Сталинградские сны. Том III. Противоположность

Андрей Геннадиевич Демидов
Сталинградские сны
Том III. Противоположность
Оглавление
Предисловие от автора к третьему тому
Пролог
Глава 1. Кронштадский галс
Глава 2. Три бойца РККА
Глава 3. С крестом или на кресте
Глава 4. Ничего личного в Нью-Йорке — только дело!
Глава 5. Опоздавшая революция
Глава 6. Стрельба в упор и в спину
Глава 7. Бойня в Пимено-Черни
Глава 8. Шабаш ведьм
Глава 9. Свои в доску
Глава 10. Степные миражи крестоносцев 
Глава 11. Маршал Тухачевский и другие
Глава 12. Cherchez la femme
Глава 13. Товарищи
Глава 14. Распятые девушки
Послесловие к третьему тому

Предисловие от автора к третьему тому

Воли человека недостаточно без счастливого случая для достижения успеха. Случая недостаточно без воли человека. Только сочетание этих двух факторов даёт успех, и это справедливо для любого уровня достатка или положения в обществе. Счастливый случай можно рассматривать как некий волшебный предмет, волшебную палочку, которая при умелом обращении преобразует реальность. Умению оперировать счастливым случаем, их классификация, места и частота появлений, должны быть предметом изучения не менее важным, чем математика. К чему гений, если он не умеет применить себя к конкретной ситуации открытого окна возможностей? Не школа магии, а школы и курсы счастливого случая являются насущной необходимостью, так же, как и школы для бизнеса, к примеру.
Счастливо живут те, у кого счастливая жизнь. У кого жизни несчастливая — несчастны. Счастливая жизнь есть предмет, организуемый или наследуемый. Компоненты счастливой жизни известны: надёжная крыша над головой, полезная и вкусная еда в избытке, сохраняемое здоровье, любящая семья, работа, спасающая от деградации и отдых, спасающий от утомления из-за работы, умные и полезные развлечения, способствующие личностному росту, возможность заботиться о старших, счастливая Родина и её надёжная защита, уверенность в завтрашнем дне для себя и детей. Когда какие-то части счастливой жизни пропадают, возникает жизни несчастливая: и сколько бы человека не убеждали разными способами, что можно что-то выбросить из этого набора вещей, и быть счастливым — это не так. Счастливая жизнь состоит из вполне конкретных материальных вещей — реальных базовых ценностей. Если у одного человека не получается организовать какой-то компонент в одиночку, ему следует объединиться с другими людьми. Чем сложнее в исполнении. От или иной элемент счастливой жизни, тем больше людей должно быть вовлечено. Если перед ними есть препятствий, они должны быть устранены. Если есть люди, сопротивляющиеся этому процессу — это враги народа. Если кто — то предложит суррогат базовым ценностям, в виде алкоголя, наркотиков, табака, религии, низкопробной культуры — это враги народа. Десять базовых ценностей счастливой жизни — залог счастливой жизни!
Каждый человек, родившись, и признанный другими человеком, должен иметь право на еду! Без этого он умрёт. Все это признают и кормят родившегося человека бесплатно. Так почему же настаёт день, и люди отказывают ему в еде, требуя какие-то услуги, исполнение часто грязной и калечащей работы, тяжких и монотонных обязанности и так далее? Он что, перестал быть человеком, или право на еду заменяется вдруг каким-то другим правом? Правом на принудительную эксплуатацию простого человека под страхом голода? Почему миллиардеры не кормят бесплатно всех желающих без рабского труда или попрошайничества, они что, против права на еду? Или забыли вписать его в свою конституцию мирового концлагеря? Что за садизм и извращённое удовольствие наблюдать в богатейшем Нью-Йорке несчастных нищих, просящих оставить им просто еды, а даже не денег, как просят нищие Москвы из организованной преступности. Фашисты в концлагерях лишали людей права на еду. Теперь богачи из корпораций и банков лишают еды других, совсем как фашисты. Если нищие продолжают страдать от холода, вшей и голода под окнами самых богатых людей мира, можно представить себе, какое удовольствие получают эти вампиры, видя страдание от голода целых стран в Африке или городов в Азии. Идущие по улицам люди из офисов каждый день тренируются перешагивать через людей в буквальном смысле слова. Это по столицам мира марширует армия безрадостных маньяков денег, убийц доброты, легионы ненависти. Плохо придётся той стране, которую они выберут себе в жертву. Если они отказывают человеку в фундаментальном праве есть, автоматически они отказывают человеку в праве жить! Что стоит тогда любые другие права и свободы? Серийный убийца детей начинается с убитой кошки, эсэсовские палачи начинаются с перешагивания через ноги голодного нищего.
Множество названий одних и тех же явлений и вещей, на академическом, разговорном языке, сленговом, жаргонном, иностранных языках и жаргонах, на древних языках, создаёт ложную иллюзию бесконечного множества и богатства мира в окружающих нас событиях и вещах, тогда как их на самом деле не больше нескольких сотен, таких, например, как свет, тьма, добро, зло, голод, любовь, мать отец, мир, война, убийство, правда, ложь, еда, здоровье, лес, вода, мусор, искусство, вред и так далее, и тому подобное, и ужасный переизбыток словесного, понятийного мусора в головах современных людей, неожиданным образом приводит их из света понимания, наоборот, в ночь заблуждений.
Что бы подумали гладиатор Спартак или Карл Маркс, очутись они сейчас в нашем мире? Что бы они сказали? Наверно, ничего такого, что они не говорили раньше: нет ничего плохого в богатстве, когда оно у всех, но богатство только у некоторых - это абсолютное зло. Богатство, находящееся только у некоторых аморально. Достигший богатства его украл, кого-то обманул, кого-то бесчестно эксплуатировал, наживался на чужом горе, наживался на войне и убийствах. Богач — это на 100 процентов вор или жулик, человек без совести, морали и чести, эксплуататор или предатель. Любой богач по определению заслуживает экспроприации, суда и, чаще всего, виселицы. Богач, получивший богатство по наследству не лучше, если он согласен с таким вопиющим порядком вещей и продолжает идти по дороге родителя. Обслуживающие богачей государственные слуги достойны презрения и наказания. Богатство — это несчастье и злой рок человечества на многих этапах его существования в большей или меньшей степени. Богатство порождает зависть у тех, кто его не имеет, соперничество, презрение и оскорбление бедных на каждом шагу, и их эксплуатацию, гордыню, полный букет преступлений при достижении богатства, владении им, отвратительных извращений неравенства, покупаемых за деньги. Богатство порождает сговор и преступные сообщества вокруг себя автоматически, это вечный мафиозный генератор. Конкурирующие за деньги богачи всю историю человечества устраивают убийства на войне миллионов людей и уходят от ответственности. Это нормально? Как получилось, что люди согласны с существованием богатства и неравенства, согласны с закабалением и безнаказанными преступлениями, убийствами, изнасилованиями, вымогательствами и так далее? Почему церковь ограничивается только жалким лепетом? Эти преступления в нормальных обществах всегда караются смертью. Только в обществах бандитов богачей, постоянно их совершающих, этим преступникам оставляют жизнь, потому что представители власти и есть эти преступники, и они сами против себя законы принимать не будут, а если они и есть, исполнять их не будут. Богатство — это сразу приговор! Противно смотреть на богачей и их государственных слуг, противно платить им налоги деньгами и кровью, отвратительно слышать из хитроумные лживые речи. С богатством, как со страшным злом, нужно бороться и победить его, иначе богатство победит жизнь на Земле, ведь деньги и капиталы имеют все признаки живого существа: они самовоспроизводятся, размножаются, убивают врагов и совершенствуются. С богатством и злом нужно бороться, и борьба эта имеет характер и вид подвига и мученичества, и можно только преклонить головы и сказать слова благодарности тем, чьими плодами борьбы мы пользуемся до сих пор и тем, кто обязательно встанет на борьбу...
Может быть, они сказали бы ещё что-то, но он мертвы, и зло царствует безраздельно.
Если ты живёшь в огромном поместье в тёплой солнечной стране, перемещаешься из одной шикарной резиденции своих друзей и родственников в другое, с одного элитарного мероприятия на другое и третье, используя для купания собственный остров на экваторе, а для переездов и перелётов собственный транспорт, никогда не соприкасаешься с миром низших, а только с вышколенными слугами и управляющими, если начинаешь всегда чувствовать себя словно бы в своём пентхаусе на небоскрёбе, когда под тобой жалкие клоповники жилых бетонных многоэтажек и людишки, большая часть которых не поднимется даже до середины пирамиды, где у вершины ты находишься, то вот тогда-то и начинаешь понимать, что смысл жизни в получении доминирования и превосходства.
Страх смерти, горечь того, что не придётся увидеть, что произойдёт в будущем, там, за роковой чертой небытия, не должен сильно отличаться от страха перед прошлым, существовавшим до рождения человека. Ведь там для него существует такое же небытие, что ждёт после смерти, и ему должно быть так же обидно, что он никогда его не видел и не увидит, однако многие люди совсем не интересуются историей, или довольствуются выдумками.
