Орды Батыя на Руси

Андрей Геннадиевич Демидов

Орды Батыя на Руси

поэма

Оглавление:
Предисловие от автора
Пролог
Песнь I. Появление монгольских сил в Половецких степях. Осень 1237 на рубежах Руси. Батый у Волги готовится частью сил напасть на Рязанскую землю. Предшествующая этому война, уничтожение Волжской Булгарии и осада Биляра в 1936 году.
Песнь I I. Подавление сопротивления мокоши и эрзи вдоль южных границ Рязанского княжества. Расстановка сил перед вторжением. Выбор будущих правителей Руси. Сообщения монгольских лазутчиков. Посольство Батыя к русским князьям. Сбор сил и поход рязанских князей на Батыя. Битва у Воронежа и гибель рязанского войска.
Песнь I I I. Поход Батыя на земли Рязани. Разорение Пронска и Ижеславля. Восстание против монголов лесных народов мещеры и куршей. Осада и взятие Городка Мещерского. Поход восточного крыла войска Батыя. Захват Исад и выход к Рязани. Начало обороны Рязани.
Эпилог
Глоссарий
Послесловие от автора

Предисловие от автора

Героизм предков... Мужество мужчин, преданность женщин, самопожертвование стариков и детей... Кто встретил многочисленные и закалённые в войнах отряды монгольских царевичей, их союзников и рабов? Что за раздольная страна открылась их раскосым и жадным очам? Глухомани, лабиринт рек и болот, обширные необжитые просторы, пёстрый конгломерат племён, жизненных укладов и верований. Как это было? Почему случилось так, как случилось? Почему появился однобокий взгляд на те события, сказка для могущественным взрослых, оставшихся вечными детьми?
Когда заходит речь о загадках истории, к которым относятся для современного человека и события, связанные с нашествием полчищ Батыя на Русь, хочется иметь ответы, а для этого нужно попытаться наиболее полно разобраться в вопросе. Нет ничего более полезного и увлекательного способа для этого, как написание поэмы. Для получения достоверной, непротиворечивой картины приходится вникать во всё, вплоть до самой последней мелочи, просеивать огромное количество информации, не обращая на готовые выводы других. После этого можно получить ответ на вопрос: что это было? Поскольку в наличии для имелась логика, пространственное и образное мышление, эрудиция и художественные навыки, плюс настойчивость, возникла поэма и ответ на вопрос.
Огромная разница в технологических возможностях между объединённой армией восточных народов и русских юго-восточных княжеств, обусловили сокрушительное их поражение. В отличие от Западной Европы к середине XIII века, русские княжества не имели каменных крепостей с башнями и донжонами, камнемётных и стреломётных машин, даже ручных арбалетов, греческого огня, практики ведения боя метательным оружием, многочисленной кавалерии, системы призыва на войну местного населения, и даже возможности консолидировать усилия княжеских отрядов-дружин. Обособленность, удалённость лесистой части юго-восточной части Руси от центров цивилизации, отсутствие заинтересованности каких-либо захватчиков овладеть труднодоступными территориями, обусловило отсутствие необходимости вести напряженные и оборонительные войны с серьёзным противником. Как известно, отсутствие необходимости что-либо делать приводит к стагнации и деградации, и никаким образом к прогрессу. Уровень военных технологий Руси соответствовал V - VII веку раннего средневековья, но никак не ХIII веку позднего средневековья.
Восточные объединённые силы под командованием монголов, наоборот, вынуждены были вести длительные войны с передовой на тот момент в военном, экономическом и политическом отношении, многочисленным Китаем. Это привело к тому, что, победившая китайцев, объединённая армия востока под командованием монголов, обладала самой передовой на тот момент технологией ведения боевых действий, оружием, системой снабжения, стратегического мышления, комплектования, удержания контроля, политическими наработками. Фактически зимой 1236-1237 годов столкнулись военные силы разных эпох, где отсталыми ордами были как раз русские князья с их недисциплинированными разноплемёнными витязями и ополченцами из абсолютно не воинственных народов с разными религиями обычаями. Особенность территории, превращение зимой реки в отличные дороги, низка плотность населения, тоже способствовала поражению. Надо понимать и то, что Русь с низким уровнем сельхозпроизводства, животноводства, не являлась самоцелью похода монголов и их союзников. Их интересовала плодородная, солнечная степь от Венгрии до Средней Азии. Этим и объясняется неспешность всех походов на Русь и лишь частичное использование сил державы монголов. Обеспечение северного фланга своих завоеваний - вот что было главным для чингизидов.

 

И было видеть страшно и трепетно,
как в христианском роде страх и сомнение,
и несчастье распространялись.
Мы согрешили — и наказаны,
так что жалко было видеть нас в такой беде.
И вот радость наша превратилась в скорбь,
так что и помимо своей воли
мы будем помилованы в будущей жизни.
Ведь душа, всячески наказанная в этом мире,
на будущем суде обретёт помилование и
облегчение от муки. О сколь неизреченно,
Боже, твоё человеколюбие! Именно так
должен наказывать добрый владыка.
И я, грешный, также много и часто Бога гневлю
и грешу часто каждодневно;
но теперь вернёмся к нашему рассказу...

Из Лаврентьевской летописи



Пролог

Есть на востоке гора, там лежит Чингисхан — царь Вселенной.
Древняя Бурхан-Халдун приютила его словно сына.
В этой горе скоро тысячу лет как лежит он нетленный.
Чтобы не вспомнить могилу его, не найдётся акына.

Там он родился в кочевье меж сосен прекрасного дола,
Реки Онон, Керулен и Туул выбегают оттуда.
Край милой родины гуннов, неистовых предков монголов,
Где со священных небес иногда опускается чудо.

Входами гэры кочевья смотрели на юг в детстве давнем,
Также на юг входом смотрит его из песка пирамида,
В почестях в гробе своём к императорам древним приравнен,
Много сокровищ и девственниц вместе с конями хранит он.

Как зародился тут истовый мир бесконечно кровавый?
Край тут совсем не такой, дикий край изначалья,
Тут все истоки истории нашей, простой и упрямой,
Будто Онон, что течёт своевольно в холмы Забайкалья...

Всех уничтожил татар Тэмужин за обиды монголам,
В духе тех средневековых свирепых традиций востока!
Силой собравши монголов всех по забайкальским просторам,
Он Чингисханом назвался и степью стал править жестоко.

В это же время в Европе четвёртый поход крестоносный
Константинополь в бою захватил — перестал мир быть прежним.
Русские княжества центра лишилось в тот год високосный,
Все племена под князьями Руси встрепенулись в надежде.

Вместе с торговлей всемирной дошли эти важные вести
В степи великие, в Азию и города за Памиром,
Стал Чингисхан сокрушать все народы востока из мести,
И из желания страстного стать повелителем мира.

Гением разных умений военных себя проявляя,
Создал машину войны по подобию древнего Рима,
Как ураган разгромил он Китай весь от края до края,
И покатился на запад свирепо, и неудержимо.

Всей Средней Азией он завладел жажды золота ради.
Через Иран с боем вышли его полководцы к Кавказу,
И разгромили алан, половецкие, русское рати,
И возвратились с победой в Китай, подчиняясь приказу.

Сын Чингисхана — неистовый Джучи скончался с ним вместе,
Он получил лишь леса Енисея и степи пустые,
Не покоренных соседей на западе, грозные вести
Про европейские страны, где сплошь города развитые.

Дешт-и-Кипчак до Днестра и Кавказ, Каспий, русские земли,
Были ничьи после гибели древней как мир Византии.
Центры торговли ничьи и пути, и торговцы окрепли,
Венецианцы уже до Ирана товары возили.

Мог Римский Папа послать на восток крестоносные рати —
Сто тысяч рыцарей конных, приняв в войско русских, аланов,
Так заставлял торопиться монголов в великом захвате,
В осуществлении всех Чингисхана пророческих планов!

Это свершить курултай выбрал сына умершего Джучи,
Бат звался он по-монгольски, Батый, Бату-хан по-другому.
С Батом двенадцать царевичей двинулись с войском могуче,
И подступили стотысячной армией к Волге и Дону.

Воины армии были из мест, где жара всё сжигала,
Даже яйцо можно было на солнце в июне изжарить!
Там же зимой был мороз, и вода на лету замерзала,
Снег выше пояса степь заметал, покрывала всё наледь...

С детства монголы в седле, как кентавры, с конём воедино —
Могут не есть и не пить много дней, или есть что угодно,
Спать на земле, на коне, от старейших до младшего сына
Предпочитая позору геройскую смерть принародно.

Вещи их все и сноровки к тому приспособлены дельно:
Войлок и кожа и мех в стужи их и в жару покрывают,
Кони у всех для езды, для поклажи и боя отдельно,
Беспрекословно приказы начальников все выполняют.

Луки имеют большие и малые, разные стрелы,
Быстро стреляют они на скаку, далеко и прицельно,
Саблями рубятся лихо, арканы бросают умело,
Копья с крюками врагов поражают смертельно.

Треть от туменов их панцирь имели, кольчуги и шлемы,
Все на десятки разбиты и сотни и тысячи точно,
Беспрекословны к приказам начальников, словно бы немы,
Если отступят в бою, побегут — это только нарочно.

Сам Чингисхан создавал постоянный отряд для осады,
От инженеров античных, китайских, арабских брал опыт.
С помощью разных машин сокрушал укрепленные грады.
Он применял камнемёты и порох, тараны, подкопы.

Многие крепости пали в Китае из камня и глины,
Стен многорядных и рвов, башен мощных, больших цитаделей,
Горы теперь не спасали царей, ни леса, ни долины,
После начала осады столиц их шёл счёт на недели...

Тут, на пороге булгарских племён и буртасских кочевий,
Многим из них не дано было помнить начало дороги.
Многих батыров монгольских конец до того был плачевен,
Смерть караулила лютая в Дешт-и-Кипчак очень многих.

Песнь I. Появление монгольских сил в Половецких степях. Осень 1237 на рубежах Руси. Батый у Волги готовится частью сил напасть на Рязанскую землю. Предшествующая этому война, уничтожение Волжской Булгарии и осада Биляра в 1936 году.
«Только рыдающей женщине впору, Бату, эта трусость!» —
Кто-то в шатре закричал, всех нукеров снаружи смущая.
«Брат мой, Гуюк, за тебя говорит старика близорукость!» —
Хмуро ответил Батый, выходя и тем спор прекращая.

Был коренаст он, дороден, с большой головой, взглядом умным,
Красные пятна на смуглом лице нездоровьем пугали.
Слабо хромал он в китайском расшитом халате пурпурном,
Глядя тоскливо, но твёрдо в осенние волжские дали.

Тут же шатры всех монгольских царевичей вольно стояли.
Рядом рабы их и кони, из верных нукеров охрана,
Гости, верблюды, костры и светильники ярко пылали,
Запах навоза витал и жаркого, травы и шафрана.

Под бунчуками святыми у статуи спящего Будды,
Несколько бритых тибетцев прилежную песню тянули.
Рядом виднелся с распятием крест, католический будто,
И мусульмане Аллаху молились там, спины сутуля.

Важно ходили послы разных стран и купцы вместе с ними.
В венецианских одеждах, чалмах и афганских халатах,
Хвастались знанием рынков, мехами трясли дорогими,
Тихо шептались о новой войне и монгольских разладах.

«Честный Бату, ты поверь как всегда старику Субедею! —
Выйдя на воздух, сказал вслед Батыю старик одноглазый, —
Я притворяться как Орда-Ичен и Бури не умею,
Словно Байдар и Мунке не болею я лести заразой!

Бывший кузнец, говорю напрямик — не ходи через Волгу,
Дальше за Дон отойдут половецкие орды поспешно,
Будем искать до Днепра их всю осень и зиму подолгу,
Русы по Волге, булгары в наш тыл попадут неизбежно!

Будем пока осаждать половецкий Чешуев и Балин,
Их Шарукань и Сугров, силой малоподвижной мы станем.
Половцы к венграм сбегут, и весь замысел будет провален,
Снова вернутся они и ударят когда мы устанем.

Русы с булгарами станы, стада уничтожат и семьи,
Наших союзных народов кочевья, запасы, торговлю.
Как раньше к Калке-реке вдруг проникнут они в средиземье,
Чтобы как волки лесные монгольской насытиться кровью!»

«Всех напугал! — крикнул, выйдя Гуюк, засмеялся беспечно, —
Я свой улус здесь держать бесконечно в походе не буду.
Хан Угэдэй приказал помогать, а не быть нянькой вечной
Братцу Бату — безземельному хану — алтайскому чуду!

Кончено всё и разбиты сурово булгарские орды.
Только Мунке осаждает в Банджи непокорных остатки.
С ними царица булгар Алтынчач, воевода там гордый,
Все их сокровища наши, стада и торговые взятки.

Мокошь и эрзи все нам присягнули на Ясе — боятся.
Князь их Пуреш нам пехоту свою дал в великом избытке.
Только эрзяне Пургаза ещё по лесам копошатся.
Нужно к Онузе идти, взяв с собой все шатры и кибитки.

Против Сутоевичей половецких отправить отряды.
Только они их подальше за Дон до Днепра отодвинут,
Нужно напасть на рязанских урусов и сжечь все их грады.
Там и посмотрим, что прочие княжества русских предпримут!»

«Стыдно, Гуюк, говорить зло о храбром Буту справедливом! —
Резко сказал Субедей молодому красавцу в доспехе,
Пальцем корявым потряс, как грозят малышам шаловливым, —
Мудрость Бату несомненна в булгарском успехе!»

Солнце играло под ветром степным желтизной перелесков,
Тихо скользили паромы на берег восточный с товаром,
Шли корабли в бликах радужных вёсельных всплесков
Против течения Волги к марийцам, мокшанам, булгарам.

Вдоль берегов и оврагов, ручьёв и озёр, и речушек,
Сколько хватало обзора стояли шатры и повозки.
Множество разных одежд было видно, шелков и дерюжек,
Важных найонов парчу и рабов из хашара обноски.

Как лепестки из цветка разрослись из монгольского центра,
Множество прочих огромных становищ союзных народов:

Канглы, киргизы, токсобичи-половцы и кереиты,
И унгираты, другие казахи и каракитаи.
С ними найманы, башкиры — богатством и славой покрыты,
Бродники, торки, огузы, уйгуры — народ из Китая.

Сто тысяч воинов разных племён и народов восточных,
В год буйной огненной курицы, здесь собрались без отказа,
Как сто колен предков их в деле воинском точных,
Все ожидали от ставки монгольского хана Батыя приказа.

«Дал нам наказ курултай о походе к последнему морю, —
Даль озирая с холма, стал Батый говорить Сугедею, —
Так Чингисхан повелел перед смертью и с этим не спорю,
Что не разбив нынче Русь, степь свою удержать не сумею.

Пусть мне Гуюк говорит что желает про трусость и время,
Нужно булгар до конца усмирить и все русские силы.
Сорок народов веду я и это тяжёлое бремя,
Вместо кочевий весь Дешт-и-Кипчак превратить в их могилы!»

«Быть осторожным как волк, не лишает воителя чести, —
Так отвечал Субедей и вдруг начал натужно смеяться, —
Знают в Рязани теперь от купцов и лазутчиков вести,
Будто Котян убежал и считают, что будем мы гнаться!

Мы много лет на булгар нападали с Кугудзем-найоном,
Их города мы сравняли с землёй и джихад победили.
Вождь их Баян всё трубил, что Биляру не быть покорённым,
Рано решили глупцы, что монголов они победили!»

Вышли теперь из шатра и другие царевичи дружно,
После арака смотрели они беззаботно и ленно.
Стали смеяться они заодно, посчитав, что так нужно
Войску всему показать, что уверенность их неизменна.

Были враги их — двенадцать кипчакских племён половецких
Множеством орд, куреней, властелинами мира...
Между морей, гор, лесов, городов, нив и долов мертвецких
Мир их лежал от Карпат и Днестра до предгорий Памира.

Половцы были потомки погибшей державы тюркутской,
Средневековой империи, самой в то время великой.
Белую Вежу разрушили, с Дона отбросили русских,
Киев сжигали, степные сыны самых разных религий.

Издревле половцам были открыты все двери к соседям:
С венграми были в родстве, с хорезмшахами, с Русью братались.
Кланялись храмам любым: православным, латинским, мечетям,
В междоусобицы там без разбора ко всем нанимались!

Как же случилось, что орды такие, не знавшие горя,
Стали на запад бежать, оставляя луга и друзей, и аулы?
И отступили уже за Кавказ и за Чёрное море,
И не держали без страха на Волге уже караулы?

Если сказал кто-нибудь бы о том половецким каганам
Лет двадцать полных назад, заслужил бы издёвки.
Ныне токсобичи их служат верно монголам поганым,
Прочие орды предав за просторы, стада и кочёвки!

Целую вечность назад, двадцать лет полных трудных свершений,
Начался долгий поход на огромный Хорезм многолюдный.
Там половецкая знать проживала немало уже поколений
И для монголов тогда он задачей был важной и трудной.

Путь от Каспийского моря до мыса в Персидском заливе
И от Кабула до самых восточных отрогов Кавказа,
Пройден то в жаркой безводной пустыне, то в горном массиве,
В битвах, осадах и мести, как учит монгольская Яса.

Был разорён Самарканд, Бухара и столицы другие,
Словно вернулся сюда Александр Македонский и греки,
Весь был Иран покорён богатейший и земли благие —
Мир ремесла и торговли, искусства тогда и навеки...

Подвиги там Субедей и Джебе и Бату совершили,
В Азербайджане настигли они, наконец, хорезмшаха.
Половцы, в Грузии жившие, с ними сражаться решили.
Царь их Георгий IV повёл всех на битву без страха.

