от жестокого развлечения, как вдруг ему показалось, что из-под полуторки, вместо грязных кирзовых сапог шофёра, высунулись туфли настоящего Гулливера – с массивными каблуками и большими серебряными пряжками. В Геньке что-то тревожно и сладко запело. Он сунул портфель оторопевшему Шамилю, подтянул ремень и стал мягко пробираться вдоль забора к грузовику.
Выждав удобный момент, он перемахнул через брёвна, лежавшие у дороги, и, вскочив на крыло полуторки, нажал кнопку сигнала – раздался звук, похожий на крик умирающего животного. Генька тотчас отдёрнул руку, но автомобиль продолжал извергать скорбное раздражающее мычание – кнопку заело. Шофёр моментально выкатился из-под машины. Лицо его было покрыто плотной маской из тёмного масла и грязи. Глаза, воспламенённые усталостью и гневом, лихорадочно блестели.
Он бросился к Геньке, хотел что-то крикнуть, но задохнулся.
Бежал Генька легко и быстро.
А когда под ногами всплеснула лужа-спасительница и в ботинке глухо заурчала вода, Генька, облегчённо вздохнув, обернулся. Но на этот раз шофёр без колебаний пересекал океан, раскинувшийся поперёк улицы. В руках разгневанного великана тускло поблёскивал гаечный ключ.
Обычная трёпка ушей отпадала.
Генька рванулся, и улица стремительно понеслась ему навстречу. Теперь это было паническое бегство без расчёта и плана.
Блестели лужи. Проплывали солнечные пятна и тени. Мелькали серые решётки палисадников. У почты Генька вонзился в группу прохожих, и те, почувствовав беду, расступились перед ним. Несколько мужчин бросились за разгорячившимся шофером.
Ужас, охвативший Геньку, легко перебрасывал его через неровные ощетинившиеся заборы и глубокие канавы, заполненные талой водой. Шофёр проделывал то же самое с меньшей ловкостью, но с настойчивостью, не оставляющей никаких сомнений в его намерении. В том месте, где Восточная улица резко сворачивала влево, Геньку по инерции занесло в длинный узкий проулок. Бежать становилось трудней: мягкая серая глина, алчно чавкая, неохотно отпускала подмётки ботинок. Зловеще покалывало в боку. Расстояние между Генькой и шофёром неуловимо сокращалось. Генька пробовал увеличить разрыв, но сил не хватало. Передвижение его теперь мало походило на нормальный человеческий бег. Он просто подставлял ноги под постоянно падающее вперёд тяжёлое тело. Колени не поднимались, и, несколько раз ковырнув носами ботинок землю, он окончательно сбил дыхание.
За шофёром тянулся длинный хвост. С намерением остановить человека, потерявшего власть над собой, бежали мужчины, женщины, мальчишки.
Посёлок остался позади. Спрятаться было негде – впереди растянулось поле, ещё не успевшее родить высокой травы, – голое и бесстрастное.
И тогда Генька закричал. И вопль его, должно быть, заставил содрогнуться землю. Она разверзлась перед ним. Он стоял на краю глубокого оврага. Совсем близко что-то хрипло выкрикнул шофёр, но Генька уже падал вниз, скользя на спине по крутому склону.
Перебравшись через глубокий мутный ручей, он устремился вверх, ожесточённо работая всеми четырьмя конечностями. Правый берег оврага ещё круче поднимался к небу, заслоняя от солнца редкие пятна серого снега. Склон был рыхлым и влажным. Ноги часто проскальзывали. Приходилось вонзать над головой пальцы и подтягиваться на руках. Только животный страх, подчинивший каждый Генькин мускул одной цели, мог заставить его совершать это фантастическое восхождение.
До солнца оставалось немного. Пот и грязь заливали глаза. Генька вытер лицо о плечо и взглянул вверх: на голубом фоне весеннего неба чернел куст вербы. Генька потянулся к нему, и куст подал ему смуглую руку с дюжиной мягких ладоней.
Одно мгновение Генька отдыхал. Со дна оврага до него опять донёсся голос шофера, но слов разобрать он не мог – от напряжения ломило в затылке и гулко стучало в висках.
Потом они вместе – Генька и куст – напряглись. Генька слишком резко перенёс всю тяжесть своего тела на правую руку, ухватившую гибкий прут, и тонкая струна, не выдержав, лопнула. Куст растеряно заметался, а Генька, увлекая за собой пласты жидкой глиняной каши, с равномерным ускорением поплыл вниз. Остановить падение было невозможно.
Стукнувшись обо что-то твёрдое, Генька понял, что достиг дна. Он сжался, накрыл голову руками и замер.
Наверху росла и тревожно гудела толпа. К краю оврага пробивался человек в  фуражке с красным околышем  поселковый милиционер. Но спускаться вниз он раздумал: шофёр повёл себя очень странно – осторожно поднял Геньку с земли, прильнул к лицу, качал его на руках, говорил что-то ласково и бессвязно, тёрся колючим подбородком о Генькину шею и щёку.
…Яркое весеннее солнце, пробиваясь сквозь волнующиеся занавески, дрожало на стене миллиардами зайчиков.
Олимпиада Гавриловна произносила торжественную речь.
Геньку с отцом посадили на почётные места в первом ряду, и шофер-великан изо всех сил старался произвести впечатление внимательно слушающего человека.
В предвкушении сладких блинов шумела, облизывалась, глотала обильные слюни взволнованная лилипутия.
Шёл 1946 год.


Рецензии