На вопрос: 'Сколько времени поместится в один день?', можно утвердительно ответить, что сколько угодно, потому что каждый человек, словно капсула, заключает в себе своё прошлое время, отличное от других. Зная хоть немного о жизни человека, можно через текущий день переходить из одного в другое его прошлое время бесконечно, удаляясь назад вдоль воспоминаний и возвращаясь обратно в один и тот же день. Совокупность этих прошлых лет всех людей есть время, вмещаемое каждым земным днём. Когда в один момент погибает множество людей, огромное количество времени схлопывается как мыльный пузырь, порождая чёрную дыру времени, временной вакуум, куда время начинает засасываться из последующих дней, не отпуская сознание живущих, пока кто-нибудь не придёт туда, и не закроет чёрную дыру времени, восстановив связь сознания и ощущение погибших с их потомками.

                "Кто они? Зачем они бегут? Неужели ко мне?
                Неужели ко мне они бегут? И зачем? Убить меня?
                Меня, кого так любят все?"
                — Ему вспомнилась любовь к нему его матери,
                семьи, друзей, и намерение неприятелей убить
                его показалось невозможно.
               
                Лев Толстой "Война и мир"

Пролог

Рентгенография, изобретённая в 1895 году немцем Вильгельмом Рентгеном — великое изобретение! Если смотреть на мир людей через рентгеновский аппарат, видно, например, что один скелет долго сидит за столом, потом идёт в магазин, покупает еду и ест. На рентгене не видно его чековой книжки и его денег на счету, переходящих на счёт магазина. Он едет к столу из дома на автобусе со множеством других скелетов, Другой скелет сидит за столом, потом приходит в ресторан и ест, едет туда на персональной машине с водителем. Вот и вся разница в жизни скелетов в электромагнитном излучении рентгеновского спектра. Но в реальной жизни людей один человек, может быть, является мелким служащим, а второй миллиардером, хозяином банков, фабрик и железных дорог. Один царь или фюрер, а второй простофиля. Это неравенство подтверждается устойчивым мнением в обществе, кино, радио, журналами, историей, философскими школами. Но в реальности оба они просто скелеты. Жизнь их в рентгеновском спектре мало чем отличается, и выходит так, что большая часть жизни людей — это иллюзия, придуманная ими самими, иллюзорный мир, существующий в их сознании, а не в реальности. Все из авторитеты — пустышки, мораль фальшива, отношения и чувства иллюзорны, деньги — бред жадности. Этих строк в рентгеновском изображении тоже не видно. Таким образом, в иллюзорном мире главными действующими лицами являются инструменты его создания и поддержания — кино, радио, литература, эстрада, журналы, газеты, реклама, продавцы и покупатели, спорт, государство. Они внушают ценность эгоизма и значимость того, что на самом деле не является ни ценным, ни значимым. Поэтому любая диктатура для контроля за людьми прежде всего вторгается в мир построения иллюзий: заниженный уровень образования, обеднённая, вторичная культура, запугивание через пропаганду, мнимые достижения, цензура прямая или завуалированная. Рентген показывает, что на самом деле реальны и важны только эгоистические ценности — еда, секс, рождение, смерть, работа организма. Верным является представление о жизни человеческой души как о сне? Жизнь человеческого сознания очень далека от жизни его организма. Люди, например, знают, что каждый день ест на завтрак кинозвезда, от которой они не зависят никак, и не знают, как работает электричество и сам их организм, и что это такое, хотя от этого зависят на 100 процентов. Люди часто приносят свой организм в жертву своему же сознанию, хотя, кажется, должно бы быть наоборот. Тело эволюционно создало сознание как инструмент выживания, и вот теперь сознание легко и часто убивает своё же тело ради пустых иллюзий, но с ещё большей охотой убивает чужие тела без счёта и жалости, что уж говорить об убийстве чужих. Поэтому вопрос сознания отдельных людей и человеческих сообществ, трансформация его при определённых обстоятельствах является важным ключом для отмыкания дверей реальности...
В марте прошлого года, ещё до полного сосредоточения гитлеровских войск у советской границы и даже на фоне дипломатической маскировки предстоящего внезапного удара Вермахту была, тем не менее, дана директива о комиссарах — всех попавших в плен комиссаров предписывалось расстреливать на месте. За месяц до начала атаки на СССР, уже не особенно скрываясь, Гитлер направил Вермахту приказ “Об особой подсудности в районе “Barbarossa”” Он велел армии чинить самосуд над враждебно настроенным населением без всякой судебной ответственности, расстреливать по малейшему поводу без суда по простому приказу офицера.
Немецким солдатам жизнь в СССР — в стране, созданной чудом на руинах царской империи, которую царь и его капиталисты эгоистически разорили, разрушили и бросили на произвол судьбы, представлялась в виде череды бедствий, и так оно и было, и не могло быть иначе — борьба с тысячелетней нищетой, технической и культурной отсталостью населения была ещё не закончена. Слабость социализма советского типа была в том, что он давал возможность к удовлетворительному существованию за счёт других принципиальным лодырям и неумехам всех мастей, и не имел каналов их социальной утилизации, в то время как капитализм, при всех его ужасных проявлениях, просто и эффективно выбрасывает ленивых, бесталанных, ущербных людей, целые их семьи, целые сообщества и страны на помойку не только умозрительно, но и буквально.
Немцам бесстыдно лгали про бесправное положение женщин в СССР, отсутствие культуры и образования в городе и деревне, отдельно описывались карательные меры ОГПУ и НКВД по отношению к собственному народу, естественно как беспричинные зверства, и на эту тему я фашистской Германии писались несчетные газетные статьи, обозрения в журналах, книги, во множестве снимались художественные и документальные фильмы, транслировались радиопостановки. Чудовищные социальные эксперименты по оболваниванию людей и управляемая деградация достигли своих целей — демократия была превращена в театр, люди перестали мыслить связано и критически, кругозор был сильно сужен, а история составлена из исторических анекдотов и лжи. Говорящие правду, стали объектами насмешек, ненависти и массовых репрессий со стороны господ и со стороны их рабов, даже нищих, а подлость, зависть, блуд, жадность развились безмерно, отчего фашизму богачей ничего, кроме внешний сил, не угрожало. Немецкому солдату фашисты без труда внушили, что со своими бывшими соотечественниками финнами Красная Армия воевала плохо — потеряла массу убитых и пленных, первые же удары Вермахта привели к полному краху советской обороны и деморализации РККА, что советские солдаты плохо обучены и экипированы, в расовом и культурном отношении они как и тысячу лет назад стоят на низшей ступени. Вермахт же осуществляет освободительную миссию на территории Литвы, Западной Украины, Западной Белоруссии, в Крыму, на Дону и Кавказе. Сразу после начала массового избиения внезапно атакованных советских войск последовала июльская директива N 33 OKW. Она требовала от солдат и офицеров Вермахта запугивать гражданское население, применяя самые драконовские меры. СС, естественно, имели на этот счёт свои приказы от рейхсфюрера СС Гиммлера.
Эскалации бесчеловечного насилия простых солдат вермахта и их добровольных помощников, попрание всех известных норм и правил человечности захлестнули армию — в европейцах, немцах, были успешно
культивированы звериные инстинкты. К радости Гитлера, весь Вермахт оказался повязан кровью и преступлениями в духе средневекового варварства, делая любые военные преступления против германского народа в целом оправданным для капиталистов США и Великобритании, словно по их особому заказу. Ожесточённое сопротивление коммунистов в прошлом году под Смоленском, Киевом и Лугой вызвало лишь раздражение, неудовлетворенность, но не желание сделать простые и трезвые выводы. Командование Вермахта разных уровней с самого начала войны с изуверской средневековой жестокость сознательно убивало голодом и холодом, заранее непосильным трудом, “маршами смерти” сотни тысяч пленных, в основном этнических русских. Этнически русское гражданское население на территориях восточнее Смоленска уже не было благожелательным и гостеприимным как нерусское население в западных республиках Союза. Командующие армиями фон Рейхенау и фон Манштейн в октябре и ноябре выпустили свои приказы о массовых репрессиях против советского населения, в том числе с призывом к продолжению уничтожению евреев. Начальник ОKW фон Браухич разослал эти приказы по всем соединениям на Восточном фронте в качестве образца для подражания и офицеры Вермахта, вплоть до командиров батальонов, с большой охотой взялись за функции палачей и карателей, опережая порой даже СС, давая письменные и устные приказы на этот счёт.