Храбро сражались грузины: с крестами, в железных доспехах
Против монголов и тюрков, но были разбиты жестоко!
Нахичевань разгромив, вскоре важных достигли успехов,
Через лезгин всех огнём и мечом проложили дорогу.

В сердце Кавказа аланы и половцы их поджидали.
Половцев смог Субедей подкупить, распалив аппетиты.
Бросив алан, половецкие ханы от битвы бежали.
После раздельно аланы и половцы были разбиты.

Те кто остался, сбежали к Котяну на Чёрное море,
Думали дальше продвинутся ни у кого нет закалки,
Только монголы дошли до Днепра и совсем не в изморе.
Взяв половецкий Судак, Субедей-богатур вышел к Калке.

Раньше Котян попросил византийцев бы дать в помощь войско,
Но крестоносцами Константинополь давно захвачен.
И обратился хан к русским, не сведущим в деле монгольском,
Ведь без тяжёлой пехоты и конницы битвы исход очень мрачен.

И города-государства князей русских в дело вмешались,
Половцу-другу, а чаще врагу помогать из гордыни.
Славой, торговлей, богатой добычей они искушались.
Малое войско монголов считая пустячной твердыней.

И кто бы знал, что Калка — тихая река
Их поглотит как вечности колодец,
И понесёт вода речная сквозь века
Примером русской спеси и усобиц?

Пускай бы половцу с монголом враждовать —
Летали бы в своих степях как птицы,
И надо же Мстиславу было двинуть рать
За спор чужой — куманские границы!

Дружины русских постреляли, посекли —
Батыры Субедея дрались смело,
Но даже встать для боя вместе не смогли
Князья, пошедшие с Мстиславом в это дело!

Бич вечный русских — погибать в чужой войне
И действовать оружием без меры...
И помня Калку горько нам теперь вдвойне
За гибнущих без истины и веры!

Мало что половцы бросили русских в войне как аланов,
Так же как прежде других, усыпляя превратным глаголом,
Вечно живя вероломством, войной, грабежом и обманом,
Вежи спасая свои, присягнули на верность монголам!

Только ушёл Субедей, как Котян отказался от клятвы,
Войско не дал для похода к булгарам, прислал лишь витийства,
Ложь про чуму написал, про падёж, не оконечность жатвы.
Зря он не знал, что по Ясе предательство хуже убийства
.
В гневе вскричал Чингисхан: «Смерть предателя — долг неизменный!
В нашей вселенной народов немало навечно клялись нам.
Если Котяну сойдёт, то оставят нас все непременно.
Мы не дадим жить предателям — половцам всем ненавистным!

Пусть убегают хоть к венграм они, хоть к болгарам,
Это не может спасти их от мести людей длинной воли.
Сам бы возглавил поход и подверг всех мучительным карам,
Пусть даже запад пришлось бы пройти до последнего моря!»

Половцы же о монголах забыли и быстро окрепли.
Работорговля по Волге и Дону их шла не слабея.
Даже опять совершили походы на русские земли,
Те, что на Калке спасли их от бродников и Субедея!

Очень недолго пришлось ожидать от монголов удара.
Хан Угедей к ним тумены прислал Субедея с Кутаем,
И снизошла на орду берендейскую жёсткая кара,
И побежала Дурут-орда прочь от монголов, стеная.

В Венгрии буйно вломились, ордою к болгарам ворвались.
Там царь болгарский Иван сам от них еле спасся!
Области там захватили и крепости — так испугались...
Только Котян за Днепром кочевал, хоть и трясся.

Только Батый не идёт, а стоит всё на Яике станом.
Слухи лазутчики хитрых монголов везде распускают,
Что на Саксин он пойдёт, будет мстить неразумным аланам,
Половцев будет искать за Днепром, где леса их скрывают.

Так всем купцам проплывающим Волгу они говорили,
Всем, кто из Киева вёз до Булгара товары тележно.
Так же шептали и в ямах гонцы, что все письма возили,
С древним чжурдженьским искусством войны согласуясь прилежно.

Много лазутчиков были за Яик направлены тайно
В Кернек, Брахимов, Биляр — посчитать там ряды частоколов,
Всё разузнать и прощупать, проверить нормально,
Ведь после Калки разбили булгары всесильных монголов!

Правда ли, что князь Гали им джихад объявил смертоносный,
И божества их, Тенгре и Аллах, как народ свой лелеют?
Есть ли согласие там у берсулов, эсгелей несносных,
Будут башкиры с булгарами, или они не посмеют?

Как князь Владимиро-Суздальский мир соблюдает с Булгаром,
Дарят ли хитро булгары зерно русским княжествам снова?
Что там с Пургасовой Русью, мордвой, с этим спором кровавым,
Между Булгаром, Рязанью, Владимиром вплоть до измора?

Знали булгары, три раза отбившись, что будет четвёртый,
Что Чингисхан не шутил, край примкнув их к улусу Батыя,
Знали, что был ими сломлен Иран — древний, мощный и гордый,
Что смерть с востока грядёт и прошли времена золотые!

Рыли они спешно рвы, и валы возводили повсюду,
Стрелы калили, свозили припасы, готовили войско,
Всех примирив, мусульман и язычников, веру дав люду,
Что победят, если будут сражаться как раньше — геройски.

Сто городов их раскинулись вширь бесподобно и вольно,
Больше, чем Франция, земли восточные всех крестоносцев.
Больше Биляра был Константинополь, Багдад и довольно!
Мекка ремёсел, батыров, поэтов, учёных, торговцев...

От Жигулей до Казанки, от Суры-реки до Урала,
В лесостепной полосе и в лесах, и степях бесконечных
Жили уже семь веков на земле плодородной булгары,
В поисках счастья и смысла, ответов извечных.

Их стольный град золотыми воротами был изукрашен,
Высь минаретов ласкало приветливо солнце и ветер,
В музыке улиц мощёных и стен неприступных, и башен,
Труб дымоходов домов, бань горячих и песен под вечер.

Славе искусства булгарских наездников равных не много!
Девушки были прекрасны, как капли росы на бутоне,
Славились дел золотых мастера и литья кружевного,
Сталь, зеркала и ковры, и огромные сильные кони...

В снах страшных видел Батый, как сто тысяч батыров булгарских —
Всадников грозных в тяжёлой броне, вместе с русской пехотой
Строятся к битве, и половцы с ними гарцуют казацки,
Бой начинают стрелки с половецкой коварной охотой.

Вот их косой уж союзных киргизов, канглов скосило!
Стали изматывать тут и монгольских стрелков превосходных.
Тем, вместо сильной атаки булгар, нужно тратить все силы,
Быстро теряя людей, отправлять в тыл подранков не годных...

С гулом несётся тяжёлая волжская конница лавой,
В центре монгольского войска пробив много брешей,
Их окружить не дают половецкие лучники справа,
Слева стена ощетинилась русских князей с ратью пешей.

Вот уж царевичи стали сражаться и падать на землю,
Стрелы всё гуще врагов, их наскоки всё чаще и злее,
Вот уж нукеры у ставки Бату пали все, долгу внемля,
Вот и он сам иссечён, обезглавлен, и без мавзолея...

«Нет, не бывать! — даже крикнул средь ночи Батый, просыпаясь, —
Пусть будут по одному эти наши враги перебиты!»
Жутко все пять половчанок-наложниц его испугались,
Спешно прикрыв наготу, поспешили скорей из кибитки.

Сонный пришёл Субедей, будто дед разворчавшись на внука.
«Надо бераты писать, деньги слать, больше льстивейших знаков, —
В страхе Батый простонал, — был пророческий сон, словно мука!
Нужно расстроить союзы Руси и Булгар и кипчаков!»

«Бредишь, Бату, — Субедей хмуро гаркнул и сел рядом грузно, —
Завтра Урал станут волнами переходить повсеместно
Сто тысяч воинов наших и сто тысяч наших союзных.
Их же союза и не было! Ты перепил, если честно!»

Правда, в тот год князь Владимиро-Суздальский был на подъёме,
Брат его только что сел княжить в Киеве, граде великом.
В Новгороде княжил сильный племянник, но не паремьёю.
Силы большие собрать бы смогли с этих мест перед лихом.

Князь Новгородский карел занимался крещением бойко,
Несколько опередив в этом шведов, и был в том удачен,
Был то за них, то за храбрых жемайтов, сражался престойко,
Папой Григорием был крестоносный поход к ним назначен.

Сам князь Владимиро-Суздальский с эрзей боролся проклятой
За Обран ош — Нижний Новгород, что захватил годом раньше
За Украиной Залесской марийцев крестил раз в десятый,
А на буртасов рязанцев он слал на Воронеж и дальше...

После молитвы, к полудню, Урал перешли все отряды —
Начался славный поход на Булгарию всех чингизидов.
С ними монголы и половцы их, и казахи все кряду,
Следом обозы припасов, осадных машин разных видов.

Кто бы тогда описал, как земля загудела ужасно,
Пыль поднялась до небес и река потекла конной рати?
Кто бы сказал, чем закончится эта война громогласно,
В мире божественных дел, для кого и чего это ради?

Левым крылом шёл Бури двадцать тысяч монголов имея,
Справа был Орду-Ичен, также с ним два отборных тумена,
Первым царевич Шибан шёл, туменом батыров владея,
С главными силами шел сам Бату, на коне неизменно.

Так же как раньше в других временах и походах военных,
Всюду разведка разъехалась их широко как облава.
Дела им не было до грабежей, до еды и до пленных,
Дело их было разведать, где главное воинство встало.

Всюду гонцы от отрядов носились сайгаков скорее,
Шли будто порознь все, только как пальцы руки собирались.
Как раньше в Индии, Цзинь и Си Ся, Бирме или Корее,
В бой не вступая по мелочи, в сердце страны прорывались.

Вскоре Шибан встретил главное войско булгарское в поле.
Вдоль быстрой Шешмы собрались сто тысяч и пеших, и конных:
И ополченцев, рабов, но пришедших по собственной воле,
Метких улан и в броне бахадиров, в боях искушённых.

Соединилось всё войско монголов в том месте как пальцы.
В ставку царевичей холм обратили и стали ждать знака.
Тут сам Бату стал молится Сульдэ, плакать с видом страдальца,
Ясу к груди прижимая, Чингиза в ночи вызывая из мрака.

Все мусульмане молились с ним вместе, как он попросил их,
И степняки-ариане молились Христу о скорейшей победе.
Несколько пленных убили шаманы, красивых и сильных,
К пикам знамён на холме принеся кровь и плоть страшной снеди.

Вечером поздним, когда солнце село забрав блики света,
Стал сам Бату с Бурундаем тумены вести через реку,
Что удалось без помех от булгар, не поверивших в это,
И посвятивших себя буйной трапезе или ночлегу.

Утром же хан всех булгар быстро войско стал строить.
Тут же монголы рванулись вперёд, стрел в них выпустив тучи.
Сразу царевич Шейбан начал справа булгар беспокоить,
В тыл заходя к ним с туменом бесстрашных батыров могучих.

Сзади булгар вал насыпан был ими весьма протяжённый,
Чтобы свои города ограждать от внезапных вторжений.
Люд подневольный тот вал защищал, плохо вооружённый,
Не подходящий для главных в войне и кровавых сражений.

Сотни Шейбана прошли через них как таран прямо к центру.
Сзади, у ставки, напав на охрану булгарского хана.
Храбро сражались булгары, платя непомерную цену,
Падали, словно трава под косой бездыханно!

Грохот и звон от оружия, ржание, дикие крики,
Гул от копыт, пыль как дым, освещённая косо лучами...
Легкие силы Бату отошли, нанеся вред великий,
Между рядов богатуров в тяжёлой броне и с мечами.

Поднял тут флаг на холме Субедей, всем сигналы давая.
Справа пошли обходить строй булгарский казахи, башкиры...
Главные силы повёл Бурундай прямо в центр, поспешая —
Страшный копейный удар нанесли здесь монголы-батыры!

Может быть где-то в монгольской земле есть какая-то сила?
Может и впрямь мог там бог синеглазый спускаться?
Как объяснить, что их, словно бессмертных, над полем носило,
И даже мёртвый монгол продолжал, как казалось, сражаться?

Всё же есть храбрым предел и они могут духом поникнуть,
Сколь не могучи и опытны, сколь ни молись, не лавируй!
Смог Бурундай к ставке ханской с отрядом нукеров проникнуть,
И подрубить там шатёр, и знамёна огромной секирой.

Из окружения в ставке с трудом хан булгар вышел с боем,
И ускакал от смертельной опасности, еле отбившись.
Вслед бахадирам помчались охотники с радостным воем,
Тут же расстроилось войско булгар, от потери смутившись.

Будто бы Дарий сбежал от царя Александра в тревоге,
При Гавгамелах в сражении, после прорыва гетайров!
Вечный приём тот — удар по вождю помогал в битвах многим,
Как встретить огнепоклоннику бога святилища-дайры.

Бросилось врозь ополчение в панике конно и пеше,
Стали гонять их по полю башкиры как стадо баранов.
Саблям били и копьями, вскоре всё шире и реже,
Путь расчищая для новых ударов для конницы ханов.

Только враги все бежали уже и стенали в молитве
К валу прижатые, были изрублены в страшном запале,
В бегстве людей потеряв в десять раз больше, нежели в битве.
Гнали несчастных до ночи, пока те во тьме не пропали...

Волки пришли выть на берег покрытый телами убитых,
Птицы слетелись клевать и упиться утраченной славой.
После такого уж не было больше сражений открытых,
И разошлось вновь Батыево войско повсюду облавой.

К Каме лежал путь свободный повсюду отрядам монгольским,
Стали припасы брать, скот по аилам, и жечь страха ради.
Жителей гнали они в безоружное пленное войско,
Рвы засыпать и валы разрывать в городах при осаде.

Крепость Сарман, Жукотин и Катав отбивались жестоко.
Воины их как один пали храбро на стенах сражаясь.
Даже Мунке все видавший уже при захвате востока,
Их повелел схоронить, ратным подвигом их восхищаясь.

Город столичный Биляр, приняв беженцев тысяч сто сорок,
Выставил двадцать пять тысяч бойцов для упорной защиты.
Город имел шесть валов, семь ворот из окованных створок,
Крепость и башни внутри, рвы водой из Билярки залиты.

Дым всё заполнил смердящий, горел дол в огне небывалом.
Войско монголов сошлось здесь всё одновременно,
Стали они стольный город тотчас обносить частоколом и валом,
Чтобы от смерти никто не сбежал, от судьбы или плена.

Встали здесь станом Бату, Субедей и Гуюк, и другие.
Половцы, ары, монголы, башкиры, казахи, туркмены,
Рваные в клочья халаты сменив на шелка дорогие,
Большей добычи алкая и дев молодых непременно.

«Это совсем не столица чжурчжэней, хотя многолюдна! —
Глядя с высокой горы, произнёс Субедей одноглазый, —
Пять лет назад осаждали Бяньцзинь очень трудно,
Год там сражались, такого потом я не видел ни разу!

Не миллион здесь чжурчжэней упрямых, врагов всех монголов,
Что посылали на нас раз в три года карателей много,
Для прорежения нас, будто мы сорняки в долах голых,
Так породив Чингисхана в ответ — мстить чжурчжэням жестоко!»

«Там были сотни машин для бросания стрел и снарядов
Пороха в круглых горшках, что в полёте ужасно взрывались,
Каменных глыб и животных, пропитанных злым трупным ядом,
Стены и башни из камня, по кругу рекой омывались, —

Хмуро ответил Бату, — у болгар здесь есть тоже машины,
Это не даст нам возможность разрушить их стены камнями,
Нужно хашару засыпать их рвы, у валов срыть вершины,
Пусть убивают хашар мусульмане свой целыми днями!»

«Там их правитель с семьёй и отборное войско батыров.
Пусть им предатели сдаться предложат и жизнь обещают.
Только признают в монголах великих властителей мира,
Пусть остаются, от нашего имени тут управляют!

Где здесь Баражд? Передайте ему, пусть предложит им сдаться! —
Злобно воскликнул Гуюк, укреплённый Биляр наблюдая, —
Чувствую я, что придётся надолго нам здесь задержаться,
Если Батый будет спать и болеть, на айран налегая»...

С видом смиренным ответил Батый, пропуская остроты:
«Я вижу только десяток машин камнемётных в Биляре.
Пусть наш чжурчжэнец Сюэ соберёт все свои камнемёты
И разобьёт их, пусть жало змеиное сгинет в пожаре!»

«На Чингисхана похож наш Бату больше всех чингизидов, —
Бодро сказал Субедей, так чтоб слышали все возле ставки, —
Бедный улус — не Китай получил он, врагов разных видов,
Что на мечи сами прыгают в ярости, лезут в удавки!»

Так день прошёл в перестрелках, убийстве хашара несчётном.
Рвы засыпали они чтоб открыть там на стены дорогу.
Этих строителей толпы в составе сожгли огнемётном,
Перестреляли с валов, перебили при вылазках много.

Видя, что рвы заполняются быстро, уходит везенье,
Стену из досок к воротам придвинули, скрыв два тарана,
Приступ грядёт и закончилось уж огнемётное зелье,
Царь Алтынбек сделал вылазку с сильным отрядом ярана.

С криком «Ура!», прославляющим род древних предков,
Дочери он Алтынчач путь пробил через войско монголов,
Сам же вернулся с дружиной назад, защищать город крепко,
Выпустив в поле торговцев, ремесленников, богомолов.

Тридцать пять дней после этого длилась осада Биляра,
Были засыпаны рвы и валов много срыто повсюду.
Там умирали защитники, бились умело и яро,
Воины место своё уступали обычному люду.

Бой не стихал по ночам, как обычно в монгольских осадах.
Изнемогая от ран и смертей, не имея сил биться,
Стены пришлось все оставить, поджечь все постройки в посадах,
В крепости главной с остатками войска Ильгаму укрыться.

Он с минарета смотрел, как метались в пожаре билярцы,
Не выпускали из города их по приказу Батыя.
Люди сгорели как жертва Тэнгри, невиновные агнцы...
Сто тысяч тел там лежали, и старые, и молодые.

Через пять дней и ночей вход у крепости был протаранен.
С криком туркмены ворвались, желая убийств и поживы.
Тут младший сын Чингисхана Кулькан был стрелой насмерть ранен!
Бились защитники там за царя все пока были живы,

Но царь булгар ибн Ильгам был туркменами в злобе изрублен.
На минарет побежала царица, а с нею и внуки.
Бросились вниз с минарета к царю, что был всеми возлюблен,
Не помышляя живыми попасть в нечестивые руки!

Вывели в поле потом десять тысяч последних билярцев.
Воинам раненым головы стали рубить топорами.
Малых детей побросали в Билярку, а так же и старцев.
Хвастались после туркмены отрубленными головами...

«Так бы бессудно с врагами Христа поступать беспощадно!» —
Видя такое вскричал венгр-монах Юлиан возле ставки.
Вместе с послами ждал встречи Батыя на ровной площадке.
Мимо тащили казаха нукеры на длинной удавке...

Всюду с горы открывался вид дикой кровавой расправы:
Дым закрывал небеса, и от запаха трупов тошнило,
Несколько тысяч монголов стояли весёлые справа,
И принимали две трети того, что награблено было.

«Что же ваш папа всего Франкистана не водит сам войско?
Только других посылает к евреям, арабам и русам?
Встал бы с мечом за Христа своего, защитил бы геройски! —
Хан вдруг сказал, выходя из шатра, — трудно жить жалким трусом!»

Доминиканец-монах, с ним посол из Венеции тоже,
С ними сельджукский посол, тут же ниц опустились почтенно:
Важен свободный был доступ восточных товаров для дожей,
И для сельджуков борьба с крестоносным врагом неизменна.

«Хан величайший из всех, — отвечал Юлиан осторожно, —
Папа Григорий IX врагов инквизицией душит,
Рыцарей только ему самому вдохновлять к битве можно.
Он не казнит просто так без суда, а спасает все души.

В прошлом письме он просил еретических русских ослабить,
Князь Ярослав стал мешать с новгородцами рыцарям очень
Финнов, карелу крестить. Крестит сам, чем лишь веру похабит.
Папа же венгров настроит тогда против половцев точно!»

«Знаю, что папа уже объявил свой крестовый поход к урусутам,
Новгород там покорить и крестить всех в латинскую веру, —
Знаком Батый приказал двум послам отойти пальцем гнутым,
Только остаться с ним рядом разведчику-миссионеру, —

Плохо у вас получается брать этот Новгород силой.
Мне говорили о нём как о мощной торговой державе.
Через неё все товары на запад идут, мне постылый,
С Волги от персов, китайцев и из-за Урала по Каме.

Мне же достался улус не в Китае как рой многолюдном,
Степи да лес без ремёсел особых... Торговлю лишь славить.
Новгород будет помощником мне в этом деле претрудном.
Нужного я посажу там властителя, чтобы им править».

«Душам их лучше прийти к католической вере скорее!» —
С жаром изрёк Юлиан, вглубь шатра проходя вслед за ханом.
Тут Субедей слушал вести гонцов все угрюмей и злее:
Много сбежало за Волгу к язычникам и христианам.

«Странно, что папа от имени бога учить всех решился, —
Сев, покривившись от боли, на тканый ковёр, хан ответил, —
Бог наш один для народов любых, все его мы страшимся.
Знает ли Папа навряд ли, что бог Неба людям наметил!»

«Вот где теперь Алтынчач, дочь царя, до Банджи добежала,
Там с ней Бачман-воевода и тысячи всадников верных! —
Хану сказал Субедей, показав строчку в свитке кинжалом, —
Надо Мунке к ним послать и добить царский род непременно!»

«Ладно, Мунке пусть идёт, отдохнёт от наложниц с айраком! —
Вдруг улыбнулся Бату, — если он согласится на это.
Ты же, Юлай, напиши Папе и всем влиятельным франкам,
Пусть покорится мне все, господину вселенского света!»

Вид на холмы из развалин и пепла с горы открывался,
Всё, что осталось от некогда пышной булгарской столицы.
Край  разорённый, друзьями монголов теперь управлялся,
Только Мунке здесь остался, убить молодую царицу.

Так год назад было кончено это булгарское дело —
Кровью союзных народов залил Бату-хан всех упорных.
Выполнил часть от того, что велел курултай, он умело —
Не было больше к востоку от Волги теперь непокорных.

Было такое количество золота взято и шёлка,
Что многим сбруи из золота сделали, чаны для варки,
Шёлком подбили шатры и ещё отослали монголкам,
В Персию скот повели, побрели на продажу булгарки...

Песнь I I. Подавление сопротивления мокоши и эрзи вдоль южных границ Рязанского княжества. Расстановка сил перед вторжением. Выбор будущих правителей Руси. Сообщения монгольских лазутчиков. Посольство Батыя к русским князьям. Сбор сил и поход рязанских князей на Батыя. Битва у Воронежа и гибель рязанского войска.

Зря всех Гуюк торопил как всегда, не подумав серьёзно.
Без покорения эрзи и мокоши всё было шатко.
Как разгромить всю Рязань, если эрзи в тылу бродят грозно,
Если союзников-половцев бьют из засад и украдкой?

Земли Пургаза лежали от Волги с Окой до Онузы.
Между Сурой и извилистой Макошью до Алатыря.
После булгарской войны, Джагатая и Джучи улусы
Двинули к эрзе отряды, как пальцы руки растопыря:

Снова у них впереди половецкие сотни, башкиры,
Следом аланы, туркмены, казахи и тюрки другие.
Сзади туменов монгольских заслоны, вожди и кумиры,
И мастера камнемётов, писцы и шатры дорогие.

Зря волновался старик Субедей за лесные дороги.
Взятый в булгара хашар, прорубал их в чащобе прилежно.
Князь всех эрзян охранял Эарзамас и у Тёши остроги,
И кородомы вдоль Волги с Окой потерял неизбежно.

Только на этом вдруг кончилась внятность войны для Бучека —
Всё побросав, мокошь с эрзей в лесных городках затаилась.
Не получалось ловить там их по одному человеку,
Но все рязанские земли зато для похода открылись

Вот и пришлось там Тулую, Бучеку, затем Бурундаю,
После составить Батыевой рати крыло на востоке.
Им предстояло по Волге идти, глубоко проникая
К веси, мерянам, ильменьцам по древней торговой дороге.

Это крыло в два монгольских тумена с булгарским хашаром,
Были должны Галич взять, Ярополч, Кострому с Ярославлем.
Кругом владимиро-суздальский край обойти злым кошмаром,
Чтоб ни один воин к русским по зову их не был отправлен.

Дальше на севере им предстояло отрезать дорогу
К краю ильменьских славян — новгородской торговой державе,
Если она вдруг решит выслать ратную русским подмогу,
Или князья из Владимира будут бежать к новгородской заставе.

Так рассудил Субедей, а Бату и Гуюк поддержали.
Распри утихли почти как за Волгу прошли их улусы.
Осень на запад простёрлась лениво в кипчакские дали,
В рощах опала листва и речушки блестели как бусы.

Облачный вал день за днём проносился, дожди вызывая,
Солнечным дням и теплу закрывая дорогу надолго.
Стаи кружились и каркали хищно, беду накликая,
Лисы бродили, и выли в оврагах голодные волки.

Время осенней распутицы всех примирило невольно —
Время залечивать раны и плавить добытое в слитки.
Сладкими сочными травами лошади были довольны,
С ним верблюды, волы, что теперь не тянули кибитки.

Рядом с излучиной Дона в притоках Воронежских чистых,
Рядом с аилом Онуза, любимым летовьем Котяна,
Станом Бату встал на дивных просторах холмистых —
Половцы там до монголов обычно в набег собрались.

Дальше на запад к Чернигову и Поднепровью,
Двинулся быстро с туменом Берке, с ним мещера, мокшане,
Половцев всех за Днепром и в Крыму запереть на зимовьях,
Киев, Чернигов от быстрой дороги отрезать к Рязани.

Киев известен был издревле конницей сильной союзной.
В княжестве этом давно жили торки и бродники тоже.
Там печенеги, аланы, степной был народ там и южный.
Сила с учётом дружин русских так Субедея тревожит!

Но и теперь для войны за Рязань войска было в избытке.
Одновременно по льду рек замёрзших идти будет тесно.
И Субедей часть решил развернуть, избежав тем ошибки,
И на Кавказ отослать на алан и адыгов бесчестных.

Князь адыгейский Тукар там хвалился зазря и не умно,
Что перебьёт всех монголов и слуг их, что сунутся в горы!
Кроме того в дельте Волги был город Саксин неприступный,
На островах половчане Бачмана таились — предатели-воры.

Двинулись к югу Менгу и Кадан, шли широкой дугою.
Правым крылом натолкнулись на орды Котяна в походе.
Верные половцы Аккубулая за ханом помчались в погоню.
Скот беглецов и рабыни достались буртасской пехоте.

Снова предатель Котян и нойоны его ускользнули.
Весть получив, Субедей настоял на погоне серьёзной.
Нехотя оба тумена Берке и Менгу развернули,
Двинулись степью осенней на запад волной злой и грозной.

Аккубулай натолкнулся на хана Беркути отряды.
Половцев тех в бой вели Арджумак, Куранбас с Капараном,
Опытный Аккубулай отступать стал дней несколько кряду,
Время царевичам дав обойти хана слева и справа.

Только завидев монгольские шлемы, блестящие ярко,
Войско в железной броне, что скакало, коней погоняя,
Лишь от потери друзей от прицельной стрельбы стало жарко,
Вдруг отступил Арджумак, на погибель других обрекая.

Тут и Беркути бежал, сея панику в диком народе —
Стало известно, что киевский князь больше их не приемлет!
Половцы, всё осознав, чуя сердцем, что смерть на подходе,
В страхе пошли как потоп на болгар и в венгерские земли.

К венграм, болгарам ворвавшись, захватывать стали поместья,
Замки и пленных, сполна проявляя характер дикарский.
Еле уняли своих новых подданных силой и лестью
Бела IV — венгерский король и Иван — царь болгарский.

То, что теперь новый киевский князь Ярослав стал умнее,
И не пошёл по призыву Котяна на новую Калку,
Как князь Мстислав, что при Калке погиб, глупой спесью болея,
Сразу заметили все, кто имел хоть немного смекалки.

Сын Ярослава, юнец Александр, новгородским был князем.
Ладил давно Ярослав с хищной смёткой словенских торговцев,
С ними он в Киеве сел, помогать их торговым там связям,
Раньше он был крестоносцем, крестил им корелу, литовцев.

Брат Ярослава же, Юрий II, во Владимире княжил,
Правил от Ламы до Волги, от Сити-реки до Коломны.
Слухи ходили везде об огромной казне, что он нажил,
И о вражде с Ярославом за край бесконечно огромный.

«Вот кто нам нужен, железной рукой управлять гордой Русью! —
Громко сказал Субедей, на ковре развалившись свободно.
«Мне земли русских торговцев иметь нужно точно в улусе.
Будут они отдавать мне богатую дань ежегодно! —

Быстро ответил Батый, отпуская разведчиков хитрых,
Что наводнили теперь города от Днепра вплоть до Волги, —
Если враги его будут записаны между убитых,
Это и будет хорошей добавкой в поход наш недолгий!»

«Нужно ему написать, — тут сказал Субедей, — Ярославу.
Если признает владыкой тебя, пусть стоит без движений,
И как в Булгарии ныне Барадж обретёт честь и славу,
И обеспечит правление многих своих поколений!»

«Где половчанин Котян? — отставляя пиалу с кумысом,
Медленно стал говорить хан Гуюк, — убежал за Карпаты?
Где же вы были вдвоём с Субедеем, степным старым лисом?
Дешт-и-Кипчак не возьмёшь, если живы ещё эти гады!»

«Я написал королю Беле письма с жестоким приказом,
Чтобы признал он меня, а другую оставил надежду.
Пусть передаст мне Котяна, и тот будет смертью наказан!
Если же нет — пусть монголов он ждёт к Будапешту.

Письма мои царь Иван скоро тоже получит с гонцами,
Или судьбу повторит он собратьев на Волге и Каме.
Царством его будет дым и огонь, да поля с мертвецами,
И ни один там на месте своём не останется камень!» —

Очень спокойно ответил Бату на насмешку Гуюка,
Старшего сына Великого хана, но тот не унялся.
«Ты не воюешь, а пишешь, такая, брат, скука!» —
Проговорил он и шутке своей рассмеялся.

Только ударил ладонью старик Субедей по колену.
Писари смолкли, их кисточки, перья писать перестали.
Юрчи вести прекратили расчёты по салу и сену,
Черби закрыли записки по видам полученной дани.

Между чиновных помощников кто-то неловко запнулся,
Все замолчали на время, пока не вошли два нукера.
С ними юрчи, что опрашивал тех кто недавно вернулся
Из разных княжеств, где слухи посеяли, страх и раздоры.

И ничего не сказав о нападках Гуюка напрасных,
Стал Субедей у нукеров выспрашивать вести подробно:
Про укрепления, распри князей, безрассудством опасных,
И положение русских дружин самых боеспособных.

«В странах Руси, как вы знаете, много народов различных, —
Начал один говорить, обращаясь ко всем ханам вместе, —
Земли мещеры и мокоши, с эрзей лесов пограничье,
Всё под Рязанью живёт... Всех их, с русскими, тысяч под двести!

Сброд из различных народов — под городом Пронском-на-Проне,
Русские воины города Мурома правят муромой.
Голядь живёт под коломенским князем в лесной обороне,
Платят дань русским железом болотным и шкурой бобровой.

Северней голядь живёт под Москвой и Владимиром тоже.
Дальше к Ростову марийцев земля, их леса и за Камой.
По городам князь владимирский держит немало сторожи.
Есть крепостицы вдоль рек с обороной не русской и слабой.

Русских не много... Живут в города и в посадах торговых,
При городах есть деревни славян из различных народов.
Между старинных племён проживают в селениях новых.
Больше всего кузнецов там, охотников и хлеборобов.

Раньше платили все в Новгород дань и разбойникам разным.
Вот уж лет триста князьям, на торговле поднявшимся, платят.
Русью прозвали хазары их на языке несуразном,
В смысле, что светловолосые и с солеварнями ладят.

Если собрать из рязанских земель и владимирских тоже
Вместе дружины князей, тысяч десять всего наберётся.
Столько же даст ополчение местных старейшин, быть может,
Мелких нерусских князьков тысяч пять и другого народца».

«Значит, юрчи говорят что их там тридцать тысяч и только? —
Быстро спросил тут Гуюк, повернувшись к Батыю всем телом, —
Если придут им на помощь из прочих земель, будет сколько?
Как подсчитать, сколько нужно нам войска для этого дела?»

«Может быть, хватит моих только воинов в этом походе? —
Вяло спросил сам себя Бату-хан, словно начал расчёты, —
Половцев взять дополнением конным к туркменской пехоте,
С ними мой личный монгольский тумен и к нему камнемёты?»

«Вспомни Бату, как отец твой, прославленный Джучи,
В прошлом в походы ходил на лесные народы ойратов.
Он Енисей покорял, а дорогой служил лёд трескучий, —
Стал отвечать Субедей, не скрывая обыденных взглядов, —

Он взял войска все, что были в улусе, а было не мало!
Больше чем нужно и прав оказался — война затянулась...
Но без сражений количество страхом врага доконало,
Даже когда по тайге все тумены весьма растянулись.

Вот и сейчас мы не знаем, где встретим их главное войско,
Будет ли помощь Рязани, а может, не будет в помине.
Коннице нашей на реках там будет и узко, и скользко,
Даже отряд небольшой может всем перекрыть путь в теснине!

Вот и придётся отряды вокруг посылать, окружая,
Руслами рек и ручьёв обходить, далеко и по лесу.
С разных сторон продвигаться везде городам угрожая,
С толку сбивая князьков, создавать из разъездов завесу.

Если иметь много сил, быстро в тыл устремиться к ним можно.
Там не давать собираться войскам и союзы разладить.
У городов же осады оставить нам будет не сложно.
Сил отрядить можно много припасы собирать и пограбить.

Так что идти лучше сразу и всем, зря Бату тут лукавит!
Правым крылом, как решили, вдоль Волги ударим до Сити.
Левым крылом на границы царьков, что на западе правят,
Центром пойдём на Рязань и Владимир! А дальше — решите»...

Выслушав хмуро легенду монгольских становищ и песен,
Начал Гуюк в тишине есть горстями орехи с инжиром.
Стал вдруг огромный шатёр для десятков людей будто тесен,
Сквозь дымоход дым чадил и взлетал тихо в небе унылом.

Старший брат хана Бату, вечно сонный Орда, оживился,
Выпил вина из кувшина, взял мясо, лепёшку с подноса.
Глядя в огонь, произнёс: «Что, Гуюк, снова ты покривился?
Или не прав Субедей, почему зло ты смотришь и косо?»

«Это не я предлагал взять одних лишь булгар и туркменов.
Братец твой так говорил, разозлить попытался нас верно.
Прост он как будто, но знаю коварству немало примеров! —
Чавкая громко, ответил Гуюк хану высокомерно, —

Пусть лучше скажут юртчи, как у них укрепления строят,
Стены из камня ли, башни с площадками для стреломётов?
Есть камнемёты? Из луков стрелки их чего-нибудь стоят?
Сколько рядов стен и сможем ли взять без осады с налёта?»