К началу октября прошлого года, вместо того, наступать на Москву и закончить войну, командующий группы армий Центр фон Бок после кровавого и беспрецедентного уничтожения сил московского ополчения вынужден был дать отдых войскам, произвести пополнения, получить дополнительные танковые и пехотные дивизии, из-за чего операция “Taifun” по штурму Москвы отодвинулась критически далеко по срокам. Уныние было всеобщим, салаты даже стали читать русские листовки. Кроме холода и отсутствия зимнего снаряжения, войскам стало не хватать самых необходимых продуктов питания. Мародёрство и грабеж процветали, отвлекая о боевых задач. Там, где стояли войска, больше не было речи, чтобы у крестьянина в хлеву осталась корова. После неожиданного нападения на Вермахт под Москвой мощных, хорошо укомплектованных и обученных резервов большевиков, облик немецкого солдата определялся уже разочарованием, яростью, страхом, жаждой мщения и уничтожения, а свои высокие потери немцы воспринимали как подтверждение дикости и коварства большевиков. Уже в к концу прошлого года анализ способности солдат Вермахта сражаться с этнически русскими красноармейцами, когда те не деморализованы и не дезорганизованы, приводил к настораживающим выводам, что во многих случаях, особенно при боевых действиях ночью или в лесу, когда бой распадётся на отдельные неуправляемые схватки, русские, как примитивный продукт природы, превосходят немецких солдат, даже в меньшинстве, даже без превосходства в автоматическом оружии. Шок и паника зимой под Москвой затронула самые основы морального духа немецких солдат, подорвала веру в свою непобедимость. Вермахт при зимнем отступлении продолжил покрывать себя позором и связывать себя кровью с СС и нацистами, уничтожая при отходе все населённые пункты, создавая “мёртвую зону”, обрекая выжившее при артобстрелах русское население погибать на морозе — германское командование такой монгольской жестокостью пыталось восстановить боевой дух, и солдаты, офицеры СС и Вермахта осуществляли эту практику с присущей немцам педантичностью.
Таким образом, Гитлер, не имея возможности выполнить задачу своих заокеанских и заморских заказчиков в части разгрома государства рабочих и крестьян полностью, перешёл к запасному плану — нанесению СССР максимального ущерба. Под Новый год фельдмаршал Рейхенау на всем фронте своим приказом провёл психологическое пришпоривание армии, подавляя мысли и возможность компромисса в войне, с помощью, ставшей уже привычной клеветы на Сталина. Фельдмаршал сообщил войскам, что в годовщину большевистской революции Сталин отдал приказ убивать на русской земле каждого немца, объявляя войну на полное уничтожение, что поел зверств немцев звучало вполне правдоподобно. Фельдмаршал подчёркивал, что красноармейцы являются безвольным инструментом в руках комиссаров и готовы на любую подлость. Подобными пропагандистскими приемами, хорошо известными их американским и английским учителям ещё со времён предыдущей войны, Вермахт и СС зомбировали солдат ненавистью и страхом пленения, принуждая психотехнологиями сражаться до конца, умереть, продав жизнь как можно дороже, и это работало — многие солдаты сопротивлялись в фанатично. В то, что русские расстреливают пленных, верили большинство — офицеры и все газеты только об этом и твердили. Немцы превратились в животных, и должны были разрушать и убивать для того, чтобы выжить. Боевые действия возвратились к своим самым примитивным, животным формам. Солдаты страшно боялись попасть в руки большевиков, и лишь инстинкт самосохранения являлся для многих причиной, по которой они продолжают воевать. Едва ли не нормой поведения стала расхлябанность, наплевательское отношение к уставам и инструкциям. Существовавший в представлении многих романтический образ войны был похоронен навсегда, в сознании одних немцев боевые действия теперь вызывали религиозно-мистические чувства, у других — банальную картину бойни; это зависело от образования и воспитания в школе, и в семье. Даже у гитлеровской молодёжи здесь быстро улетучивался угар пропаганды, и возникло представление о том, что Россию очень трудно победить, а полностью никогда этого не сделать, ибо она очень велика — 22,5 миллионов квадратных километров. Зачем же Гитлер и генералы завели их сюда и не дают вернуться домой? Немецкие группировки в России — орды людей с изломанной психикой, превратились в огромные многомиллионноголовые чудовища, воюющие за чужие интересы, воюя ради самой войны. Было ли от этого легче советским людям? Катастрофой для Германии была смерть и ранение при зимнем отступлении и в позиционных боях весной  множества опытных солдат и офицеров, являвшихся ранее костяком германской армии, получившим закалку в предыдущих военных кампаниях. В условиях зимней и весенней позиционной войны все сражения малоопытных бойцов стоили несоизмеримо много крови. Даже при хорошо спланированных и подготовленных операциях потери редко бывали меньше четверти личного состава. Не являлись редкостью потеря половины и более процентов в личном составе. Для не элитных частей, не СС, пополнение проходило лишь ускоренный курс обучения, и при первом артобстреле одни новобранцы бросилось в снег или в траву, зарылись с головой и были не способно к бою, другие из-за укрытия бессмысленно стреляли в воздух. Когда офицеры и старослужащие старались воодушевить их, они притворялась даже убитыми. Различие между боевыми качествами прежнего состава частей и пополнением была вопиющей — молодые солдаты Вермахта не выдерживали схваток и отступали, даже не израсходовав патронов, если началась русская танковая атака, они обращались в бегство. Кроме необстрелянный молодёжи для пополнения прибывали солдаты, перенесшие одно, два ранения, и большинство ещё не оправилось, и имело полузалеченные раны. Они так и ходили с повязками на голове, шее, руках, ногах.
Оказалось надломлена и уверенность немцев в расовом и культурном превосходстве над Россией. Культивируемый веками англичанами, французами, а потом и американцами образ русских как недочеловеков, оказался разрушенным усилиями культурной революцией в России, предпринятой коммунистами за короткий срок перед войной.
Неожиданно высоких культурный уровень жизни в СССР сделал невозможным свести новый советский народ до положения рабов — европейцам противостоял теперь совсем не тот народ, что распался во время предыдущей войны до основания, а народ новый, отнюдь, не слабее, а быть может и сильнее по своему духу. В Германии советскую Россию представляли отсталой, феодальной страной типа царской империи, без культуры и техники...
Зимой Вермахт познал и явления, ранее немыслимые — дезертирство, кражи у товарищей, грабежи своих же складов, драки. Весной 1942 года дезертирство стало обычным явлением для Вермахта, как и расстрелы за это. Множество солдат дезертировали во второй эшелон, переодевшимися в гражданскую одежду в глубокий тыл, или к родным. Таких расстреливали без суда. 100 штрафных рот и батальонов было создано зимой в Вермахте, в том числе офицерские, организованы заградительные отряды, практикующие показательные расстрелы за самовольное оставление позиций. Только в течении зимы трибуналы Вермахта осудили 62 000 солдат и офицеров за дезертирство, самовольное отступление, неповиновение приказам.
Ко всему прочему Германию ещё и бомбили всё сильнее и сильнее. Террор с неба нарастал день ото дня. Многие опытные специалисты были призваны на фронт, и весной на немецких заводах не хватало уже почти 800 тысяч рабочих. Потребность Германии в качественной стали, алюминии, каучуке, горючем, электроэнергии полностью больше не покрывалось ни запасами, ни новым производством, ни грабежом СССР. Лишь некоторые элитные дивизии и СС теперь укомплектовывались полностью и снабжались достаточным количеством вооружения. Япония отказалась двинуть войска против СССР. Престиж Германии оказался подорван в глазах правителей Венгрии, Румынии, Финляндии и других союзников. Тем временем Сталин, вместо потерянных в прошлом году 10 000 устаревших танков, несмотря на эвакуацию промышленных своих предприятий, сумел организовать выпуск во второй половине 1941 года 4740 новейших танков Т-34 и КВ-1, которые заметно превосходили все германские танки. Возможности сталинской экономики позволяли СССР даже без оккупированных территорий нарастить выпуск ежегодно около 30 000 танков, тогда как Германия могла рассчитывать на пиковое производство лишь в 22 000 танков в год. Хотя все было совсем непросто: отличные танки делал Харьковский завод, до его захвата, следующим по уровню качества был Ленинградский завод — единственный, кто выпускал тяжёлые танки КВ. Лучшие Т-34 выходили с Тагильского завода. Челябинский и Сталинградский — с трудом удерживали удовлетворительное качество. Омский завод был самым плохим в смысле качества производства...
Зачем в такой ситуации Гитлер 11 декабря объявил войну США — самой могущественной стране на планете, ещё более могущественной, чем страна коммунистов, никому из немцев было непонятно, если только ему не было известно того факта, что после невозможности из-за поражения Блицкрига вернуть американские кредиты за счёт передачи американцам завоёванного немцами СССР, фюреру Адольфу Гитлеру предстояло выплатить займы независимостью Германии, тем более, что часть промышленности III Рейха и так частично принадлежала американцам ещё до войны. Бешеные американские деньги, вложенные в Гитлера — эквивалентные примерно 10 000 тонн золота, должны были теперь сделать ещё большие деньги на порабощении самой Германии — примерно 100 000 тонн. Для того, чтобы проиграть войну США, её для начала нужно было объявить США, что и было Гитлером подслушано сделано.
Однако уничтожение 33-й советской армии генерала Ефремова, разгром 39-й армии генерала Масленникова, окружение 2-й Ударной армии генерала Власова, прорыв от Харькова через Воронеж на Дон, снова вскружили многим непосвящённым в реальную механику войны немцам головы. Как и летом прошлого года — забрезжила надежда решить военную часть задачи операции ”Barbarossa” — достичь линии Архангельск — Астрахань, хотя бы частично. Пропаганда Геббельса снова широко рекламировала новое наступление, которое должно поставить Советский Союз на колени до того, как союзники смогут предпринять открытие второго фронта в Европе. Но было слишком поздно — уже нечего было рассчитывать на то, что удастся достичь стратегических успехов таких масштабов, как в прошлом году, когда была захвачена огромная территорию от Балтики до Чёрного моря, достигнуты окраины Ленинграда и Москвы. Сильнейшая группировка на Восточном фронте — группа армий “Центр” теперь оставалась в глухой обороне у Ржева и вела бесперспективную в стратегическом плане позиционную борьбу на этом главном — московском направлении. Было слишком поздно — после разгрома под Москвой Вермахт переродился. Было поздно — положение в самой Германии ухудшилось настолько, что населению стало не хватать тепла, продовольствия, электричества. На фронте стали получать с родины откровенно тревожные письма. Солдаты в окопах страшно переживали, что их дети на родине не получают необходимого, особенно в городах. Детей в Германии уже никак невозможно было накормить досыта, никаких жиров больше не было в достатке, с хлебом дела обстояли так же неважно, приходилось жить впроголодь, сворачивались все социальные программы, в переполненные больницы больше даже не принимали пожилых людей, потому что старый немец ничего больше не стоил. Немцы, не способные к продолжению рода, не имели больше никакой цены. Родина...
Родина — это географическое пространство, где ты родился, населённое множеством родных или враждебных тебе людей, это пространство может находиться под властью разных политико-экономических и этнических сил, может быстро меняться или пребывать в застое, как большая семья, она может возглавляться тираном-самодуром, а может быть под сенью заботливого вождя-отца, но только на родине человек не испытывает тоску сироты, печаль листа, потерявшего дерево. Обрести другую родину невозможно, если только не обратить время вспять и не родиться ещё раз в ином месте...
На улицах полуразрушенного страшными бомбардировками королевских ВВС Кёльна, появились надписи:
— Гитлер, убирайся с престола, ты ефрейтор, захвативший власть над народом!
Полиция отправила в концлагерь за это 200 человек.
Многие опытные военачальники, несогласные с затягиванием Германии в войну с заранее определённым поражением вместо попытки политического урегулирования, пусть даже путём серьёзных уступок, такие как фон Браухич, фон Бок, Гудериан, Штраус и другие, были, естественно, сняты Гитлером с постов. Они слишком хорошо осознавали, что после поражения под Москвой нельзя рассчитывать на победу. В генеральской среде начали зреть планы физического устранения Гитлера и прекращения войны любыми способами.
Но хозяевам Гитлера нужна была война.
Долгая...
Кровавая...
Дорогостоящая...
Разрушительная...
Нужно было обеспечить страшное, последнее и окончательное поражение Германии в её истории, захват её экономики и суверенитета. Нужно было нанести СССР смертельную, незаживающую экономическую и демографическую рану, а заодно убить как можно больше настоящих коммунистов, чтобы оставшиеся в живых не могли противостоять житейскому эгоизму большинства, и СССР мог быть разрушен изнутри. Для того, чтобы генералы Вермахта больше не угрожали его власти, и не мешали проводить военную кампанию на всех фронт в выгодном ключе для американцев, Гитлер, имея за собой устрашающе мощную силу войск СС, самоназначил себя главнокомандующим сухопутными войсками.
Большинство скрытый, засекреченных от общества процессов мировой экономики, политики, жизни известных людей, должны всегда рассматриваться с учётом схожести человеческого мышления в истории, в периоды, уже изученные и известные, многократно повторённые. Будучи наложенными на день текущий, исторические формулы прошлого дают полнейшее представление о закулисных процессах дня настоящего, и о том, что ждёт впереди. Так же самое произошло в России, когда гвардии полковник Николай II сам назначил себя командующим русской армией в 1915 году под давлением своего главного французского кредитора барона де Ротшильда и американского некоронованного короля Моргана, которым царь был должен 7000 тонн золота. Николай II хотя бы был самодержавным царем — Российская империя была его собственностью, как и вся русская армия, а ефрейтор Гитлер был гражданским президентом республики, пусть и фюрером ведущей партии. Одни и те же кредиторы, одни и те же приёмы работы с должниками. Во все времена предательство — это рудимент инстинкта выживания примитивных форм жизни, и у простого народа предателей считают врагами, исключают из своих семей, компаний, уничтожают, а у богачей предательство считается естественной вещью, много раз проделанной с торговым партнёрами, родственниками, правителями, страной, одной из форм торговых сделок, определяемых выгодой, и только интеллигенция, вышедшая из простого народа, но кормящаяся заказами богачей, никогда не может до конца определиться и мечется, зажатая презрением высших и ненавистью низших. Главное в обоих сходных как под копирку случаях с царём и ефрейтором разнесённых двадцатью семью годами, было то, что ни у воинской квалификации гвардии полковник, ни у воинской квалификации ефрейтор, при любых вариантах не было квалификации маршала или фельдмаршала, чтобы руководить войсками всех фронтов. Иосиф Сталин, становясь Верховным Главнокомандующим РККА, имел личный опыт участия в командования военным операциями в Гражданскую войну в масштабе армий. Ни царь, ни фюрер такого опыта не имели и являли миру совершеннейшую авантюру. Однако, для укрепления контроля за армией и страной, квалификации полковника и ефрейтора им хватало, что и было нужно кредиторам. Их бы больше в СССР на роли Верховного Главнокомандующего устроил маршал Тухачевский вместо Сталина, но маршала с большинством главных заговорщиков больше не было в живых. А так было бы складно для властителей судеб мира — иметь марионеток по обе стороны Восточного фронта! Этот новый переворот с приходом Гитлера в качестве главнокомандующего явилась шоком и неожиданностью для Вермахта, поставив под большой вопрос компетенцию высшего руководства. Гитлер мгновенно это доказал — теперь не только группы армий и армии, но даже порой и отдельные дивизии и полки не могли действовать самостоятельно, исходя из обстановки. Генералы, непосредственно руководящие войскам, стремились действовать, исходя из конкретной обстановки, но Гитлер упорно проводил понятную до конца только немногим избранным линию — весьма далёкую от реальной ситуации и возможностей войск.
Настоящий мудрец не боится смерти, потому что смерть — это просто пустое слово, настоящий мудрец боится самой жизни, имеющей бесчисленное количество вариантов прекратить жизнь его тела и разума, потому что не смерть убивает, убивает жизнь, а смерть — это часть жизни, её способ проводить бесконечные жестокие и смертельные эксперименты над людьми...

Глава 1. Кронштадтский галс

Сильный, порывистый мартовский ветер, то поднимал с мостовой позёмку, нёс её вдоль длинных улиц, состоящих из одинаковых, как близнецы, трёхэтажных кирпичных домов, то принимался раскачивать тусклые электрические лампочки фонарей, и без того едва живые. В разрывах между фасадов домами, на фоне свинцово-чёрного неба и пепельно-серого льда Финского залива, мерцали огнями огромные туши линкоров “Севастополь”, “Петропавловск” и броненосце береговой обороны “Император Александр II”, стоящих на рейде. Свет Толбухинского маяка, озаряющий время от времени мрачное небо, казался странной белой звездой из потустороннего мира.
К концу февраля 1917 года предупреждения о предательстве немки-царицы и царедворцев, о пророчестве Распутина, связавшего свою смерть со смертью царской семьи, предсказанное после первой русской революции Столыпиным возникновение на окраинах империи военный отрядов националистов и анархии, предсказание о закономерном исходе войны отсталой аграрной империи, не имеющей сил даже накормить собственное население, с ведущими индустриальны гигантами Европы, свершились. Самые богатые семьи России, используя своих людей, занимающих теперь главные посты в Государственной Думе, в полиции и жандармерии, в армии и на железной дороге, решили взять власть и все деньги России у безвольной царской семьи. Плавно подведя экономику страны к краху а систему власти к параличу, богачам оставалось только оформиться в новую властную структуру и назначить своих марионеток в новое правительство. В императорской армии и на флоте, вообще, и в Кронштадте, в частности, на складах совсем не осталось хлеба. Гарнизон Кронштадта и флот, стоящий на рейде, понимали, что, если залив начнёт оттаивать и покроется полыньями с шугой и подвоз на санях и автомашинах превратиться, на кораблях, в Кронштадте и фортах наступит голод...
Голод, царь, карточки, война, империя, продразвёрстка, гиперинфляция, два миллиона убитых, сверхобогащение, два миллиона дезертиров с фронта, долг России в 7700 тонн золота...
Год назад царь Николай II ввёл продовольственные карточки и продразвёрстку. Процедуру изъятия хлеба сформулировал стране министр земледелия Российской империи Риттих, сам этнический немец, в скрупулёзно отточенном постановлении «О развёрстке зерновых хлебов и фуража, приобретаемых для потребностей, связанных с обороной”. Русские крестьяне должны было продавать зерно по установленной заниженной государственной цене, а вопле вит и простой отдавать под расписку или бумажную марку. В случае отказа отдавать зерно, зерно царские чиновники зерно экспроприировали с помощью полиции или отрядов казаков — попросту грабили.
Продуктовые карточки — социалистическая норма — система нормированного распределения продуктов. Карточки — это фактически разрешение купить определенное количество продукта по твёрдой цене, многократно ниже рыночной. Карточка выписывалась на главу семьи, учитывала всех её членов. Соответственно их числу распределилось определенное количество продукта. Население территории переписывалось и рассчитывалась норма распределения. Количество продуктов на одну порцию сообщалось ежемесячно в объявлениях местного продовольственного комитета. Отоваривалась карточка в городских, заводских, частных или кооперативных магазинах и лавках. Для высокопоставленных господ — высших чиновников, высоких военных, жандармских и полицейских чинов, дворянства и богатого купечества и так далее, невзирая на из и так огромные доходы и зарплаты, были организованы привилегии — выдача дополнительных пайков.