Чинно Бату покивал и доклада слова зазвучали:
«Нету там каменных стен, камнемётов, ракет и в помине.
Стены из брёвен с землёй без простенков, чтоб ров защищали...
Нет стреломётов, а лучники самые слабые в мире.

Ров лишь один и одна же стена, башни — редкость большая.
Вал в высоту роста три, редко больше и шире...
Крепости редкость внутри, может церкви ещё помешают,
Церкви из камня в Рязани, Владимире есть... Их четыре».

«Что же за дикий народ, чем они защищаются в битвах? —
Даже жевать перестав, стал Гуюк не на шутку смеяться, —
Как же они удержали страну? На деньгах и молитвах?
Бедный, отсталый улус ожидает любимого братца!»

«Знаю, Гуюк, что улуc твой с Китаем и Персией шире,
Больше людей, городов, и богаче наука с торговлей.
Только ещё удержи это века на три, на четыре,
Чтобы понять, кто велик и кому кто приходится ровней! —

Пусть сам Гуюк только метил ещё на Великое ханство.
Мудро ответил Бату и, немного помедлив, добавил, —
Я прекращу там отсталый развал и разброд самозванства,
Сделаю так, чтобы край часть богатства улуса составил!»

Не прекращая смеяться, Гуюк снова взял горсть орехов.
Дальше продолжил юртчи, переждав препирательства ханов:
«Мало у них и коней и оружия, мало доспехов,
Всё что куют, продают хоть кому, хоть врагу неустанно.

Но и такого царькам русских кланов в избытке хватает.
Враг их народ их, что ими насильно захвачен когда-то.
Он жил всегда по лесам, и сейчас по лесам обитает,
И земляных городков им не взять и, похоже, не надо».

«Будут ли все их народы сражаться как будто в джихаде, —
Глухо спросил их Кадан, брат Гуюка, — как ныне булгары?
С ними Барадж там устал — часто люди его погибают в засаде,
В помощь наместник наш Кутла-Буга, шлёт отряды для кары!»

«Этого вовсе не будет, — ответ прозвучал убеждённый, —
Там нет единого бога, священников всеми любимых.
Всё христианство у них для царей и для их приближённых.
Крестят насильно народы, сжигают богов всеми чтимых.

Сами цари и дружины их прежних богов почитают,
Делают из бессловесных рабов там священников кротких,
Верят в приметы и правил Христа сами не соблюдают,
В пост пьют вино и блудят, у монахов по кельям молодки.

Так и живёт Русь отдельно от прочих народов подвластных,
Дань из своих городов выезжают как волки голодные грабить.
Между собой все враждуют за дань с поселений несчастных.
Тем всё одно — кто был князь их вчера, кто придёт завтра править.

Главная сила царьков в постоянной торговой путине:
Рыбу, пшеницу, рабов, мёд и воск, соль, железо и дёготь,
Мех драгоценный вывозят, а ввозят всё роскошь да вина.
А при войне и резне там купцов не решаются трогать».

После рассказа о нравах Руси тишина воцарилось:
Тихо скрипели писала писцов и гусиные перья,
Блюдом с халвой обносили гостей, вся посуда искрилась
Золотом и драгоценных камней вечным высокомерьем.

Шёлком блестящим подбитый шатёр был коврами застелен,
Мебель арабских, персидских умельцев из кости слоновой...
Всюду подушки и вазы, за ширмами ниши молелен,
Лампы и трон золотой из добычи, и старой, и новой.

Дальше с чжурдженьским военным искусством в согласии полном,
Спешно большие посольства отправились тайно в дорогу.
В них было несколько разных княжат и монахов притворных
С письмами хана, купцов уважаемых было там много.

В Пронск, Муром, Галич, Рязань и Владимир, Чернигов и Киев,
Двинулись быстро они на конях и верблюдах с вестями.
Все доезжали от трудной дороги порой обессилев,
И не во всех городах, как послов, их считали гостями.

Всем отдавали князьям на папирусах разные тексты.
Кир-Михаилович Пронский обязан был город покинуть.
Стать в войске хана походным эмиром, забыв про протесты,
Выдать семью как заложников или пришлось бы всем сгинуть.

Юрий Давыдович, муромский князь, тоже был зван в эмиры —
Вместе с дружиной своей должен был влиться в войско Батыя.
Земли всей мокоши он сохранял за собой этим миром,
Мог лить на церкви из доли в добыче кресты золотые!

Князю Коломны Роману послы передали подарки:
Быть от Рязани свободным, Батыя считать господином,
Сына женить на одобренной ханом куманской южанке,
Данью платить как и церкви христовой всего десятину.

Князь Юрий Игоревич — всей рязанской земли повелитель,
Был из последних, кого от монголов послы посетили.
Завоеватель Воронежа, эрзи, мещеры креститель,
Знал об условиях тех, что его все князья получили.

Всё любопытно монгольским послам, что и где происходит.
Много разведчиков всюду послали под видом торговцев.
Что говорят на Руси и в какие походы кто ходит?
Что у болгар и поляков, литовцев и у новгородцев?

Малый острог на Ранове уже был Батыем захвачен,
Как показатель решимости и продвижения к Пронску.
И от того был князь Юрий как небо осеннее мрачен —
Что за послы, если дело до срока доверено войску?

Было без писем понятно, что хочет Батый всех поссорить,
Зависть друг к другу зажечь и опасность измены посеять.
Мокшадь с мещерой подняться могли бы и буйная голядь,
Если бы Юрий решил разговоры лукаво затеять.

Вот и сказал князь послам инородным на вече Рязанском,
Где собрались горожане, селяне, дружина и гости:
«Мы не ходили в рабах ни под царским ярмом, ни под ханским!
Все за свободу Отчизны в бою лучше сложим мы кости!»

Борисоглебский собор воссиял — шестистолпный красавец,
Золотом ярким своих куполов взгляд рязанцев лаская...
Тут закричала вся площадь, смутился монгольский посланец
Из-за напора с которым река колыхнулась людская.

Так же и Муром ответил решительно, Пронск и Коломна.
Стали готовиться рати бояр и дружинников младших.
Так же призвали княжат половецких в Исадах и Добром,
Челядь господскую, всех должников и других пожелавших.

Даже князьков и старейшин от мокоши, эрзи, мещеры,
Данников русских рязанских князей и владимирских с ними
Звали, и пообещали им дани уменьшить размеры,
Если придут с ополченцами сильными и молодыми.

Посланы были бояре знакомые всем во Владимир,
Киев и Новгород-Северский, Переяславль и Чернигов.
«Русские братья! — взывали они, — знамя веры поднимем,
Не посрамим православных крестов и святых наших ликов!»

Киевский князь Ярослав в Кремль гонцов не пустил, не послушал.
С башни Софийских ворот им кричал, чтобы шли восвояси.
Вовремя умный монгольский посол здесь союзы разрушил.
Видел уже Ярослав как ему подчиняться все князи.

Новгород был за него, где сидел сын его Александр Ярославич.
Были торговцы, туда пригласившие сына, щедры и довольны.
Что же тогда дым ему от каких-то восточных, рязанских пожарищ?
Разве торговле Батый помешали, чтобы с ними вести войны?

Разве не знал князь Рязанский, что царство булгарское пало?
Толпы булгар ведь пришли в города и деревни Рязани!
Разве не знал, что Котяна орда от Батыя на запад сбежала,
А ведь у половцев по куреням все отличные воины сами.

Князь Михаил из Чернигова просьбы посланцев послушал.
Вспомнил, что с ним не ходили рязанцы сражаться на Калку,
С тех пор не верит своим бывшим людям, рязанским кликушам,
Пусть без него проявляют отвагу свою и смекалку.

Новгород-Северский тоже решил как Чернигов и Киев,
Не было помощи от новгородских земель и смоленских,
Плакал боярин Евпатий князей православных покинув,
Только охотников диких набрал из людей половецких.

Юрий II, князь Великий Владимирский, он же Георгий,
Раньше Рязань сам пожёг, а людей отселил на чужбину.
Мокошь крестя, сам он не отходил от языческих оргий,
Ласково принял монгольских послов, а рязанских отринул.

Не обретя неожиданно помощи сильных соседей,
Юрий Рязанский собрал тех, кто есть и повёл их на битвы.
Плакали женщины, чувствуя близость ужасных трагедий,
А Ефросин всех их благословил и прочёл им молитвы.

После епископ напомнил про их двоеверную сущность,
Что привела города к недостатку во всём, даже в хлебе.
Землетрясение вспомнил, чем Бог намекал на послушность,
Солнца затмение, страшных комет появление в небе...

«Мы не покаемся вовсе, — взывал Ефросин Святогорец,—
Если язычник не явится к нам с попустительства Бога,
Не разорит землю, церкви, жестокий народ-ратоборец,
Братьев, отцов не убьёт, не лишит чести женщин премного!»

После ушёл Ефросин, удалился в обитель у Льгова.
Князь же три дня пировал по обычаю перед походом,
И возвратиться с победой рязанскому вече дав слово,
Выступил с войском отборным и прочим охочим народом.

Снег на полях и лесах оставлял ночью лёгкую проседь,
К Пронску полки из Рязани, Коломны и Мурома плыли...
Был месяц грудень и холод стал реки тихонько морозить,
Волки собрались в оврагах, ночами беззвёздными выли.

Конница берегом шла, поспевая едва за плотами.
Пешая рать ополчения вышла не берег у Прони.
Шли напрямик по мещерскому краю, глухими местами,
Думая, как бы успеть до зимы преуспеть в обороне.

К Пронску едва подойдя, получили печальные вести,
Что крепостица Воронеж захвачена, Липец с Онузой.
Встал князь Рязанский всем войском в широком и ветреном месте,
Между двух рек небольших, в тыл послал всех, кто был бы обузой.

Юрий решился отправить посольство когда встали реки.
Очень Батыя просил отойти за Липец и Воронеж.
Много подарков послал с уверением в дружбе навеки.
Только намерений, с войском придя, не укроешь.

Эти послы не дошли да Батыя, не стал он их слушать.
Всех их убили, а головы князю прислали обратно.
Ночью ушли ополченцы мещеры студёною глушью,
Бросили тех, кто их силой крестил, угнетая нещадно.

Кир-Михаилович утром схлестнулся у Вёрды с разъездом.
Удаль лихую прончане явить наконец были рады —
Половцы были рассеяны, хоть и сражались уместно.
Их не преследовал он далеко, опасаясь засады.

Вскоре нашёл он мещеру — три тысячи в поле холодном.
Смертную чашу испив, все легли под ударами сабель.
Не миновали судьбу трусы в бегстве своём безысходном,
Каждое тело почти враг раздел, разрубил, испохабил.

Вечером поздним напали казахи, стреляя по стану,
Целясь в костры, и премного побили людей на привале.
Князь Юрий Игоревич получил не тяжёлую рану.
Вышли прончане на бой, супостата к утру отогнали.

Утром увидели все, что повсюду Батыя заставы:
Стало понятно теперь, что рязанцев совсем окружили.
Ждут, не придёт ли подмога к рязанцам к концу ледостава,
Переловили гонцов и припасов подвоз прекратили.

Так как Батый не явился на главную битву к Ранове,
Больше нельзя было в поле в шатрах оставаться холодных.
Юрий повёл войско к Вёрде, держа рати все наготове —
Конных дружинников в сытости, а ополченцев голодных.

Пять тысяч конных бояр и дружинников вместе с прислугой,
Семь тысяч челяди с вилами, косами и топорами,
Мокоши тысячи три, поспевая за всеми с натугой,
Шли в окружении без остановки коротким днями.

Так и пришли они к полю тогда между Кердью и Вёрдой,
Здесь их отряды Батыя давно у холмов поджидали.
Юрий, Роман и Олег встали в центре с решимостью твёрдой.
Кир-Михаилович слева, Давыдович справа там встали.

Всё ополчение встало вперёд под присмотром тиунов.
Виден вполне на высоком холме был шатёр чей-то ханский,
Ниже знакомое войско с донских половецких аулов.
Стал говорить Юрий Игоревич, князь Великий Рязанский:

«Так хороша эта ширь плодородная житница наша —
Зверем богаты повсюду леса, рыбой полные реки,
Жён наших нету стройней и красивей, детей нету краше,
Родины лучше рязанской земли не отыщешь во веки!

Мокоши землю, мещеры и эрзи отцы покорили,
Половцев разных, булгар и хазар отогнали далёко,
Славный черниговский дух между вятичей укоренили,
Не для того чтобы стать русским людям рабами оброка!

Стоит ли родина наша того, чтобы биться до смерти?
Каждый пришедший сюда всё решил, отпираться не будет.
В каждом боярине, отроке, гридне, свободном и смерде
День этой страшной беды отражается общностью судеб.

Раньше Батый десятины хотел, а теперь всё желает!
Хитростью разной берёт, не идя на открытую битву.
Каркая словно ворона, собакой бессовестной лая,
Он ворожит и дикарским богам совершает молитву.

Вот он стоит перед нами толпищей от края до края,
Прячется подло за половцев, эрзю, булгар и мещеру...
Только он витязей русских побитыми не запугает,
Предков своих призовём мы и всю христианскую веру!

Если же смерти чертог нам положен велением рока,
Пусть заберут всё враги: города, земли с жёнами вместе.
Будем в сражении рады мы храбрости главному проку —
Мёртвым не видеть позора, со славой минуя бесчестье!»

Солнце на миг осветило Великого князя доспехи,
Ярко на красном плаще самоцветные камни взыграли,
Блики пошли по узорам парчи и на шёлковом мехе,
Очи его из под маски от шлема с отвагой взирали.

Криком ответили князю бояре его и холопы,
Подняли хоругвеносцы свои ярко-красные стяги,
Бубны ударили, трубы завыли, исполнились злобы,
Сотни боярские стали ровняться, полны беззаветной отваги.

Словно река, чешуя у дракона с серебряным телом,
Сталь их оружия, шлемов, кольчуг и оковок на сбруе,
Между травы почерневшей в снегу оживлённо блестела.
Тени неслись, строй щитов и плащей тёмно-красным рисуя.

Только сейчас стало видно за лесом Батыя отряды,
Что укрываясь в холмах, не спеша русским в тыл заходили.
Чёрными там показались их кони, щиты и наряды,
Словно огромные волки мещерский весь край захватили.

Стали и справа они обходить все рязанские силы,
Тихо, как призраки тёмные, двигались берегом Вёрды.
«Словно из древних могил их на свет волховство воскресило!» —
Так зашептали мокшане, в рядах перед Юрием стоя не твёрдо.

Были они из Поочья, Кадома и Мурома тоже,
Кровные данники Юрия, сплошь молодые детины.
Вся их защита — порты многослойные, шкуры да кожа,
Вместо оружия вилы, серпы, топоры и дубины.

Им и пришлось постоять, да недолго в начале той сечи.
Вышли к ним близко батыевы половцы, стрелы пустили.
Стрелы впивались, жужжа, в незакрытые шеи и плечи,
Быстро изранили многих, а больше на месте убили.

Половцы громко кричали угрозы, смеясь и бахвалясь,
Даже спокойный всегда князь Роман встрепенулся.
Дикие половцы Юрия их отогнать попытались,
Князь Пронска двинулся к ним, но коня потерял и вернулся.

Мокшадь попятилась, к стягам боярским прижалась пугливо,
Как не кричали, не били тиуны плетьми их жестоко.
Смерть их косила неспешно как страшную ниву,
Век не видали ещё землепашцы такого оброка.

Снег под ногами их сделался бурым от крови текущей,
В ней умирали, лежали, сидели и слёз не стыдились.
Стрелы свистели и справа, и слева всё гуще, и гуще,
Половцы Юрия против батыевых нехотя бились...

Вот и настал час измены позорной князьков половецких:
Видя, как справа и слева обходят всё войско монголы,
Спрятали луки они, поскакали с прогалин мертвецких,
И унеслись без оглядки в поля, перелески и долы!

Тут побежала и мокшадь, убитых и раненых бросив,
Хлынула между стоящих дружин разозлённых конечно.
Пар от дыханий кричащих сливался на лёгком морозе.
Многих бегущих рязанцы в траву уложили навечно...

К Юрию бросился вождь их Посклева, подняв к небу руки.
«Ты же сказал, что они испугаются битвы! — кричал он, —
Сам же в пустыню привёл нас обманом, на смерть и на муки,
Пусть будут прокляты боги твои и семья вся с начала!»

«Как смеешь, раб, говорить так? — вскричал Юрий, — данник мой кровный!
Рядом боярин топорик поднял и ударил Пасклеву.
Рухнул мокшанин с пробитым лицом на суглинок не ровный.
Видя такое, другие все кинулись вправо и влево.

Вслед за мокшанами стали по полю монголы гонятся:
Сколько хватало обзора, до берега, как за зверями.
Не торопились, решив видно в лихости посостязаться:
Петли бросали, стреляли, рубили, топтали конями.

Так и покрылось всё поле восточнее Вёрды телами.
Волки повылезли всюду и стали бродить между ними.
Вороны сели тела потерзать, насладиться глазами,
Что не увидят уж жён и детей на искрящейся ниве.

Половцев многих встречали князья раньше в сделках торговых,
Скот и рабов продавали, меняли меха и пшеницу.
Стали кричать им, дела и друзей вспоминая знакомых,
Разные им обещая награды, людей и землицу.

«Что вы творите, забыли как жили мы вами вольготно,
Разве пиры позабыли и торг? Не друзья мы вам боле?
Что же вы нас убиваете, служите ворам охотно?!» —
Кир-Михаилович Пронский кричал через страшное поле.

«Воли царевичей грозной ослушаться мы не посмеем,
Если сражаться не будем, сбежим, нас убьют их нукеры,
Семьи убьют наши тоже, примеры такие имеем!» —
Так отвечали они на призывы князей и укоры.

Стали они пуще прежнего стрелы пускать по рязанцам.
Все ополченцы пригнулись невольно от страшного боя,
Не было мочи под градом таким устоять новобранцам,
Стали они отходить к строю конницы в ужасе воя.

Эти семь тысяч славян, не в пример бессловесным мокшанам,
Стали князей призывать и корить за бездействие в битве,
Даже грозили железным, на рослых конях, истуканам,
Тщетно порядок в рядах наводя, все тиуны охрипли.

Юрий Давыдович волей своей сотни муромцев двинул,
Восемь малиновых стягов прошли через строй ополченцев.
Бубны ударили дробно и трубы зашлись в рыке львином,
И понеслась резво конница прямо к шатру иноземцев.

Тут без приказа и всё ополчение бросились следом,
Были и копья у них и щиты, но дубья больше было.
Половцы стали назад отходить перед этим ответом,
А перед муромским князем бежать, повернувшись вдруг тылом.

Половцы войска Батыя, все стрелы истратив, утихли.
Но на холме у шатра бунчуки появились некстати.
Конница муромцев половцев в роще едва не настигла,
Очень уже далеко оторвавшись от пешей всей рати.

Было отчётливо видно как справа и слева разъезды,
Вдруг превратились в батыевы конные орды повсюду:
Шлемы, щиты заблестели везде, запестрели одежды.
К муромцам бросились орды и к толпам бегущего люда.

Видно они за холмами прокрались и времени ждали,
Чтобы рязанское сдвинулось войско, и в том преуспели.
Пешую рать окружили они, не крича, не сигналя,
И оказались рязанцы как будто зверьё на расстреле.

С разных сторон на скаку эти тысячи одновременно
Стрелы пускали, и тысячи стрел небо всё заслоняли.
С грохотом жутким все сразу, все в цель неизменно,
Доски щитов и кольчуги те стрелы легко пробивали.

Всадники падали сразу рядами и пешие тоже,
Ветер как будто порывом валил перезревшее жито.
Юрий Давыдович крикнул: «Так сделаем, братья, что сможем!»
Но поражён был стрелой, и насквозь тело было пробито.

Вот он упал возле ног вороного коня бездыханно,
Раненый конь повалился, дружина, всё видев, смешалась.
А на холме у шатра появилась, блестя, свита хана,
Несколько ханских гонцов во все стороны лихо помчались.

Вот уж отрезали пешую рать от князей безвозвратно.
Лучники вправо ушли и батыевцы вышли другие:
Кони хазарские были у них, все одеты нарядно,
Шлемы, куяги, кольчуги блестящие и дорогие.

Копья они опустили, и молча помчались на челядь.
Слева направо они проскакали, толпу всю сметая.
Силу такого удара нельзя ни постичь, не измерить.
Сбив больше, чем разрубив, страшной давкой людей убивая.

«Гибнет всё войско твоё на глазах по частям, князь Великий! —
Стали бояре кричать князю Юрию, — надо помочь им!»
В маске и шлеме сидел князь в седле как кумир темноликий —
Видеть ему избиение челяди, не было мочи.

Муромцы в конном строю натолкнулись на рати Батыя
С грохотом, треском, как будто сошлись там железные горы.
Дрогнули стяги, и перемешались все сотни густые,
И расступились бояре, не выдержав сразу напора.

Всюду остались тела на снегу, кони бились и ржали...
Снова ударили стрелы в упор по дружине ретивой,
И наконечники твёрдые как острия на кинжале,
Вновь пробивали щиты и кольчуги с невиданной силой.

Витязей крючьями ловко из сёдел враги вышибали,
Исподтишка били в спину мечами, не зная о чести,
Как на животных, на воинов русских арканы бросали,
И нападали на десятерых иногда и по двести.

Быстро поняв, что верхом с супостатом сражаться негоже,
Спешились все кто остался в живых близь убитого князя.
Встали у стяга последнего — не было зрелища горше:
Сотня стояла бойцов, имена ратным подвигом крася.

Лихо они отбивались, построившись кругом по двое.
Брат там двоюродный погибшего князя, Олег, выделялся.
В красном плаще в самоцветах, в блестящем шлеме, высокий,
Он словно тур своевольный и мощный секирой сражался,

Многих убил и изранил батыров он в схватке жестокой...

Пал от стрелы князь Олег, далеко слишком выйдя из строя.
Было неловко батыевцам витязей бить за щитами сплошными.
Их окружили немногими силами, лишь беспокоя,
И к ополченцам вернулись поспешно — расправится с ними.

Время летело обычно, но в битве как будто застыло;
Птицы замедлились в небе, и спуталось близкое с далью.
Тут уж к дружинам, стоявшим вне сечи, приблизились с тыла
Тысячи всадников непобедимых, блистающих сталью.

«Если погибнет всё войско, не будет рязанщины тоже!
Некому будет сражаться там за города, крепостицы, —
Стал Юрий Игоревич говорить, — если головы сложим,
Некому будет её положить у родимой столицы!

Нам не помочь ополчению толком и муромцам страстным.
Стяги все пали у них и убиты у черни тиуны.
Жалко, что битву на Калке не видели мы, и напрасно,
Вышли бы с войском и более конным и более юным!

К Пронску прорвёмся, а дальше по Проне вернёмся Рязани,
Сядем в осаду, пускай степняки через стены проскачут.
Тут не копыта готовить им надо, а лыжи и сани,
Снегом с морозом Батыя проймём, и не будет иначе!»

Но было поздно — враги подошли слишком близко и быстро.
В шлемах и панцирях все из начищенной бронзы и стали,
Тысяча с луками их подошла без помехи на выстрел.
Прочие в плотном строю конном сотнями с копьями встали.

Юрий велел всем дружинам своим перестроиться спешно:
Гридням с боярами быстро в рядах поменяться местами,
Конным холопам и отрокам встать между ними всем смежно,
Стяги всех сотен у князя собрать там, где главное знамя.

Только враги ждать не стали конца этих сложных движений,
Стрелы пустили вдруг издалека — больше тысячи сразу.
Рой загудел, словно выл в облаках бог сражений,
Видеть в том рое стрелу невозможно совсем было глазу.

С силой пороков ударили стрелы в щиты и кольчуги.
Самые страшные в битве мгновения вновь повторялись —
Падали сотнями люди и кони в крови друг на друга,
Раненым было не встать из-под тел, и они задыхались...

Треть потеряли дружины Коломны, Рязани и Пронска,
Кинулись вскачь на стрелков, но ряды непрерывно редели,
Сзади оставили поле кровавое, стяги разбитого войска,
Только и думая, как бы стрелкам отомстить за потери.

Юрий с боярином близким своим поменялся плащами,
Шлем свой отдал золотой, щит с драконом, коня и булаву.
Так же Роман и Олег поменялся с другими вещами.
Стали князья с горсткой верных бояр отклоняться направо.

Этим военным приёмом князья сохранялись обычно.
Вовремя переоделись они — под обстрел снова рати попали.
След мёртвых тел на снегу был за конницей виден отлично,
Стяги один за другим на глазах из рядов выпадали.

Кир-Михаилович не увидал этой быстрой замены —
Сотни батыевцев были вокруг, на скаку непрерывно стреляя.
Князь поредевшие сотни прончан развернул дерзновенно,
И не успел враг уйти, и пошла, наконец, сеча злая.

Сбившихся в кучу стрелков многих копьями сразу убили.
Твёрже той русской отваги, наверное, не было тверди:
Били прончане врагов топорами, мечами рубили,
С ранами тяжкими не выходили из боя до смерти.

Бился и князь, словно лев, невзирая на многие раны,
Княжичи бились, бояре и гридни как буйные туры,
И подивились монголы той силе и жертвам их странным,
И отступили назад, убоявшись прончан, богатуры.

Новый отряд быстро витязей стрелами густо осыпал.
Тут уж стрела закалённая пронского князя настигла.
Вот и упал он с коня, из руки меч блистающий выпал,
И закричал он, бледнея от боли и ярости хрипло:

«Сила рязанской земли вместе с ратью навек убывает,
Нет в городах больше сил, лишь мальцы, старичьё и холопы!
Ведь не прончан, муромчан и коломенцев здесь убивают —
Русь убивают из зависти к счастью её и от злобы!»

Спешились все кто остался, вокруг князя встали устала
Двадцать усталых бояр и при них тридцать оруженосцев.
Также как муромцев ранее их окружать быстро стала
Стая смеющихся с плоскими лицами злых инородцев.

Стали монголы друг другу показывать лихость и удаль:
То постреляют, арканы набросив кого-то утянут,
Копьями ноги поранят и с криком навалятся грудой,
То но поверженных витязей кони копытами встанут.

Пали один за другим подле князя бояре и слуги.
Долго последний из них стяг держал сине-красный,
И отбивался пока, не упали в бессилии руки,
И, не увидев позора, не умер он смертью прекрасной.

Кир-Михаиловича чуть живого к коням прикрутили,
И потащили по полю его, где резня продолжалась.
Раненых там добивали, батыевцы всюду бродили,
Кто-то молил о пощаде, а кто-то ещё отбивался...

Юрий, Роман и Олег до оврагов у Вёрды прорвались,
Пользуясь тем, что монголы бояр в их одежде ловили.
Стяги рязанцев, коломенцев в плотном кольце оказались,
Их расстреляли в упор, а потом как прончан всех добили.

Так же как пронского князя, бояр мёртвых в княжьих одеждах
По полю стали возить, а потом их к шатру притащили.
Долго потом пребывали нойоны Батыя в невеждах,
Думая, что всех вождей в этой битве у русских убили.

Князь Юрий Игоревич, обернувшись, сказал со слезами:
«В битве погибло всё войско, уделы теперь беззащитны!
В Муроме сядем и Пронске, в Исадах, Коломне, Рязани
Крепко запрёмся, авось нет пороков у них камнебитных!»

Тут он увидал как в сторону Прони и вправо к Ранове,
Быстро текли, словно реки, батыевцев конных отряды.
Сразу к Рязани решил князь поехать, не спасся бы снова,
Если бы их не укрыли от взоров лесистые гряды.

Чёрные вороны, стаи вороньи, шумливые галки
Густо кружились над полем побоища, с криком садились.
Волки и лисы бродили и выли, нахальны и гадки,
Солнце ушло в облака снеговые кручинясь.

Перед шатром на холме кто-то дымный светильник поставил.
Хол, барунгар и джунгар у холма стройно встали рядами
Там хан Батый за победу Тенгри благодарно восславил
Вместе с трезубцем, от деда его многохвостое знамя.

Грозно глядя, кешиктены следили везде за порядком,
В поле черби собирали оружие, вещи, одежду.
Стрелы из тел вынимая, снимая кровавые тряпки,
В кучи большие убитых рабы собирали прилежно.

«Зря ты решил их сжигать, пусть бы кости валялись повсюду!» —
Весело крикнул Батыю нарядный Гуюк на коня залезая.
Вместе отравились в поле они, исполняя Батыя причуду:
Мёртвых увидеть врагов, на кого снизошла доля злая.

Медленно ехал Батый и на новых врагов удивлялся:
Трусы бежавшие и храбрецы, кто в бою обезумел,
Кто-то в рубахе одной перед смертью своей улыбался,
Кто-то зубами вцепился в одежду врага и так умер.

Около места сражения муромцев хан задержался:
Русский, изрубленный сильно, лежал на разорванном стяге,
«Вот надо как умирать, он последний из всех тут сражался,
И не за славу погиб, из-за верности слову присяги!

Воинам нашим учиться отваге у них не зазорно.
Пусть погребальный костёр наградит их за преданность долгу.
Рад что мы ждали их здесь, показав как бы слабость притворно,
Сядь в городах эта сила, пришлось бы возиться нам долго!»

«Пусть не большие потери у нас, но наука важнее.
Надо бы слух распустить, что Рязани нам хватит.
Чтобы владимирский князь не собрал рать рязанской сильнее.
Пусть он надеждах на мир больше время потратит!» —

Так им сказал Субедей и они согласились охотно.
Стало смеркаться и первый костёр запылал на равнине.
Только сверкающий чистый огонь жил теперь беззаботно,
В этом людском навсегда от войны обезумевшем мире…

Песнь I I I. Поход Батыя на земли Рязани. Разорение Пронска и Ижеславля. Восстание против монголов лесных народов мещеры и куршей. Осада и взятие Городка Мещерского. Поход восточного крыла войска Батыя. Захват Исад и выход к Рязани. Начало обороны Рязани.

Пронск на мысу между Проней и Пралией вымер как будто.
Он на высокой горе, на Гневне, как гнездо возвышался.
Многие, весть получив о несчастье, ушли в то же утро.
Кир-Михаила жена лишь осталась и двор весь остался.

Перехватили прончан, убегающих в этой дороге —
Белгород и Ижеславль был разъездами быстро отрезан:
Беженцев грабили и убивали, в плен брали немногих,
Всякий прончанин своей принадлежностью к князю был грешен.

Маленький город Батый поручил брать союзным туркменам,
Слабые Белгород и Ижеславль им отдал без раздумий.
Несколько дал камнемётов, пробить там ворота и стены,
Чтобы при приступах их уберечь от напрасных безумий.

Половцев двинул к Дубку, Дедиславлю и Доброму Соту.
Сам же с монголами двинулся к сильной Рязани неспешно.
И по замерзшей реке, по замёрзшему напрочь болоту,
Лёд присыпая землёй, шли они днём и ночью успешно.

Через гонца получив от Батыя приказ выдвигаться к Рязани,
Из Наровчата с булгарами вышел Барадж без задержки.
С ними на север почти добровольно пошли и мокшане,
Вторгнувшись в земли рязанцев и бывшие земли мещеры.

Вместе с Бараджем пошёл и Бучек — надзирать за походом.
Взяли без боя Кадом, Копанево и Город Мещерский.
Встречены были там с ужасом разноплемённым народом,
Сильно напуганным прошлой в Булгаре резнёй изуверской.

Русский же люд побежал весь в Рязань, оставляя пожитки:
Кто был с оружием, конный, прорвался почти без помехи,
Прочим же мстила мещера за всё, обирала до нитки,
Всюду лежали убитые, словно кровавые вехи.

Как и желал Субедей, разослали притворные вести:
Всюду с купцами они полетели в умах поселяться.
Все об Оке говорили как крайнем и северном месте,
Дальше которого не собрался Батый углубляться.

Вскоре узнали, что Юрий, Роман и Олег уцелели —
Тайно с боярами в битве они поменялись одеждой.
А не лишив верховенства врага — не достигнуты цели,
Сопротивляться и дальше они возбуждают надежды.

Но и тогда не спешил хан Батый с Субедеем к Рязани.
И ничего не решили другого, как делали раньше,
Если страну Чингисхан бы отрядами всюду таранил,
Сразу везде и как можно отрядами глубже и дальше.

Реки замёрзшие были как улицы пешим и конным,
Были повсюду ручьи, что впадали в них как переулки.
Сплошь городки и селения там все стояли исконно,
И не спасали ни дебри селян бедных ни закоулки.

Всюду юртчи словно рой разослали отряды-десятки —
Взрослых селян выгоняли нести дальше их же припасы,
Землю и брёвна носить, намораживать лёд при нехватке.
Тех, кто идти не хотел, убивали жестоко и сразу.

Трупы бросали под лёд или просто в лесу оставляли.
Прочих же было достаточно только избить или высечь.
Сено, зерно, брёвна, камни они на себе доставляли —
Этот хашар из мокшан и эрзян составлял десять тысяч.

Пронск, Бель, Долгов, Ижеславль были быстро туркменами взяты.
Их вёл Орду — от того и всё сделано было толково.
Как-то однажды в ночи, Субедей, наставляя батыева брата,
Тихо на морин сууре играя, сказал мудро слово:

«Друг мой, Орду, слушай, русские эти князья так спесивы,
Что почитают себя ровней ханам монголов беспечно,
И не боятся, что будут обмануты хитростью льстиво.
Знаю по битве на Калке — доверие их бесконечно!»

Вспомнив про это, Орду повелел тело пронского князя
Кир-Михаиловича отыскать, быстро к Пронску доставить.
Половцев несколько сотен, дав клятву уйти восвояси,
Сделали вид, что хотят только тело княгине оставить.

«Здесь ли князь Гюргий Рязанский? — смиренно они вопрошали, —
Спасся он в битве у Вёрды и мог бы укрыться и в Пронске!»
«Юрия не было здесь после битвы! — с валов отвечали,
Видя лишь половцев, в малом числе, а не грозное войско.

Были знакомы княгине они по родству и торговле,
И потому отворили прончане ворота беспечно.
Вышла оттуда княгиня, рыдая по мужу по-вдовьи,
И с дочерьми предаваясь кручине своей бесконечно.

Половцы, быстро вернувшись, напали на них возле кромна.
Гридней убили, княгиню с её дочерьми попленили.
Через ворота ворвались за стены они вероломно,
Пронск, на холме не простом для осады, легко захватили.

Следом ворвались туркмены и начали грабить подворья.
Бедность кочевников всё заставляла их брать подчистую.
Даже коней боевых нагружать принимались в подспорье,
Ветошь последнюю брали, верёвку и миску простую.

Сотни три жителей выгнали в поле и многих пытали,
Несколько кладов нашли следом маленьких под очагами:
Гребни из бронзы, подвески, такие же кольца с перстнями.
Трое купцов, кузнецы, гончары откупились деньгами.