Продразвёрстка — налог, взимаемый продуктами питания. Первая историческая продразвёрстка — полюдье, сбор дани русскими князьями и их нормандским дружинниками в IX века с финно-угорских и славянских племён, населяющих тогда территорию современной центральный России, восточной Белоруссии и восточной Украины. Потом была натуральная дань Батыю и другим ханам Золотой Орды, кормление, путём доставки продуктового оброка, крепостными крестьянами своих дворян в городах вплоть до отмены крепостного права за полвека до того. Поэтому продразвёрстка, введённая царем во время войны, была по сути древней русской традиции и привычкой выжимания жизненных соков из порабощённого когда-то населения, когда денег как таковых на Руси ещё не было. Теперь деньги тоже перестали являться надёжным инструментом в руках системы государственного управления. Зернохранилища крупных землевладельцев и кулаков власти обычно не трогали, а изымали зерно из амбаров бедняков и середняков. Царь посылал в деревню карательные отряды для подавления крестьянских бунтов и изъятия хлеба, проводил конфискацию крестьянской собственности для ведения войны, использовал социалистическую административно-разрешительную систему для распределения продовольствия и товаров первой необходимости. С началом царём и капиталистами войны, привычный уже чиновничий произвол над собственным порабощенным населением сделаемся беспредельным — принудительные работы, марки которые выдавали вместо денег, вооруженное изъятие хлеба, запрет частной доставки продовольствия, введение норм личного и хозяйственного потребления.
Для подавления постоянно возникающих из-за этого бунтов царскими генералами Золотарёвым, Макшеевым и Обручевым широко стала применяться практика взятия заложников. Взятие заложников из числа фабрично-заводских рабочих, поляков, кавказцев и евреев и широко применялась ими при разгроме революции 1905 года и позднее, и учиться применять массовые репрессии во время войны не пришлось — массовые репрессии в России были традицией. С точки зрения генералов, репрессии против народа были единственным действенным способом доедать его в повиновении, а экономические и другие причины их не занимали, а те, кого они должны были волновать — русскую аристократию, русских капиталистов, русских чиновников, русскую интеллигенцию занимались исключительно вопросами личного обращения. Поэтому с первых же дней войны карателям было чем заняться по всей стране. Противодействие учёту хлеба и реквизиции хлеба в Российской империи было повсеместным. Только в прифронтовой полосе в Белоруссии в 1915 году против царских поборов — реквизиции хлеба, масла, мяса, лошадей, фуража, произошло 100 крестьянских выступлений и восстаний, сопровождающихся вооруженными стычками с охранниками, полицией и военными командами. Реквизиции происходили не только в прифронтовых областях, но и по всей империи. На Кубани против реквизиции хлеба и скота произошло за год 90 выступлений, и там приходилось использовать полицию и воинские команды. Типичным было корыстное самоуправство землеустроительных чиновников в мае 1914 года в Томской Барнаульском уезде Томской губернии — земельные вопросы по отрезке 50 огородов кончились восстанием. Вооружившись ружьями и кольями, кулаки села Травное разгромили контору лесничества, убили четырех полицейских. А в Новочихинской и Касмалинской волостях того же уезда, при попытке реквизиции сена местными кулаками было убито уже восемь полицейских, а в Павловском уезде под руководимом кулаков восстали тысячи крестьян — они разгромили государственные конторы, дома чиновников, полицейских. Анархию прекратила только рота солдат с пулемётами. В Томской губернии сопротивление реквизиции продовольствия и скота вызвали избиения чиновников, охранников, полицейских, перестрелки и аресты в селениях Хайрюзовское, Ложкинское, Верх-Шубенское, Усть-Гавриловка, Марушенское. В Воронежской губернии в селе Лосев жёны ушедших на фронт солдат, возмущённые резким двукратным подорожанием товаров разгромили магазин, избили охранников. Прибывшие полицейские открыли огонь из револьверов, избили и арестовали множество женщин-солдаток. В Ярославской губернии кулаки под угрозой применения оружия останавливали баржи с хлебом, идущие по Волге, и опустошали их, вывозя хлеб в свои закрома с криками новгородских ушкуйников:
— Грабь награбленное, мужики!
Русский кулак — и есть народ… Часть его… Вот хоть вывернетесь наизнанку — ничего уже с этим не поделать. Слой деревенских кулаков, которых царь и Столыпин взрастил, защитил военно-полевыми судами, “столыпинскими галстуками” на шее бунтующих против разрушения общины крестьян и “столыпинскими вагонами”, депортирующих семьи общинников в Сибирь, чтобы отдать кулаку чернозёмные просторы, рассчитывая, что на селе богатый единоличник будет для него опорой и слугой, что избавит Россию от вечного голода, при первой же трудности Россию предал. Хотя как это назвать предательством? Ведь кулак и задумывался таким — жадным, злым, безжалостным, который ради выгоды ограбит ближнего, заморит голодом детей собственного соседа…
Царские советники и чиновники во имя войны не знали предела — они реквизировали по всей империи и передали частным фирмам для шитья моделирования для русской армии всё сукно защитного цвета, байку, войлок, другой теплой материи. Одновременно эти материалы были запрещены в России к свободной продаже. Страна скатывалась в архаичный безденежный натуральный обмен как во времена средневекового феодализма как в Астрахании, где городской продовольственный комитет, пока регулярно ходили поезда, организовал обмен астраханской рыбы на пензенскую рожь и картофель и екатеринославскую пшеничную муку и крупу. В Бакинской губернии продовольственная управа борется с голодом, меняя цистерны нефти на вагоны пшеницы из Елизаветполя для Кюрдамирского продовольственного комитета. На Кубани целая мафиозная организация при участии чиновника акцизного управления меняла зерно на конфискованным спирт-денатурат, а хлеб продавало на рынке по спекулятивным ценам.
В Сибири губернаторы реквизированы все запасы коровьего масла для армии, но после частичного запрета на торговлю маслом, большая его часть стала вывозиться через нейтральную Швецию во вражескую Германию — царь с капиталистами организовали такую чудовищную государственную систему, при которой они могли посылать русских мужчин на смерть на войне за свои деньги, и одновременно продавать отобранное у русских детей и женщин масло врагам.
Реквизиции империю зла не спасли — на второй год войны карточная система на сахар, пшеничную муку и крупу была введена 8 губерниях, в 32 отдельных уездах,99 районах, 59 крупных городах. Имелись и вариации карточной системы — в Оренбурге, Орске, Челябинске, Троицке и окрестных рабочих поселках были введены карточки на сахар, соль, муку и сало. В Иркутске губернатор по собственному почину начал в приказном порядке замораживать цены на сахар, хлеб, мясо, дрова уже с лета 1915 года, а первые карточки на сахар губернатор ввёл с лета 1916 года. Во всех городах Уфимской губернии карточки на сахар, соль, муку, растительное и коровье масло, в Балаково в Самарской губернии мука и масло. В Москве и Самаре городская дума ограничилась введение только карточек на сахар — 0,45 килограмма на человека в месяц. Карточки на хлеб в Питере были введены в марте 1916 года, а на сахар в конце того же года, одновременно опустошило внутренний рынок сахара самогоноварением, вызванным введённым царским министром финансов Барком сухим законом.
В Самарской губернии же позже были введены продовольственные книжки уже на многие виды продовольствия.
На протяжении всего лета очереди у магазинов, особенно в столице, только увеличивались. Женщины из семей рабочих и служащих, солдатские вдовы, приезжие и прислуга, малоимущие и многодетные матери вынуждены были простаивать сутки в очередях, иногда не получая ничего. Запас продовольствия в крупных городах империи почти отсутствовал. Карточки отоваривались нерегулярно, и население вынуждено было идти на рынок и продавать последнее, тратить последние сбережения, чтобы накормить детей по спекулятивным ценам. Спекулянты и землевладельцы обогащались неслыханно.
В некоторых воюющих странах Европы тоже были введены социалистические меры распределения — карточки. Так что Николай II не соглашался признавать себя апологетом средневековой отсталости, как кричала об этом либеральная пресса и западная общественность, но для аграрной империи, где 80 процентов населения проживала в сельской местности, и занималось сельским хозяйством, это было показателем коллапса экономики и госвласти...
Голод, царь, карточки, война, империя, продразвёрстка, гиперинфляция, два миллиона убитых, сверхобогащение, два миллиона дезертиров с фронта, долг России в 7700 тонн золота...