Многих в реке утопили тех, кто не хотел клады выдать.
К Пронску с монголами прибыл затем хан Орду, брат Батыя.
Все частоколы велел разобрать, срыть валы, рвы засыпать.
После мещерский хашар отпустили в места обжитые.

Высокомерно смотрели монголы на нищих туркменов:
Каждый нукер у Орду был богаче и стоил их сотни.
Не волновал хлам, тряпьё, склоки мелких разменов
Их после ценных булгарских шелков и дирхемов сегодня.

Золота найдено было лишь крохи в частях украшений,
Их передали Орду и ещё серебра два бочонка.
Пленных княжон и княгиню к Бату он послал для решений,
В жертву Тенгри сам принёс за простую победу телёнка.

Бель и беспечный Долгов были тоже захвачены быстро:
Половцы вместе с купцами обманом проникли в ворота.
А в Ижеславле пришлось повозиться, хашар отправляя на приступ
Против тиуна рязанского дворни и разного сброда.

Снова сперва у ворот появились гонцы и спросили:
«Есть ли внутри Князь Великий, что спасся чудесно от смерти?»
«Нет, прочь отсюда! — в ответ прокричали и стрелы пустили, —
Кромн наш высокий возьмите сперва, а потом и проверьте!»

«Это земля Саин-хана теперь, город сдайте по чести!
Или мы приступом кромн ваш возьмём и не ждите пощады!» —
Крикнул мокшанский старейшина, стоя с туркменами вместе.
Не отвечая, смотрели с валов на чужие отряды.

К кромну мокшанский хашар подошёл безоружным и тихим,
Брёвна и ветки мужчины несли, лёд и землю послушно.
Тщетно кричали со стен ижеславцы гостям полудиким,
Прежде чем насыпью плотной заполнен был ров равнодушно.

«Что вы творите, мокшане, вернитесь в свои глухомани! —
В страхе кричал им рязанский тиун, осознав вдруг в чём дело, —
Я на пять лет прекращу все набеги, поборы и дани,
Пусть остаётся у вас дальше предков языческих вера!»

«Вспомни, затмения были и звёзды по небу летали,
Землетрясения, голод и мор, недород хлеба часто,
Всё это бог иудейский ваш, — гневно ему отвечали, —
Ваша порода всё небо и твердь испоганила грязно.

Вы навели эту рать из-за гор и степей алчной жизнью!
Нас продавал как скот степнякам за долги и оброки,
Лучшее всё отобрали и в долю загнали пустую и крысью!
Пусть же вернутся обратно кровавые ваши уроки!»

И вся толпа к частоколу взошла под мольбы и упрёки,
Колья там стали рубить, а тиун в них метал сверху стрелы.
Но как туркмены приблизились, сдался, явив без намёка,
Что лишь со слабыми русские здесь только смелы.

Орда-Ичен в Ижеславль не пошёл, а послал Хушитая,
Личную тысячу хана Бату вместе с ним суд отмерить.
Прямо по Проне к холму подошла тьма монголов густая,
Глядя угрюмо на крошечный город, поднялись на берег.

Русских велел Хушитай всех собрать и убить за строптивость.
Вывели челядь тиуна, их семьи, рабов и приблудных.
Мещерякам волю дал Хушитай проявить тут ретивость
В мстительных и кровожадных расправах бессудных.

Над полыньёй стылой Прони склоняли их поочерёдно.
Первым тиун из Рязани, что князем слыл здесь, был зарублен.
Всем он обиды простив, гордецом принял смерть принародно.
Каждый, кто близок был с ним, то есть русский, был так же загублен.

Так совершилось отмщенье сынами Мещерского края
За бесконечных грабёж, поругание капищ и рабство.
Зла непомерно оставила русская власть, умирая,
Освобождая с позором для власти монголов пространство.

В это же время Менгу вёл войска по Оке до Рязани.
С ним шли булгары, башкиры Бараджа, мокшане Пуреша,
С Мокши свернули по Цну и Оку их верблюды и сани,
А по застывшим болотам отряды шли конно и пеше.

Это Мещерский был край и мещера в глуши здесь сидела,
Не подчинившись прончанам, рязанцам и муромцам тоже.
Здесь ощущала себя меж болот и озёр очень смело,
Путь заслоняя любому незваному гостю, купцу и святоше
.
Густо стояли там кузни, гончарни и их смоловарни.
Судогда, Колпь, Посерда им была как природная крепость.
Курши ещё там засели за мшарами в Туме-на-Нарме,
Проклял епископом рязанский безбожников тех за свирепость.

Там, возле Цны и решили мокшане пройти по болотам,
Пусть сократить и булгар обогнать всех и конных монголов.
Но были заведены в дебри хитрым они доброхотом,
И заблудились пять тысяч их там в неприветливых долах.

В стужу, лихой месяц грудень, проев очень быстро припасы,
Стали мокшане без толку искать пропитание всюду.
Вместо того чтобы в Город Мещерский идти всем и сразу,
Вышли к Ниверге на горе себе и мещерскому люду.

Брат же мокшанского князя Пуреша, в бою самый лучший,
Грабить округу велел, пропитание всё отобрать и доставить.
Только мещерские люди отбились от них, а особенно курши,
Против мокшан за набеги хранивших недобрую память.

Стали отряды мокшан, разошедшихся грабить деревни,
Все пропадать без известий в лесах и замёрзших болотах,
Мещеряки хитро пользуясь знанием местности древним,
Били мокшан из засад день за днём, словно просто охота.

Около брода Копанова только смогли и собраться.
В луках Оки Кочемарских другие блуждали до смерти.
К ним славянина послали с велением вовсе убраться,
Только убили его, не признали посла в русском смерде.

Этих мокшан у Ниверги нашли, как баранов, разъезды монголов.
К месту, где Город Мещерский стоял, по Оке проводили.
Там был Менгу, Бурундай и Пуреш с ними у частоколов,
Город Мещерский среди снежных дебрей они осадили.

«Где же мой брат, где три тысячи воинов лучших?» —
Скорбно воскликнул Пуреш, наблюдая понурые толпы,
«Сгинули между Нивергой и Цной в мире рек злополучных,—
Кто-то ответил, — мещера в лесах поступила по-свойски!»

Грустно пошел князь мокшанский Пуреш, соболями играя,
Ярким шитьём выделяясь промеж соплеменников бедных.
Были у города все, частоколом его окружая,
Чтобы закрыть горожанам путь вылазок разных зловредных.

«Кто правит вами? — глашатай кричал через вал осаждённым, —
Ваш господин, достославный Менгу, предлагает вам сдаться.
Сдайте свой крохотный город, не будет тогда он сожжённым!
Сил нет у вас, чтобы с войском монгольским сражаться!»

«Вон, посмотрите, — сказал Бурундай закалённый в походах,
Старый и верный товарищ Бату, побратим Субедея,
Хищно оскалившись, видя как в плен к ним бегут в огородах
Несколько русских купцов и монахов от страха робея, —

Эти лесные народы Бату навсегда покорятся.
Трусы с героями будут служить во единой упряжке,
Нужно лишь Ясу во всём соблюдать и Тенгре поклонятся,
И не давать никому из врагов и смутьянов поблажки!»

Тут подвели беглецов оробевших к Менгу с Бурундаем.
Это посол был из Мурома, русский купец и монахи.
Князь их к мещере направил покорности их ожидая,
Но не дождались они, сами были сейчас как на плахе.

Глядя с большим любопытством на золотом тканые вещи,
На самоцветы и шёлк на монгольских высоких вельможах,
Пленные думали, что всё знакомо — не так уж зловеще,
Что раболепные слуги нужны будут извергам тоже.

«Мы окружили теперь этот город стеной частокола, —
Стал говорить им Барадж, — а теперь соберём камнемёты.
Их частокол на валу из машин разобьём очень скоро,
Одновременно мещерский хашар рва засыплет обводы!

Вижу богатые вы и ведёте себя тут примерно,
Может быть вы узнаёте меня? Я — Барадж из Булгара!
Раньше служил во Владимире князю Великому верно,
Прадед Арбат мой в Москве воеводил и жил там у яра.

В Город Мещерский обратно вернитесь и всех убедите,
Что властелин их отныне Менге и признать это надо.
Если откроют ворота, то жизнь сохраним им властитель,
Если же нет — перебьём всех потом как паршивое стадо!»

«Гордая слишком мещера, — сказал самый старый из пленных, —
В Город Мещерский в тиуны я муромским князем назначен,
Должен был я как наместник сидеть тут в правах вожделенных,
Только недавно мещерское вече решило иначе.

Юмис здесь староста, он трусоват как все старые люди,
Может быть мне и удастся его убедить не сражаться!»
Дьякон сказал: — «Мы помолимся Богу об этом же чуде,
Если не тронете веру Христову, попросим их сдаться!»

«Яса велит нам не трогать служителей веры и церкви, —
Хмуро ответил Менгу, перевода дождавшись Бараджа, —
Ни одному из монголов моих не нужны ваши жертвы,
Бог наш Тенгре всем богам был отцом и конечно и вашим!

Из камнемёта мы будем пока что камнями швыряться,
После запустим ракеты из пороха с шумом и треском.
Здесь не видали такого и в страхе они согласятся,
Пообещайте им всё что правителям их интересно!»

Как и сказал всем Менге, камнемёт стал кидать камни в город.
Делали их из дубовых стволов и водой поливали.
Эти шары тяжеленные весь пропахали пригорок
И частокол раздробили и крыши с домов посбивали.

К вечеру прямо на льду перед пристанью мёрзлой,
Трубок высоких и тонких ряды расставлять быстро стали.
После зажгли их и в небо взлетели с шипением грозным
Всполохи огненных стрел и с шипением в город упали.

Вспыхнули крыши разбитые из бересты и соломы.
Быстро огонь охватил деревянные стены землянок.
Вскоре открыли воротины и через них и проломы
Вышла, стеная в испуге, толпа беглецов и беглянок.

«Рвы даже нам не пришлось засыпать и на вал подниматься!
Мы заблудившихся в дебрях мокшан даже дольше искали!» —
Крикнул Менге, выходя из шатра над толпой посмеяться.
Мокошь с булгарами рьяно бегущих преследовать стали.

Половцы в город горящий проникли без всякой помехи.
Юмиса быстро нашли, на аркане к Менге притащили,
А за заслуги тиуна из Мурома в лёгком в успехе,
Главным его над округой глашатаи всем объявили.

За полночь к стану Мунке, освещенному сильным пожаром,
Прибыл посыльный отряд от Бату с указанием строгим:
«Срочно к Рязани идти вместе с набранным местным хашаром,
И не задерживаться ни за что, и нигде по дороге.

Юрий Рязанский, избегнув в сражении смерти,
Вдруг объявился в Рязани и делает ряд укреплений.
Ясно, пока Юрий жив, не сломить окончательно тверди
Кроме столиц русских княжеств, других городков и селений.

В город Рязань по указу его собираются силы
Из ополченцев окрестных, наёмников и добровольцев.
Русская власть должникам всем прощение провозгласила
И разрешила вернуть к вере древних богов богомольцев.

Из Казаря, Льгова, Доброго Сота, Исад и Зарайска,
Переяславля Рязанского, Борисов-Глебска и прочих,
Пять тысяч их собралось, кто готов воевать мало-мальски,
Прочие все, кто погиб, кто сбежал или просто нет мочи.

В Муроме тихо сидит Ярослав после гибели князя...
Время не будем терять на него, а зайдём в Муром позже.
Князь из Коломны с Рязанью уже не во взаимосвязи,
Думает, мы не дойдём до него, а ему жизнь дороже.

Все сундуки с самым ценным в Рязань свезены отовсюду,
Там и казна всей страны, как доподлинно стало известно.
Пусть догоняют тебя все кто пеший, арбы и верблюды,
С конницей сам поспеши к нам в условное место.

Ты по Оке, я по Проне пройдём до Рязани совместно.
Там будут Орда, Гуюк, Субедей и Кулькан без обозов.
Будут Бури и Кадан, станет тысячам даже там тесно
Вместе на узкой реке, но зато подойдём до морозов.

Тысячи лично свои: Хушитая, Мунгуру и Куки
Брошу для сбора хашара, его пусть сгоняют без счёта,
Взявших бревно на двоих и корзины земли стылой в руки.
Долгая по засыпанию рвов предстоит им работа!

Половцев, мокшу, казахов, туркмен и булгар, и аланов
Выдвину к Льгову и Доброму Соту, Зарайску, Исадам
Под руководством и наших, и их же нойонов, и ханов.
Если с наскока не взять их, пускай переходят к осадам.

Чтобы не как у эрзян у тебя получилось с Пургасом.
Весь прошлый год он из засек затеял в лесу оборону,
Ты натыкался на крепости прямо в лесу раз за разом
Из-за того, что промедлил, ты сильно подвергся урону!»

Так по-монгольски, уйгурскими буквами сказано было
Между приветствий и вежливых фраз и добра пожеланий.
И от Менге ожидал справедливо Бату в исполнении пыла
Смычки войск центра батыевцев с правым крылом у Рязани.

И Бурундаю писал Субедей, друг его по походам.
Только читали за них и писали юртчи и другие.
Оба неграмотны были, как люди простого народа.
Были другие таланты у них для Бату дорогие.

«С запада клан половецкий Котяна почти обезврежен -
Их там Мунке стережёт и токсобичи Аккубулая.
Киев, Чернигов и Новгород Северский ими отрезан.
Эти князья не пройдут, если что, с тыла нам угрожая.

Вся же Залесская Русь пребывает в спокойствии полном.
Нашим лазутчикам верят, что мы не пойдём за Коломну.
Хитростей наших на Калке их тёмный народ не запомнил,
Не понимают, что хитрость используем мы вероломно.

Ты же блюди больше воинской чести святые заветы,
И Чингисхана Великую Ясу читай постоянно.
Сам соблюдай и других заставляй соблюдать все запреты,
В Высшего Бога Тенгри веруй самозабвенно и рьяно.

Идолам, Солнцу, Луне и теням наших ханов и предков
Не забывай поклоняться в усталости даже, болезни!
Русских богов не гневи, ведь они навредить могут крепко,
В веротерпимости к чуждым богам доходи вплоть до лести!

С силой магической Ясы победу найдёшь непременно,
Каждый монгольский царевич, купец и посол, и начальник
Должен иметь талисманом её и служить ей смиренно,
Всех победит он тогда, как великого Бога избранник!»

Утром, в мороз, без верблюдов и арб, и припасов различных,
Пользуясь тем, что был лёд на Оке очень толстым и прочным,
Тысячи быстро повёл Бурундай богатуров отличных,
Следом Барадж шёл с Менге и Пургасом — слугой их бессрочным.

Линии длинных озёр вдоль Оки, словно раны разрезов,
Ярко блестели на солнечным свете пожаром ледовым.
Полосы между стеклянных озёр из дремучего леса
Их разделяли ветвями с хрустальным и снежным покровом.

Здесь островов и воды было больше, чем поля и дола,
Выхухоль, бобр и кабан лис с волками встречались здесь чаще.
Не приучила к бахвальству мещеру счастливая доля,
Только дымки от невидимых сёл поднимались над чащей.

Жёлто-зелёной и красно-коричневой осенью этой,
В солнечном свете под небом сияющим чистым, высоким,
Знал бы из них хоть один, что придёт из степей, с края света
Непобедимый и грозный правитель с народом жестоким.

Двигались быстро по спящей стране Бурундая отряды,
Вслед за разъездами сотни рядами шли плотно и дружно,
Всем им хотелось вернуться со славой и в блеске награды,
И торопить даже бедных десятников было не нужно.

Шли мимо длинных озёр и затонов: Большое, Кривое,
Долгое, Меля, Калитка, Полгорное, Долгое снова.
Проводники объясняли, где куршей места, где чужое —
Земли мещеры, славян из Чернигова нивы и сёла.

Мысы, заливы и реки, затоны, ручьи и овраги
Быстро сменяли друг друга, объёмы, изгибы, окраску...
Так нарезали пространство, как лист нарезают бумаги,
Если хотят изготовить китайский фонарь или маску.

«Всё здесь зовётся Резань, потому что нарезано Богом!» —
Так объяснил проводник череду островов и затонов.
Темник ответил, почти не привычный к ледовым дорогам:
«Может земля здесь истерзана раньше зубами драконов!»

Там, где река Лашма, сильно петляя, в Оку попадала,
Передовые разъезды монголов в лесу заблудились.
Вместо Оки вышли к озеру Шамша и встали устало,
Там где недавно мокшане Пуреша в чащобах томились.

Снегу прибавилось сильно и всё изменилось в округе:
Полем ручей стал, кустарником лес, а овраг неприметным.
Часто врагов узнавали разъезды монголов друг в друге,
Тишь, пустота им казалась приёмом рязанцев зловредным.

Куршский нашли рядом город Ибердус и мелкие сёла.
Проводников стали брать и заложников старых и малых.
Те соглашались к Рязани вести неохотно и квёло,
Сам Бурундай, если чувствовал в пленных подвох, убивал их.

Город булгары сожгли, что в Ибердус пришли ночью следом.
Взяли припасы, согнали хашар, запрягли в волокуши.
Женщин раздетых для смеха погнали как будто бы летом,
Всех остальных в полыньях погубили невинные души.

Дальше озёра и остров Окой образованный с Румкой.
Так здесь петляла Ока, что срезать стали лесом те петли,
Между озер продвигаясь по чаще порой даже с рубкой.
Злился царевич Менге, что теперь Бурундай тоже медлил.

Оттепель ночью настала, потом снег пошёл очень густо.
Всё облепили обильные хлопья, погнули деревья.
Следом ударил мороз, стали падать деревья тут с хрустом,
Ноги коней ранил наст, закрывал им траву и коренья.