И вот свершилось — в Питере войска восстали, восстала лейб-гвардия! Государственная Дума, только что распущенная царём, пошла на государственный переворот и объявила о самостоятельном управлении страной. С помощью изменивших присяге офицеров и солдат, Дума арестовывала царское правительство, взяло под контроль своего комиссара железные дороги, объявило амнистию для 100 000 уголовников, убийц, грабителей и насильников. Городская дума столицы создала милицию из рабочих, интеллигентов, бойскаутов и уголовников во главе с архитектором Кржижановским. Крестьянские и рабочие по всей стране создали свою милицию при местных Советах. Бессмысленный и беспощадный русский бунт выплеснулся из чёрных душ наружу. На улицах и в квартирах убивали полицейских и жандармов. По всей стране начинались погромы и массовые ограбления. Государственный переворот и революцию возглавили богачи и их марионетки в бывшей Государственной Думы, армии и МВД. И вот — 2 марта царь отрёкся от престола, вслед за ним отрёкся и его брат. Видимо, угроза их жизни слишком велика и очевидна. Государственная Дума несуществующего уже государства и Совет депутатов Петрограда, состоящий из промышленников, меньшевиков и евреев-бундовцев, объявил о создании Временного правительства, предназначенного править  страной, ведущей кровопролитную войну с тремя империями — Германской, Австро-Венгерской и Османской империи до проведения Учредительного собрания и выбора новой формы власти и нового правительства или главы страны.
Вместо императора Николая II главой страны встал князь Львов, организатор половины бюджетных закупок для воюющей армии, обвиняемый в гигантских хищениях государственных средств. Гучков, второй организатор-посредник промышленных закупок для армии, взял себе пост Военного и морского министра. Таким образом обогащению Вышнеградского, Путилова, Каменки, Алексеева и других бенефициаров государственного переворота, делать капиталы на бюджетных закупках теперь не мешал никто. Эти либералы решили, что Николая II лучше арестовать, пусть даже он ими ни в чём не обвинялся, наоборот, доверчиво отдавал свою жизнь и жизнь своей семьи в их руки. Заслуги династии Романовых в построении за 300 лет могучей державы, приобретения для русских Польши, Финляндии, Прибалтики, Белоруссии, Крыма, Кавказа, Дальнего Востока и Средней Азии никто в расчёт не принял. Страна, скрепляемая авторитетом императора и штыками гвардейских полков, рассыпалась в одночасье. Александр III оставил сыну Николаю II великую империю, а тот её превратил в труху. Однако, переворот безумия жадности российских богачей явился только спусковым крючком революции против этих же богачей. Могучий джин разноплеменного народа с их помощью вырвался из бутылки 1000 летнего заточения, но залезать обратно ещё на 1000 лет, отказался, тем более, что Отдельный корпус жандармов, охранные отделения, полиция, внутренняя стража, перестали существовать...
В сыром и морозном воздухе 4 февраля 1917 года над Кронштадтом и островом Котлас, каждые пятнадцать минут разносился печальный бой колоколов башенных часов Андреевского собора, словно они чувствовали приближение конца всего старого времени.
— Умоляю, Ильюша, голубчик, быстрее, быстрее, ради Христа! — воскликнула Маргарита Павловна Виванова — молодая женщина в коричневой собольей шубке и шапке под красивым ажурным платком, длинной юбке с небольшим разрезом, и лакированных ботильонах на низком каблуке.
Она поскользнулась на заснеженной булыжной мостовой и едва не упала. Василий Виванов успел вместе с сестрой, подхватить мать под руки. Вцепившись в его плечо, она едва не расплакалась от обиды, страха, чёрной зимы и своего плохого самочувствия. Леопольд Петрович Штраух, ставший недавно Василию отчимом, в сером пальто, вместо своей обычной жандармской шинели, в островерхой шапке из каракуля, быстро шёл впереди них с двумя большими чемоданами в руках. Рядом с ним старалась держаться пожилая горничная Клавой. Одетая в длиннополый тулуп, она была со спины похожа скорее на мужчину, чем на женщину, если бы не пуховой платок, несколько раз обмотанный вокруг поднятого воротника.
Позади всех, катя перед собой грохочущую одноколёсную тележку, вроде строительной тачки, с коробками, тюками, чемоданами, перетянутыми верёвкой, ворча что-то себе под о двуколке пол совсем нос по-стариковски, спешил конюх Илья.
Несмотря на то, что было уже далеко за полночь, им навстречу шли, бежали, поодиночке и группами, матросы, солдаты артиллерийских и пехотных полков, саперы, телеграфисты, железнодорожники, рабочие мастерских и складов, люди в полосатых арестантских халатах. Мелькали бушлаты, брюки-клёш, бескозырки, папахи из искусственного меха, грубые шинели с красными бантами на груди, чёрные железнодорожные фуражки. Кто-то из толпы был с винтовками, кто-то с шашками наголо. Многие несли факелы в руках, и огонь дико плясал на лицах и отбрасывал на окружающие дома и торговые вывески пляшущие огромные тени. Все эти люди кричали, улюлюкали, свистели, смеялись, исторгая из своих ртов облачка белого пара:
— Долой всю династию Романовых! Смерть тиранам! Да здравствует демократическая республика! Хватит войны! Давай хлеба! Землю давай!
Отовсюду, от Якорной площади, Морского манежа, Голландской кухни, Итальянского дворца, Петровского дока, от военной и купеческой гавани, со стороны казарм 1-го Балтийского экипажа, 2-го крепостного артиллерийского полка, и 1-го крепостного  пехотного полка, казалось со всех концов города, слышались крики, пение множества голосов, играли военные оркестры, щёлкали винтовочные и револьверные выстрелы, звенело падающее стекло.
Несколько сотен человек скопились у фонарного столба рядом с перекрёстком улиц Интендантская и Николаевская. Там, привстав на трибуне из ящиков, держась за одной рукой за столб, и размахивая другой рукой над головами слушающих, возбуждённо говорил, иногда срывался на крик человек в железнодорожной шинели и фуражке:
— Правительство царских министров, оказавшееся неспособным справиться с разрухой, в настоящее время свергнуто, принято решение частью гвардейских офицеров, не согласных с Главковерхом Алексеевым и Временным Комитетом Думы возвести на престол Алексея, при установлении над ним регентства Михаила! Николай II обязан отречься от престола в пользу Алексея, ура-а-а!
— Ура! — машинально крикнул какой-то бородатый солдат.
Тут же, стоящий рядом матрос неожиданно наотмашь ударил его в лицо рукояткой офицерского кортика с такой силой, что у несчастного вылетели два передних зуба.
Потеряв сознание и обливаясь кровью, солдат повалился навзничь, потеряв сознание, а с упавшей папахи отскочила и жалобно звякнула о булыжник мостовой овальная армейская кокарда.
— Так ему суке! — сказал, стоящий рядом другой матрос, с куском цепи в руке, — чтоб контра рот не разевала нам тут!
— В Государственной думе образовался специальный думский комитет, и на питерских улицах уже нет ни одного городового или жандарма! Везде разъезжают грузовики с революционными солдатами! — не увидев во тьме произошедшего продолжил митинг железнодорожник, — левые кадеты и октябристы приветствуют такое обновление! Да здравствует князь Долгоруков — вождь зажиточных горожан и богатого крестьянства и ЦК партия кадетов — Конституционно-демократической партии Народной Свободы! Да здравствует конституционная монархия по английскому образцу и война до победного конца!
Из толпы слушателей раздался свист и недовольные крики:
— Хватит нам Романовых с их германскими царицами! Долой дворянских кровососов и золотопогонников! Бей его братцы!
К оратору потянулись руки, а он, обхватив фонарный столб, как последнюю надежду, отчаянно завопил:
— Это же, голубчики, как сообщение от партии кадетов только, это же просто как весть такая! Я простой делегат! Я сам за создание Временного правительства комитетом Думы и созыв Учредительного собрания! Левые кадеты и октябристы...
— Знаем мы ваши Учредительные собрания — подтасовать любые выборы как шулеры в очко вы все мастера большие! — крикнул матрос с кортиком.
Человека в шинели всё-таки стащили вниз, как он ни цеплялся за свою жизнь. Его стали бить обстоятельно, по-крестьянски.
— Повесить его надо на фонаре, чтобы против народной свободы не восставал! — крикнул кто-то.
— Правильно, братки! — ответили ему, — понаехали тут умники из столицы! Жируют там, а мы тут голодаем, холодаем!
Ещё немного и, матрос с цепью нанёс бы несчастному питерцу оглушающий удар по голове, но железнодорожник оказался крепким и вёртким. Он вырвался, вскочил из круга палачей, затравленно озираясь, и на секунду встретившись взглядом с Василием, оказавшимся не его пути, бросился бежать в сторону Лесной биржи.
Тем временем на ящик уже карабкался следующий оратор…   
Недалеко от этой толпы, несколько солдат и матросов, выломав двери в продуктовой лавке “Небель и К”, разочарованно выбрасывали на улицу пустые ящики и лотки. Двое из них, подбирая с мостовой камни, с придыханием бросали их в окна второго этажа. Там кто-то бегал в испуге по комнатам.
— Э-эх! — покрикивали они, — вот, казнокрады, будете сейчас за гнилую картошку отвечать нам, сейчас поднимемся...
Забава доставляла им удовольствие. Стёкла со звоном бились, падали на брусчатку, и разлетались вдребезги.
Из следующего дома на улицу несколько малорослых солдат, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками, выволокли босого толстого человека в одних кальсонах. Повалив его на мостовую, солдаты стали деловито и яростно, без слов, топтать его сапогами. Следом вытащили за волосы немолодую уже, визжавшую женщину в ночной рубахе. Её тоже принялись избивать. Она замолчала только тогда, когда ей ударили оковкой приклада по затылку. Слышно было, как хрустнула кость. Женщина затихла без признаков жизни.
— Катя! — закричал мужчина.
Когда он попытался встать на ноги, один из солдат с силой вонзил ему штык в бедро. С душераздирающим криком несчастный упал обратно на брусчатку и пополз к своему дому. Несколько ударов ногами и прикладами заставили его остановиться и замереть.
— Быстрее, быстрее, Маргарита Павловна... Этот извозчик со своими санями, чтобы проехать по льду залива, так много взял с меня и с грека Ипотиматопуло, что будет обидно, если наше бегство в Ораниенбаум провалиться из-за ваших с дочкой шляпных коробок! — зло зашипел ротмистр Штраух, обернувшись к Василию и его матери,
я, его сестру и мать, зло зашипел ротмистр, — они, мерзавцы, хамы, уже вкусили крови. Никольский, капитан крейсера “Аврора” — убит, каперанг Повалишин с “Александра II” — убит, Ивков с “Африки” живым спущен под лёд. Когда я от дома Голубева отходил, толпа уже шла за адмиралом Робертом Николаевичем, губернатором Виреном!
“Au danger on connait les braves” отчего-то пришла на ум Василию избитая фраза, значение которой он раньше не мог прочувствовать. Сейчас он её понял. Именно так ему представлялось восстание черни в Париже в 1889 году после объявления сословно-представительским учреждением монархической Франции себя Учредительным  собранием. Необразованная толпа, с трудом думающая, кое-как говорящая, при отсутствии ограничений, выплёскивала своё разочарование жизнью, горечь не оправдавшихся надежд на любого беззащитного, особенно, если он имел признаки большей успешности, чем они. О предпосылках такой сегрегации они даже не имели возможности размышлять.
— Отречёмся от старого мира-а-а-а... Отряхнём его прах с наших но-о-о-ог... Нам постыли златые кумиры-ы-ы-ы... Ненавистен нам царский черто-о-о-ог... — под нестройный рёв множества глоток, в котором с трудом можно было узнать “Марсельезу”, из-за поворота показалась ещё одна устрашающего вида толпа матросов, солдат и рабочих мастерских. Они несли развивающееся знамя 1-го Балтийского экипажа. У многих в руках было самодельные факелы. Впереди них, в разорванном генеральском мундире, с оторванными с тканью погонами и орденами, со связанными сзади руками, окровавленный, спотыкаясь, шёл высокий седой человек.
— Смерть Стронскому! Расстрелять! Сжечь! Смерть кровопийце-держиморде! — неслись вслед ему крики, сливаясь со словами воинственной революционной песен, — да здравствует комитет народного движения и его председатель Ханох! Да здравствует партия эсеров!
Когда процессия поравнялась со Штраухом и Клавой, и стали видны раны и ожоги на лице генерал-майора, а также то, как кровожадно и сатанински блестели в свете факелов глаза мучителей, совсем близко, может быть даже на соседней улице, часто и беспорядочно затрещали винтовочные и револьверные выстрелы. Следом деловито заработал пулемёт.
— Офицерьё с полицией отбиваются! Это со стороны Морского Инженерного училища на Поморской! — крикнул матрос с кортиком, — а ну-ка братва, кому жизнь не дорога!
Часть матросов и солдат, оставив митинг и процессию Балтийского экипажа и окровавленного генерала, бросились в переулки, ведущие в ту сторону. Громыхнул артиллерийский выстрел. Загуляло эхо, повсюду с пронзительным карканьем взлетели вороны и галки. Было слышно, как с грохотом и треском рушатся после этого какие-то деревянные конструкции.
К моменту отречения Николая II, его Балтийский императорский флот был заперт собственными минными заграждениями и превосходящим его по силе германским флотом в восточной части Балтийского моря. Оборонительные укрепления Моонзунда, Ревеля и Кронштадта, в совокупности броненосцами, пусть и не успевшими своим появлением к началу войны, но создавшими в Финском заливе возможность нанести неприятелю существенный урон, создали устойчивую оборону. Однако, для активных действий флота с самого начала войны не хватало ни сил, ни решимости, ни опытности. Четыре новых линкора “Полтава”, “Гангут”, “Петропавловск” и “Севастополь” по проекту английской фирмы Виккерс строились слишком медленно. Поставки заграничного оборудования шло с запозданием. Вышнеградский, возглавивший Санкт-Петербургский Международный Коммерческий банк, контролировавший строительство всех военных кораблей империи, особо не торопился. Ему важна была прибыль и удовольствие акционеров. А акционерами банка сына министра финансов Вышенградского были германские банки, прежде всего Diskonte Geselschaft, Берлинский вексельный банком и Deutsche Bank, Парижско-Нидерландский банк и банкирским домом Ротшильдов. Даже банковская переписка осуществлялась на немецком языке. Это был крупнейший банк империи. Совместно с банкирским домом Ротшильдов он владел обществом по добычи нефти в Баку, Владикавказской и Юго-Западной железными дорогами, предприятиями угольной, золотодобывающей, металлургической, машиностроительной, сахарной, текстильной, табачной промышленности. В сфере влияния банка было 50 железных дорог, промышленных и страховых обществ. По размеру акционерного капитала делил 1-е место в России с Азовско-Донским и Русским банками.
- Кто владеет деньгами государства, владеет и государством! – говорили флорентийские банкиры Медичи, кредитуя одновременно французского и английского короля, ведущих между собой столетнюю войну, и получая выгоду и от проигравши, и от выигравших.
Имея контроль за военным производством и рассчитывая на сверхдоходы от военных заказов и в Германии и в России, мог ли Вышнеградский и его акционеры не толкать Николая II на странную войну с Германией за обиды, нанесённые австрийцами сербам? Волен ли был Николая II отказать такой силе и не начать самоубийственную для России войну? Волен ли был Николай II отказать такой силе и не отречься за себя и за сына, справедливо опасаясь за свою жизнь? Могло ли Временное правительство князя Львова говорить о чём-то другом, как не о войне до победного конца? Любой, кто заикался о мире с Германией, превращался во врага главной силы тогдашней России. Вышнеградскому нужна была война любой ценой, хоть мировая, хоть гражданская. Ничего личного, только бизнес. Беззащитную императрицу за измену Родине и шпионаж в пользу Германии ругали все, кому не лень, а Вышнеградского никто. Это было смертельно опасно. Критиканы Вышнеградского либо исчезали бесследно, либо гибли в как бы бытовых происшествиях, разорялись, оказывались на каторге. С сильным не борись…
Основной задачей флота Николая II явилось воспрепятствование проникновению противника в Финский залив посредством огневого контакта на заранее подготовленных позициях. Такая главная оборонительная минно-артиллерийская позиция была выбрана в узости залива, образуемой островом Норген и мысом Порккала-Удд. Такая оборонительная стратегия была логичной. Нелогично было вообще вступать в войну, имея в Прибалтике, в Пруссии и Польше решающий театр военных действий, с необеспеченным должным образом морским флагом. Если императорский Николая II флот не справился с японским, то почему он должен был справиться с ещё более сильным германским?
Балтийское море с самого начала войны справедливо рассматривалось Великобританией и Германией как второстепенный театр. Императорский русский флот очень медленно восстанавливался после катастрофического поражения в войне с Японией. Потеряв в позорном Цусимском сражении и при бесславной обороне Порт-Артура в 1904 —1905 годах три четверти своего флота, выставив героями команду крейсера “Варяг”, затопивших без боя новейший крейсер, царские адмиралы и флотские офицеры пережили восстания на флоте, первую Русскую революцию, и с обездоленным, и озлобленным личным составом рассчитывать на победу на Балтике не могли. Немцы же опасались в первую очередь флота Великобритании, поэтому держали на Балтике лишь устаревшие корабли. Подавляющее превосходство Германской промышленности позволяло в любой момент быстро нарастить силы за счёт авиации и подводных лодок и провести модернизацию любого корабля. Однако на Балтике им было достаточно контроля над путями поставок железной руды и редкоземельных металлов из Швеции и блокирования неприятельского флота в Финском и Рижском заливе. Обе эти задачи российский флот им предоставил возможность осуществить, заняв оборонительные позиции за минными полями. Три года войны Балтийского флота не изобиловали активными действиями. Ни одного сражения, ни одной десантной операции. События можно сосчитать по пальцам. В начале августа 1914 в Финском сел на мель и был захвачен германский легкий крейсер “Магдебург”. Его документация позволила раскрыть военно-морской код Германии. Однако, это не изменило соотношение сил. Англичане и русские думали, что знают, что затевает германский флот, что враг не догадывается о знании ими кода, германская же разведка использовала такой блестящий, специально организованный канал для дезинформации. Через два месяца после начала войны немецкой подводной лодкой был потоплен крейсер “Паллада”. Через месяц подорвался на минах и затонул германский крейсер “Фридрих Карл”. В начале 1915 года получили повреждения на минном поле германские крейсеры “Аугсбург” и “Газелле”. Через полгода произошёл бой у острова Готланд между отрядами крейсеров, в результате чего затонул германский минный заградитель “Альбатрос”. Через года после начала войны 7 линкоров, 6 крейсеров, 24 эсминцев и 14 тральщиков германского флота сделали попытку расчистить Ирбенском проливе от мин и подойти к Риге. Им препятствовал один старый русский броненосец, 3 небольшие канонерские лодки, минный заградитель, 16 эсминцев и несколько подводных лодок англичан. Отогнав прицельным огнём русские корабли, и потеряв два тральщика на минах, германский флот остановил атаку. Через несколько дней германским силам удалось протралить Ирбенский пролив, потеряв ещё один тральщик, и войти в Рижский залив. Однако, здесь было так же не пройти из-за густых минных полей. Потеряв на минах ещё два эсминца, германцы ретировались. Вот и всё.