Спали монголы в седле, ели мясо сухое с капустой,
Только никак не могли к Пре и Лакоши выйти из чащи.
Курши ушли, испугавшись монголов, в домах было пусто.
Не пожелали они дожидаться врагов подходящих.

Несколько дней проплутали разъезды, как раньше мокшане,
В нескольких руслах Оки и Ниверги, в озёрах, затонах.
Уж весь обоз их нагнал и арбы, и верблюды, и сани,
Умер почти весь мещерский хашар на таких перегонах.

Только достигнув Копанова, где часть мокшан оставалась,
Смог Бурундай снова двинуть монгольские сотни к Рязани.
Свинчус и Увязь прошли, от усталость в сёдлах шатаясь.
Что не успеют к Батыю уже понимали и сами.

Тырно и Юшту прошли, острова по Оке огибая.
Северный узкий рукав прямо к озеру Преслину вывел.
В Киструсе взяли хашар и он шёл лёд землёй посыпая,
Чтобы не падали лошади, и был тот труд непрерывен.

Там, где Ока распадается на рукава и протоки,
И берегами изрезан заснеженный лес прихотливо,
Вышел под вечер к Исадам монгольский отряд одинокий,
Прямо к торговым причалам и лодкам, замёрзшим тоскливо.

Здесь, лет за двадцать до этого знати немало погибло,
Шестеро пронских, рязанских князей были Глебом убиты,
Тысячу верных бояр их такая же участь постигла,
Несколько тысяч дружинников было при них перебито.

Больше князей здесь легло, чем пока в битвах против Батыя.
Глеб после с Ингваром, братом своим, за Рязань бился долго,
Половцев наняли, зло нарушая законы любые,
Бога заветы отринув, презрев узы братского долга.

В братской могиле лежат под конями монголов в Исадах
Тысячи витязей лучших, не вставших на ратное дело.
В чащах не смогут засесть в хитрых, сильных засадах,
Не нападут на врага в битве яростно, зло и умело.

Между причалов, домов и сараев, мостков деревянных,
Был остановлен обоз и большая казна из Рязани.
Много бочонков, ларей с серебром, шёлка, скаток сафьянных,
Золота, жемчуга и украшений из вязи и скани.

Юрий Рязанский казну из столицы послал тайно в Муром,
Не представляя, что войско Менге наступает с востока.
Так и попала казна к Бурундаю морозным тем утром.
Двадцать бояр из Рязани убили здесь в схватке жестокой.

Дальше на запад вели через чащу настилы из брёвен.
Не дожидаясь Менге, поспешил Бурундай по дороге.
Выйдя из леса к полудню с воротам города вровень,
Он увидал всю Рязань в бликах солнца, дымах и тревоге.

Слева ворота дороги на Ряжск в башне, в теле высоко вала,
Справа река и ворота в двух башнях из брёвен толстенных,
Так же видны были башни ворот у Оки и причалов.
Сверху по валу из срубов с землёй были сложены стены.

Город раскинулся между Окой и рекой Серебрянка.
В четверть Булгара и треть от Саксина он был по размеру.
С юга шла конница, жгли там костры, разрасталась стоянка,
Утром лишь там появилась она, судя по глазомеру.

Это разведка была из отрядов Орду и Кадана.
Вышли по Проне к Рязани они, и ворваться пытались.
Молча в ворота заехала половцев сотня нежданно,
Но в это время у южных ворот ополченцы собрались.

В половцах этих узнали они разорителей Пронска,
Бросились быстро ворота закрыть и почти преуспели.
Там уж увидели с башни снаружи немалое войско
И закричали тревогу и било вовсю зазвенели.

Половцев часть окружили, а часть ускакала обратно.
Тех, что внутри оказались, с коней поснимали и били.
После раздетых и связанных к князю погнали злорадно.
В кром, за межградие свистом и криками всех проводили.

Словно баранов их заперли в кроме в холодные клети.
Князь и бояре с толпой тоже было предались восторгу.
С юга ворота закрыли, с Оки, но оставили эти,
Что прямиком на Исады и Ряжск выходили к востоку.

Тут и возник Бурундай, и разведка его перед валом.
Видя, что сани обозов идут из ворот на Исады,
Бросилась к башне монголы числом очень малым,
Не опасаясь в порыве ни метких стрелков, ни засады.

Видя как мчаться от леса чудные, косматые кони,
Лак на щитах и доспехах сияет в суровом порядке,
Блещут клинки и щиты, как горит чешуя на драконе,
Всё побросали возницы, пустились бежать без оглядки.

Так весь отряд Бурундая ворвался бы в город с востока,
Как раньше половцы сделали с южно-подольской дороги,
Им не впервой было в город беспечный врываться с наскока —
Вёл Бурундай багатуров, где каждый монгол стоил многих!

Чудом решил кто-то сани в проезде ворот опрокинуть,
Пару волов развернув, поперёк повалили повязку.
Места теперь не имея уже и воротины сдвинуть,
Бросили в этот завал бочки, кадки, корзины и доски.

В медное било стучать стали в башне, кто там оказался.
«Быстро в ворота! — вскричал Бурундай, — мы засядем в их башне!»
«Это татары! Чужие!» — из половцев кто-то со стен отозвался.
Молча монгольский отряд проскакал по мосткам в миг тот страшный.

Чуть не ворвались они внутрь Рязани, но стало им тесно:
Все убегавшие сбились к завалу в воротах, как стадо.
Как не рубили монголы толпу безоружных бесчестно,
Только телами убитых совсем нарастили преграду.

Стрелы пускать стали половцы сквозь частокол по напавшим.
Ранили много коней и наездников даже убили.
Стали рязанцы воротины двигать, оттаскивать павших,
И под ударами сабель, и копий ворота закрыли.

Начал назад отходить Бурундай, опечалившись сильно:
Взять стольный город Рязань без Батыя был подвиг великий.
Только подумал уже он о славе великой умильно,
Как отвернулся Тенгри и померкли небесные блики.

«Прочь! Получите, враги! — с заборал закричали рязанцы, —
Коротки руки у вас, степняков, до великой Рязани!
Вам не достанется славный наш город, степные поганцы,
Видите, не по зубам просто русские вам горожане!»

Здесь были смерды, холопы и челядь, и просто крестьяне,
Что из владельческих сёл собрались за стеной отсидеться,
Больше язычники бога Ярилы, а не христиане,
Те, кому было без русских наместников некуда деться.

Были в кричащей толпе, в основном те, кто в городе жили:
Слуги бояр и дружинников, вольные или не очень,
Дикие половцы, что вне аилов здесь русским служили,
Взяв в жёны русских, а не половчанок из отчин.

Полусвободных прощенников много здесь было, изгоев,
Закупов бедных и нищих полно, и свободных немало.
Не нарушая своим поведением общих устоев,
Вместе и дружно взошли покричать люди на заборало.

Вскоре из среднего города прибыл боярин с отрядом,
В спешке от князя великого Юрия гридни примчались:
Еле одеты для боя, но с простонародьем встав рядом,
Все над монголами, прочь отошедшими, зло потешались:

«Хитростью вам не добыть больше здесь городов, как бывало!
Прочь, блиномордые, спрячьте свиные и грязные рыла! —
Так, распаляясь, кричала толпа отступающим с вала, —
К нам из Владимира скоро придёт на подмогу дружина!»

Только всё тише кричали они, наблюдая дорогу,
Что от Исад выводила к валам непрерывную реку,
И извергала на поле врагов конных сразу помногу,
Так что не счесть было всадников тех одному человеку.

Это отряды Менге выходили в порядке походном,
Строились в линии перед воротами или у леса
Часть устремилась вдоль вала в движении вправо обходном,
К руслу реки Серебрянка, сереющей в дымке белёсой.

Только ворота там были теперь все закрыты добротно,
И Водяные ворота, Серебряные и другие.
Одновременно настала осада здесь бесповоротно,
И не вели на свободу дороги во вне никакие.

Всё началось поутру в день шестнадцатый месяца студень,
С двух нападений на башни воротные разных отрядов.
Выбор спасения был для рязанцев теперь многотруден:
Враг подходил отовсюду, насколько хватало им взгляда.

Стало не видно и снега вокруг от людей и животных:
Заполонили они правый берег Оки словно море.
Не было больше дорог никаких из Рязани свободных,
И не осталось полей больше ими не занятых вскоре.

Солнце к полудню ещё не пришло, как они появились,
А вдоль оврагов на юге шатры синим шёлком блестели.
Берег и долы от пара дыханий как будто дымились,
Лошади ржали, скрипели арбы и верблюды ревели.

С запада тысячи лично Бату подошли из монголов.
Каждый имел много слуг и товарищей бедных и младших,
Всякой еды: мяса, рыбы сушёной и разных засолов,
Много коней, луков, стрел и оружия для рукопашных.

Панцири, шлемы из кожи слоёной под лаком особым,
Чтобы они от воды не могли размокать, тяжелея,
С кожаным круглым щитом, как и панцирь, почти невесомым,
Также наплечники, поножи, маски, пластины на шею...

Если бы знали рязанцы как выглядит воин в Китае,
То несомненно решили, что здесь всё китайское войско.
Половцев только признали и мокошь, булгар в этой стае,
Пленной мещеры толпу и славян, что смотрелись по-свойски.

Город тревожно гудел, била разные всюду звенели,
Спасский собор разливал мерный гул колокольный,
Воздух морозный был мглистым везде, как во время метели.
Нынче лишь ветер в Рязани остался свободный и вольный.

Кузни стучали, оружие всякое спешно готовя,
Клады свои зарывали в полы, кто имел, что припрятать,
Прочие в церкви пошли, на молитвы сменили злословье,
Но и божкам домовым не забыли гостинец состряпать.

Князь Юрий Игоревич в кромне заперся в сильной кручине,
Не принимал никого, ни жены, ни холопов с обедом.
Знал он про силу Батыя, страшился по этой причине,
Но не хотел говорить до поры горожанам об этом.

После подхода врага князь воспрял и везде появлялся:
Сам все ворота объехал, из половцев стражу расставил,
По заборалам по валу ходить в полный рост не боялся,
Нищим не хлеб подарил, а раздал серебро против правил.

Там, где когда-то стоял перед кромном языческий идол,
Вече собралось само из богатых и вольных рязанцев,
И попросило, чтоб князь им оружие ратное выдал,
Кроме рабов и мещеры, булгар и других иностранцев.

Только оружия не было больше у князя в Рязани.
Всё было раньше потеряно в битве большой на границе.
Вооружались всё больше теперь люди русские сами,
Думая от победителей мира дрекольем отбиться.

Выдал толпе князь десяток мечей, луков самую малость,
Косы, серпы из запасов своих, кистени и дубины.
Больше всего топоров и ножей всевозможных сыскалось,
Но и того не хватило оружия для половины.

Несколько сотен булгарских семей сами вооружились,
Те, что бежали на Русь, от Батыя с Бараджем скрываясь.
Смердов, холопов и прочих рабов вече звать не решилось,
Вооружать не посмело, восстания их опасаясь.

К шумному вече из кромна, с невесткой свое оробевшей,
Вышла Княгиня Великая, Юрия мать, Аграфена:
В золотом тканой сороке с каменьями, шёлком алевшей.
Маленький правнук Иван, словно ангел ей сел на колено.

Был с ней князь Фёдор — болезненный внук и рязанский наследник.
Заговорила она тихо, будто имелась помеха.
Стали в толпе вечевой, чтобы даже услышал последний,
Старой княгини слова повторять, словно гулкое эхо:

«Слушайте, русские люди, и слушайте люди другие!
Князь призывает вас встать на защиту любимой столицы,
От агривян ненавистных соборы спасти дорогие!
Станьте отныне рязанцы карающей Божьей десницей!

Правнук прекрасной Кристины из Уппсалы, шведской княгини,
Правнук княжны половецкой из древнего рода Сутоя,
Князь Юрий Игоревич рода Рюрика — славное имя,
Вас призывает сражаться за правду старинных устоев!»

«Не посрамим, Ростиславовна! — криком толпа отвечала, —
Нам без Великого князя не жить всё равно на Мещере!
Если ворвутся, нас ждёт всех единая смертная чара,
Избы сожгут, церкви, жёны поруганы будут и дщери!»

Все закричали, и пар на морозе поднялся густейший.
Юрий сидел на коне в окружении малой дружины.
Он всё пытался услышать совет сверху добрый и вещий,
Но небеса были зимние холодно недостижимы.

Слышен был гул сотен тысяч копыт подходящих отрядов,
Скрип от повозок несчётных, рёв тысяч верблюдов,
Разноязыкие крики, как будто разверзся мир адов
И сто народов на суд страшный вышли к рязанскому люду.

«Если Рязань отстоим, все посты соблюдать буду строго,
Жён всех своих отпущу и наложниц с почётом отправлю, —
Князь прошептал, обращаясь с мольбой к христианскому богу, —
Только Тебе буду сердцем служить и Тебя лишь восславлю!

Больше не дам никому ни русалий плясать, ни колядок,
В жадности, похоти я ограничу весь род свой спесивый!
Пьянство и блуд монастырский прерву всех дружков, без оглядок,
Больше не буду рабов на попов переучивать силой!

В городе каждом своём заложу по собору большому,
Буду мещеру и голядь крестить без отсрочек повсюду,
Нищих, рабов, иудеев пущу прямо в церкви, и к дому,
Только в Рязань Ты Батыю ворваться не дай, сделай чудо!»

Послесловие от автора

Трудно сказать, есть ли место в жизни генетической памяти. Кто-то в неё просто вертит. Написание поэмы было не данью моде, а закономерностью. Странная генетическая память о тех событиях — гравитационному центру рождения современной страны, притягивало автора всегда. Предки автора происходят и к агрессорам, и к жертвам нашествия. Часть корней автора поэмы находится в городе Славянка (ранее Тор) в Донецкой области, когда-то центре западных половецких степей, недалеко от реки Калка, где в первый раз встретились в бою монголы с русскими в битве в 1223 году. Из тех половецких мест чудесным образом происходит и прадед, и дед автора —  Федорчук Игорь Александрович (Герой Советского Союза, лётчик-истребитель). А вторая часть корней чудесным образом находится на стыке Московской и Владимирской области, земель мокоши и голяди, подвластной славянам-вятичам под управлением русских, ставших центром тяжести событий Батыева нашествия 1236-1237 годов. Оттуда мой другой прадед, Савельев Пётр Алексеевич (50 метрах от его могилы Новодевичьем кладбище в Москве похоронен Президент России Б.Н. Ельцин). Похороненная там же прабабка Мария Ивановна Иванова родилась в позапрошлом веке в Москве…

Читается в дебрях кащунных аллей,
Среди разномастных могил и надгробий,
История из миллионов трагедий людей,
Как строки в абзацах учебных пособий.

И на Новодевичьем кладбище тихий приют
Нашли палачи прямо с жертвами рядом —
Они в полнолуние песни тут вместе поют,
И здесь поднимаются страшным парадом...

Особенно осенью, в час замерзающих вод,
Здесь сердце болит и трясёт от озноба,
И хочется весь размести небосвод,
И листья осенние с отчего гроба!

Предки моей третьей жены — Марьям Биляловой происходят из мест, являвших собой во время нашествия Волжскую Булгарию. Ещё одни предки происходят из северного Казахстана — восточной части земель половецких орд — монгольских союзников в походе на запад. Лучший друг Игорь Евгеньевич Горячев происходит из мещерского края, неподалёку от Старой Рязани — эпицентра неравной борьбы. Сам же автор уроженец Москвы, входившей тогда во Владимирское княжество. Крохотная Москва сильно пострадала во время нашествия, но только благодаря ему стала потом столицей.
И донецкие, некогда половецкие, степи, и Владимирское княжество, куда входила Москва в 1237 году, являются свидетелями событий монгольского нашествия. Вот так получилось всё само собой, и история Батыева нашествия не могла не ожить в стихах. Удаленность событий по шкале времени, может быть и большое, а вот по другой шкале координат — месту, удаление равно нулю. Кроме того, время так легко преодолевается, стоит только закрыть глаза, и сразу можно увидеть горящую Рязань и Батыя, пьющего кумыс с кровью из кубка, сделанного из черепа храброго воина и из золота.
Правда...
Это слово манит как магнит. Не все, но многие много готовы отдать за неё жизнь, пожертвовать благостной судьбой. Путь познания правды труден прежде всего из-за душевной слабости самих ищущи. Ложь и сказка, словно алкоголь, принимаемый раз за разом, приучает к себе, затуманивает рассудок, усыпляет, расслабляет, не даёт избавиться от наркотической зависимости, ведь очень трудно избавится от наркотической зависимости, когда сам себя всегда можешь уговорить продолжить приём, сам себя всегда можешь обмануть. И тем, кому суждено прожить жизнь во лжи, может быть и весьма комфортно, точно не захотят просыпаться в стране правды. Для того, чтобы понять произошедшее в 1237 году в Рязани, нужно знать общие законы человеческого общества, историю проникновения славян и русских в бассейн реки Оки, географию Евразии, этнографию, физиологию, военное дело и экономику стран, вовлечённых в походы чингизидов.
Нужно иметь терпение, уметь сомневаться и не принимать не веру рассказы сомнительных исторических личностей, заинтересованных в искажении и подгонке событий в своих интересах.
Не знаю сам, как говорить-то об этом. Очень уж болезненна и горька для сердца каждого русского эта история. Но, похоже, что никак, кроме как словами, сказать не получится.
О нашествии Батыя на Русь доподлинно известно мало. То, что известно — запутано и последовательно искажено. Всё это делает грандиозные события XIII века, заложившее основу нынешнего Российского государства, раскинувшегося от Балтийского до Чёрного моря, и от Баренцева моря до Тихого океана, сложными для понимания. Обширное военное, этническое, культурное, организационное наследие тех событий живёт среди нас. Оно говорит, ходит по улицам, ездит по дорогам, сидит в офисах банков и в кабинетах в Кремле. Нашествие Батыя - это ключ к пониманию судьбы России, её горького опыта и преследующих её век за веком несчастий. Декоративная европейскость современной страны Российская Федерация тонким слоем нанесена на материковую глыбу азиатской и кавказской дикости.
Как же это всё началось? Откуда есть пошло рабство одних и палачество других? Почему финны прибалтийские стали европейцами, а финны Московские стали азиатами? Кто виноват и что делать?
История народа, это не то, что оценки в школьном дневнике: хочу — поставлю за событие двойку, хочу — поменяю её на пятёрку. История — это память. Если в ней содержатся пробелы, то это значит, что и у народа, как у единого живого организма присутствует выпадение памяти и части опыта.
История — это инструкция к настоящей жизни народа, его ДНК. В истории записано, что и когда народу надо делать, что и когда делать не нужно. Какие действия к каким последствиям приводят, кто хороший, то есть думающий не только о своей шкуре, а обо всех своих подданных или друзьях, а кто плохой, то есть думающий только о своей шкуре и личных интересах. Что получается, когда правитель поступает так, а не иначе. Горе тому народу, чья история жизни переписывается и вымарывается в угоду блажи правителей, потому что народ теряет возможность делать работу над ошибками. Раз за разом "наступает на одни и те же грабли". Он не может окончательно повзрослеть, стать единой, сильной и мудрой нацией.
Думается, что российский читатель, взявший в руки эту поэму, основную канву истории Западного похода Батыя 1236—1242 годов себе представляет.
Почему историческая поэма в XXI веке нужна, когда надев интерактивный шлем можно погрузиться в 3D компьютерный мир с квадрозвуком, и ходить в нём с датчиками на руках по далёким мирам как господ Бог?
Во-первых, потому что вначале всё равно было слово. Во-вторых, сравнивая художественную прозу с поэзией, становится ясно, что поэзией можно передать больше информации чем в прозе за то же количество печатных знаков, то есть поэзия может сжимать информацию как компьютерный программный упаковщик. То, что рассказано в поэме, занимающей тетрадку, будучи написано в виде романа, заняло бы толстую книгу. В-третьих, читать стихи нужно как упражнение для мозгов, для ума, чтобы функции мозга, отвечающие за пространственно-временное и образное мышление, не атрофировались, как обычно происходит с частью организма, не нагруженного работой. Всем хорошо известно, что умный большего достигает в жизни, чем глупый, а чтение —  это гимнастика для ума. Историческая поэма как нельзя лучше подходит для тренировки коры головного мозга, являя собой ещё и пищу для аллегорий с сегодняшним днём. Понятно, что большие исторические поэмы не могут заинтересовать совершенно любого потребителя, как привлекает всех сладкая и тонизирующая Кока-кола с пузырьками углекислоты. Поэма — духовная пища для тех, кто может отличить Вагнера от виагры и сказку от реальности. Но это удел любого серьёзного искусства - быть предназначенным не всем. Кроме того, поэма "Орды Батыя на Руси" является произведением исключительно для русскоговорящих читателей. При переводе на любой иностранный язык она станет набором фраз, а при чтении её по-русски иностранцем, иностранец половину слов вообще не поймёт. Кроме того, крайняя обидчивость и злопамятность настоящих русских, приводит к тому, что критику в свой адрес они могут воспринимать только от своих. А автор-то свой, владимирских корней, из географического и политического эпицентра русской жизни юго-востока той поры.
Светоч рязанщины и русской поэзии Сергей Есенин в поэме "Сказание о Евпатии Коловрате, о хане Батые, цвете троеручице, о чёрном идолище и Спасе нашем Иисусе Христе", написанной в 1912 году, в тридцати пяти четверостишиях написанных не вполне понятным русским языком, показал героя народного эпоса Евпатия Коловрата и его богатырей как горьких пьяниц, пропивших свою рязанщину:

А рязанцам стать -
Только спьяну спать;
Не в бою бы быть,
А в снопах лежать.

В остальном тема героя литературного произведения ХV века предстаёт в воображении Есенина, поэта века серебряного, выходца из крестьянской среды в виде небывальщины, демонстрирует незнание им первоисточника легенды, "Повести о разорении Рязани Батыем" и заканчивается мнением автора, вложенным в слова Батыя о том, что вся сила русская на выпивку только и сгодилась.

Возговорит лютый ханище:
«Ой ли, черти, куролесники.
Отешите череп батыря
Что ль на чашу на сивушную».

Уж он пьет не пьет, курвяжится
Оглянется да понюхает -
«А всего ты, сила русская,
На тыновье загодилася».

Если уж патриот рязанщины, крестьянский сын, был такого невысокого мнения о Евпатии Коловрате и роли русских защитников в истории Батыева нашествия, то... Это противоположное привычному бравурному представлению о Коловрате, который "одним махом семерых побивахом” и сама история обороны Рязани заслуживает пристального внимания.
Автор не может согласиться с Есенинской трактовкой образа защитников Рязанщины. Ни Корсунской иконы, ни князя Фёдора, ведущего переговоры о спасении Родины, и принявшего мученическую смерть, ни его красавицы жены и желания Батыя её заполучить у Сергея Есенина нет. «...Спаса нашего Иисуса Христа», надо сказать, тоже нет. Но истина где-то есть, её нужно искать, и как всегда, она находится где-то посредине...
А.С. Пушкин, получивший от Императора Всероссийского гонорар для написания «Истории Пугачёвского бунта», для изображения восстания в нужном для крепостников свете, съездил в Казань, Оренбург и Уральск, а потом уединился в собственном поместье Болдино, где его обслуживали его рабы-крестьяне. Автор поэмы о Батые такой поддержки не имел, и был вынужден сам себя содержать рутинной наёмной работой, и поэтому время и ресурсы автора «Орд Батыя на Руси» были ограничены. Может, был прав Микеланджело Буонаротти, считавший, что высоким искусством должны заниматься только аристократы? Не имея денег императора, автор проехать по всему маршруту похода отрядов Батыя на Русь в 1237-1238 годов, не смог, но побывать в Казани, Оренбурге, Рязани, Касимове, Коломне и Москве получилось. Распространять поэму через собственный литературный журнал, как А.С. Пушкин, возможности тоже не было, с олигархами и премьер-министром России, как тот же А.С. Пушкин, автор в лицее не учился и на балах не отплясывал. Никакой коммерсант-издатель поэму сейчас не издаст. Толстые литературные журналы, созданные другими поэтами для издания себя, тоже — им конкуренты им не нужны. Поэтому путь поэмы к своему читателю предвидится очень долгим и трудным.
Теперь о поэме...
Нужно понимать, что поэма — это не историческая «Рифмованная хроника Фредигера» или «История государства Российского» Карамзина. На самом деле «Орды Батыя на Руси» — это в большей степени художественное произведение. Считать её научной работой, не стоит, она отражает взгляд автора, опыт интуитивного осмысления. Однако...
Пепел сожжённых батыевскими отрядами русских, славянских, булгарских, половецких, мокшанских, голядских, эрзянских городов, селений и хуторов стучится в сердца. Зарево пожаров озаряет раз за разом утреннее или вечернее небо. Не упокоенные герои битв и кровавых осад бродят призраками и ночами заглядывают в окна...
Потомки завоевателей и завоёванных образовали страну, ставшую теперь Россией. Кто был кем тогда? Почему так получилось? Как на самом деле всё было?
Эти и другие вопросы даже по прошествии почти 800 лет после тех событий, продолжают волновать нас.
Почему нашествию Батыя в русских летописях уделено мечта не более, а даже менее, чем во внешних источник, монгольских, западных, арабских? Если для них это событие было лишь частью череды деяний монголов, то для Руси это ведь был целый цивилизационный перелом, сдвиг, результаты которого мы чувствуем и сейчас.
Почему же нет ни одного современного тому событию документа, а Лаврентьевская, Ипатиевская и другие летописи, созданные спустя 200 спустя после нашествия, описывают его однотипными фразами, списанными друг у друга? Почему имеются правки ещё более новые, времён Ивана Грозного? Куда делась его библиотека, содержавшая множество древних, не исправленных рукописей? Почему царские историки Василий Татищев и Николай Карамзин, писавшие свои «Истории государства Российского» по заказу российских императоров в уже в эпоху Просвещения, уничтожили рукописи, собранные ими по монастырям всей России и оставили нам только ссылки на них? Кто и почему таким варварским способом заметал следы? Что такого было в тех рукописях? Чего так боялись русские князья и русские цари? Какой правды?
Горько было осознавать, собирая материал к поэме, что предки оставили нам такие куцые и противоречивые сведения. Например, «Сказание о разорении Рязани», написано спустя 500 лет после событий. Клочок текста «Сказания о погибели земли Русской» всего из сорока строк, и летописные сообщения, состоящие из повторов одних и тех же штампов, созданы спустя многие столетия после нашествия. Сравнивая это всё с объёмом летописных материалов, например, о восстании гладиаторов Спартака в Древнем Риме, произошедшем за 1300 лет до Батыева нашествия на Русь, нужно заметить, что о сражениях 50 тыс. рабов на пятачке размером с современную Московскую область, написано больше, чем о Батыевом нашествии, когда 500 тыс. человек с востока завоёвывали огромную Русь.
О небольших междоусобных стычках русских князей до и после нашествия летописцы пишут очень подробно: диспозицию отрядов, число труб и барабанов, численность союзников и ополчения, как, что происходило, сколько погибших, чуть не поимённо, и как погибли, и т.д. А про главные битвы нашествия Батыя следуют штампы типа «и была сеча зла, и едва одолели их сильные полки татарские». Это как же понимать? Куда делась информация? Про Великого князя рязанского, его сына Фёдора и невестку Евпраксию, внука Ивана во время нашествия известно из написанной несколько столетий спустя после событий, описанных в «Повести о разорении Рязани Батыем». Однако эта информация не подтверждается ни одной летописью. Нам сообщено. Нет нигде даже имени жены Великого князя, погибшей вместе с мужем при обороне Рязани, или по другой версии, в городе Пронске. А ведь Великий князь Рязанский Юрий Игоревич был правнуком Юрия Долгорукого - основателя Москвы, и правнуком половецкой княжны, правнуком шведской принцессы Кристины Ингесдоттер. Женой его точно была представительница тогдашней знати. Разделив с мужем страшную долю, она осталась неизвестной. Как это не похоже не Европу, где, порой, даже малозначительный дворянский род имеет подробную гинекологию за две тысячи лет. Отсутствие интереса русских к своим корням поражает, их нелюбовь и незнание собственной истории, давно подмеченное иностранцами, наводит на мысли о неизбежной деградации народа как культурной общности!
В летописях всё очень запутано. В разных русских летописях, например, герой обороны рязанской земли Великий князь Юрий (Георгий) Игоревич, умирает в разных местах и в разное время. То в Пронске, то в Рязани, то во время первой битвы на южных рубежах княжества.
Появляются в летописях двойники, но исчезают истинные персонажи. Множества нестыковок и противоречий в источниках, словно преступники заметали следы.
Всё сходится к одному — кто-то скрыл истинную правду о событии более важном, чем приход Рюрика.
Однако из анализа ситуации до нашествия и после него, видно, что Батый похоронил систему беспредела русских князей-рюриковичей под названием княжеские междоусобицы. Монгол ввёл централизацию власти по китайскому образцу, защитил православие от издевательств князей-двоеверцев и многоженцев, обеспечил завершение христианизации и колонизации русскими дружинами народов будущей России. Грабёж мещерского, мокшанского, голядского, марийского населения стал при Батые более цивилизованным.
Разгром Руси, подобный погрому советской Красной армии вермахтом в 1941 году, был связан с рядом важных обстоятельств. Русь во времена нашествия представляла собой конгломерат частично покорённых, едва христианизированных народов. Коренные народы ненавидели русских князей, по современным меркам бандитов, заставивших платить дань, принимать чужую веру, воевать за них. Русские дружины виделись им как банды, выезжавшие на грабежи-полюдья из своих логовищ-городов. Города русских князей были местами обитания княжеской свиты, наложниц, рабов, боевых и охранных отрядов, церковников, торговцев. Что-то вроде чеченских бандитских аулов Ичкерии времён Джохара Дудаева, только не в горах, а в лесах.
В войне с Батыем было много такого, что мы видели и в недавней истории. Там были свои генералы Власовы и свои коллаборационисты. Политическая, технологическая, социальная и военная отсталость русских князей усугубляли дело. Существуя в развитом средневековье с имеющимся уже банковским делом, университетами, научными новинками в производстве и военном деле в Европе, Иране и Китае, страна русских князей находилась на стадии ещё древнего уклада, мало чем отличаясь от времён князя Рюрика.
Единое русское государство тогда не существовало даже в проекте. Легенда о мощной державе, которой в то время являлась Владимиро-Суздальская Русь, чья культура вознеслась на невиданную высоту, а дружины могли «Волгу вёслами расплескать, а Дон шеломами вычерпать», не верно. Только республиканский Новгород выделялся из этого ряда. Он был действительно сильной торговой республикой, только вот русским он тогда не был. Новгород был государством словен. Русские князья туда приглашались (как когда-то и Рюрик) в качестве военных наёмников. Новгородское государство в эпоху монгольских и крестоносных походов в одиночку справлялся со всем европейским рыцарством, захватившим к тому времени и Константинополь, и Ближний Восток. Новгород не случайно не был захвачен монголами никогда.
Что касается собственно Руси, то в абсолютно отсталую страну вторглись, оснащенные по последнему слову военной науки того времени, опытные, спаянные в победоносных войнах монголы. Это не дикие и голодные, доведённые до отчаянья голодом и холодом своей скалистой родины, кучки викингов с топорами, нанимающиеся в русские дружины! За монголами были благодатные степи, цветущие края Средней Азии, Китая, Ирана, Индии. Монголы могли себе позволить чаще всего использовать свои войска как заградотряды и гвардию, толкая перед собой войска покорённых народов как пушечное мясо. Монголы были потомками гуннов, уже один раз устроивших мировую войну. Они имели письменность, почту, денежную систему, военных инженеров, моряков и артиллеристов как постоянный род войск, систему снабжения, разведку, лучшее на востоке вооружение, беспримерную жестокость, ум и коварство, дипломатический опыт. Они имели всё то, чего не имели русские дружины и подневольное местное ополчение. Остановить монголов смогли только европейские каменные крепости с башнями, оснащённые камнемётами, и рыцари в высококачественной броне на огромных конях, выходящие на войну все как один по указу германского императора или Папы Римского. И то, монголов даже они остановили с очень большим трудом и благодаря ряду обстоятельств. Русь же должна была бы выйти на бой против монголов вся, если собиралась победить, но...
Те события, обстоятельства и детали приходится собирать и анализировать по крупицам, гадать над обрывками сведений из Рашид-ад-Дина или «Сокровенной истории монголов», из писем посланника римского Юлиана, истории Гази Бараджа, других источников разной степени достоверности, из сведений археологии, из работ культурологов, православных историков, исследователей древних тканей, оружия, даже животноводов и прочее.
Постепенно открывается картина произошедшего, и она другая, не та, которая муссируется в интернете и кинофильмах. Только «Андрей Рублёв» режиссёра Андрея Тарковского выпадает из ряда фантазий и лжи.
Из маленьких кусочков информации, критически и придирчиво осмысленной, пришлось создавать поэму, скрупулёзно достраивая недостающие фрагменты. И недостающего было гораздо больше, чем того, чему можно было доверять.
Но самым главным был не поиск абсолютной истины. Написав поэму, удалось обрести, связь со своими далёкими предками и с родной землёй, на которой они сражались и умирали в те трагические времена. Увидеть то время их глазами, почувствовать кожей.
Обретение предков стоит любых усилий...
Поэма о том, как и почему разноязыкое и разноплеменное воинство Батыя оказалось перед укреплениями города Рязани 16 декабря 1237 года, прерывается. Что было потом?
Воссоздание событий той поры, изобилующих пробелами и нестыковками фактов летописных источников, частое не соответствие с данными зарубежных источников, археологии, позднейшей антропологии, этнологии является главной задачей произведения. События Батыева нашествия до сих пор болезненно отзываются в самосознании русского народа и всех россиян, поскольку оно затронуло почти все народы, населяющие сейчас Россию. Разбираться в этом вопросе до конца, а не прятать голову в песок, долг любого истинного патриота. Недостающая информация о способах планирования и проведения военной кампании против русских противников монгольскими войсками, взято из их военных компаний того периода против Китая и Персии, булгар и половцев, и нет причин сомневаться, что применяемые в тех походах шаблоны действий следует распространять и на русский поход, поскольку и военачальники, и исполнители были одни и те же. Внешнеполитическая и внутриполитическая обстановка вокруг, и внутри русских княжеств того периода хорошо известна, и даётся ретроспективно без противоречия с летописными историческими источниками.
Тяжёлое чувство горя, беды, воплощённого зла, огромных утрат и коренного перелома в судьбе России, ощущаемого до сих пор, пережитого автором при погружении в ту эпоху, потребовало больших усилий для его преодоления. Автор остановил своё поэтическое повествование с началом осады Рязани, поскольку последующие кровавые события и последовательное взятие важнейших городов Восточной Руси, разгром военных сил, и системы управления восточно-русских княжеств у Коломны, Москвы, Владимира и на реке Сить, слишком объёмны для одной поэмы в выбранном способе повествования. Может быть когда-то, другой русский, напишет свою часть поэмы, и так удастся правдиво реконструировать важную часть русской истории.


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.