Николай II и генерал Алексеев запрещали всякую активность Балтийскому флоту, несмотря на ничтожность германских сил принца Генриха, состоявших из старых кораблей. В ставке Верховного Главнокомандования в Барановичах–Могилёве не было не только полководца в лице Николая II, но и флотоводца. О морской стратегии там не имели понятий, как и о сухопутной. Все распоряжения по морской части были проникнуты страхом потерять корабли. Флот был ими обречён на бездействие и деморализацию. Страшась потерять один-два корабля, Ставка погубила всю российскую морскую силу. Флотом командовали за тысячу вёрст из болот Полесья по-болотному. Четыре новых броненосца типа “Гангут”, стоимостью по тридцать с лишним миллионов золотых рублей каждый, введённые в строй уже после начала войны обеспечивали императору подавляющее превосходство над силами принца Генриха на Балтике. Имея эскадренный ход до 24 узлов за счёт английских двигательных установок, и вооружённые более дальнобойными орудиями, чем германцы, они могли бы с отличным успехом сразиться и с частями флота Открытого моря, выходившими в Балтику и имевшими эскадренную скорость не свыше 18 узлов. Однако, Николай II и его начальник Генерального штаба генерал Алексеев не уставали напоминать балтийскому командованию, что его главной задачей остаётся недопущение прорыва германских морских сил в восточную часть Финского залива для высадки десанта у врат столицы империи. Они требовали оградить флот от малейшего риска и сохранить его для решающего сражения на главной оборонительной минно-артиллерийской позиции. На самом деле они были в чём-то правы: отремонтировать свои линкоры в случае повреждения силовых установок, получить из Англии в условиях блокады новые турбины Парсонса, и котлов Ярроу было затруднительно. Свои же подобные корабельные двигатели из-за технической отсталости Россия не производила.
Теперь царя не было, Ставкой управлял генерал Алексеев, но что это могло поменять в проигранной войне? После разрушения Временным правительством остатков боеспособности русского флота Приказом N 1, германские командование готовило операцию “Альбион” по захвату Моонзундских островов. Предполагалось высадить десант на острова Эзель, Моон и Даго, захватить их форты и батареи, протралив минные заграждения в Ирбенском проливе, прорвался в Рижский залив и взять Ригу. Корабли Балтийского флота были прикованы без топлива, с бушующими командами в Ревеле, Гельсингфорсе, Кронштадте. Никто не знал, что теперь с этим делать.
Опубликованный позавчера Приказ N1 Временного Правительства князя Львова и Гучкова, главных посредников между промышленностью и армией по закупкам вооружения, военных материалов и продовольствия, отменил в армии на флоте дисциплину. Теперь ничего не могло на Балтийском флоте происходить без одобрения флотских матросских комитетов, созданных на всех уровнях командования. Зачем было главным коррупционерам России выводит армию и флот из подчинения генералитету и адмиралам, было понятно - они опасались, что генералы и адмиралы, проголосовавшие за отречение царя, не согласятся с властью торговцев и фабрикантов, и возьмут власть себе. Передача власти в армии солдатским и матросским комитетами лишала их такой возможности. Большую часть комитетов армии и флота контролировали эсеры и анархисты. Меньшую часть большевики и меньшевики. Но почему генералитет согласился с таким отказом, уничтожающим дисциплину и единоначалие в воюющей армии и флоте? Система управления сложнейшим механизмом Балтийского флота вернулся к уровню ватаг и выборных атаманов средневековья, казачьим шашкам и народным армиям Разина и Пугачёва, ко временам новгородских ушкуйников. Перед атакой солдаты голосовали, двигаться ли им вперёд на врага, или вообще дезертировать домой. И без того до предела ослабленная российская армия и флот, перестала существовать как единое целое. Войска теперь сохраняли верность не России, а конкретному лидеру или военачальнику только добровольно. Дезертирство осуществлялось теперь целыми подразделения по решениям комитетов. Они снимались с фронта, захватывали поезда и отправлялись в тыл, по домам, делить помещать землю, грабить и имения и церкви.

Глава 2. Три бойца РККА

— А девку-то, девку-то голую у пограничников заградотряда видели? — всё ещё никак не успокаиваясь, через некоторое время снова спросил Петрюк товарищей.
— Она не голая была, просто платье от воды, или ещё от чего прилипло к телу! — машинально ответил Надеждин, думая об арестованных и задержанных у здания магазина заградотрядом, — ты скорее соображай, как товарищам казакам получше помочь девочку пропавшую искать.
— Да, девушка у них отменная! — вяло произнёс Гецкин, — городская причёска “каре”, украшения разные и маникюр, словно красотка из Буэнос-Айреса.
Все трое шли по тропинке через невысокий кустарник по левому берегу Курмоярского Аксай в общем направлении на восток. Река так часто петляла, что их путь был похож на какое-то злое и изнуряющее упражнение. Старицы, промоины, лесопосадки, сады, изгороди, овражки и кочки до того затрудняли движение, что хотелось просто сесть где-нибудь под кустиком, укрываясь от солнцепёка и забыться. Ровная при взгляде со стороны Котельниково степь, на поверку оказывалась далеко не такой ровной, какой казалась ранним утром. Бойцы вели рядом с собой велосипеды, милостиво предоставленные им лейтенантом Джавахяном в качестве помощи в поисках девочки по приказу генерал-лейтенанта Чуйкова, командующего 64-й армией Сталинградского фронта. Велосипеды были из числа изъятого у подозрительных лиц имущества. Из этих средств передвижения Надеждину достался отличный односкоростной велосипед МД-1 с лакированными крыльями, никелированными ободьями, насосом и аптечкой. Гецкин взял машину ХВЗ В-17 с барабанным тормозом во втулке заднего колеса и седлом на двойные пружинах, фарой и динамо, полукартером защиты цепи. Такая модель была в хозяйстве Джавахяна одна, и старшина, бравший расписки за велосипеды, не сразу согласился его отдать. Петрюку, как плохо умеющему ездить, пришлось взять дамский велосипед ДД-1 московского велосипедного завода. Петрюка отсутствие трубы рамы, соединяющей седло с рулевой колонкой, было благом. При пробной поездке он упал, и это было бы весьма болезненным, учитывая двадцать килограммов снаряжения, навешенного на него, а также степень усталости после почти безостановочного ночного и утреннего марша по грунтовой дороге от станции Котельниково до хутора Пимено-Черни. Велосипеды должны были существенно облегчить поиски, но всё было сложнее, чем представлялось вначале. Полтора десятка километров до хутора были сущей безделицей, делом пары часов, но так только казалось.
Съеденная вместе с друзьями банка сгущённого молока, колбаса “Минская”, вобла и сухари овсяные из НЗ по-прежнему придавала юному дальневосточнику силы, как и мысль о сказочных съестных припасах, выданных станичным старостой Михалычем. Но августовская жара грозила обнулить все полученные ранее блага и преимущества.
Казак Михалыч и Андреевна, мать пропавшей девочки, отвели их к дому сбежавшего в Сталинград председателя сельсовета Матулевича. Общественные сало, колбаса, картошка, табак, сухари и сахар были извлечены из погреба председателя и молча переданы красноармейцам. Досталась им и полулитровая бутылка самогона. Не то, что юноши собирались её использоваться прямому назначению, но банку тушёнки за неё при везении можно было бы выменять у любителей выпить. Казачка Андреевна уже не рыдала, не плакала, а только смотрела припухшими красными мутными глазами на мир вокруг, прижимая огрубелые от работы руки к сарафану. Слёзы больше не катились по её загорелым щекам. Такая истовая любовь многодетной и грубой характером женщины к этому ребёнку была не совсем понятна, но интуитивно правильна — даже в больших крестьянских и казацких семьях, не избежавших трагедий ранних смертей детей, делающих ко многому равнодушными, все дети должны быть любимыми. Станичники решили после этого пройти ещё раз по всем домам Пимено-Черни, расспросить всех снова, не видел ли кто Машу. Это могло навести хоть на какой-то след. Староста Текучев хотел уговорить лейтенанта Джавахяна дать машину для поездки в сторону Самохино и Жутово. Может быть, те беженцы, что уже прошли Пимено-Черни, Нижний Черни и Караичев, и идут к Абганерово, её видели. По твёрдому убеждению старосты, вурдалак, что завёлся в Котельническом районе Сталинградской области детей и девушек убивать, просто обязан был быть разыскан, пойман и предан всенародному самосуду. Учитель Виванов, давший новые надежды в поисках, остался при заградотряде помогать отделять в толпе беженцев местных от неместных, не из Котельнического района. Он тоже был озабочен и пропажей детей, и пропажей своей квартирной хозяйки Марии Ивановны. До появления у переправы через Курмоярский Аксай у Пимено-Черни немцев оставались считанные часы, и это его тоже явно сильно волновало. Однако старый учитель вспомнил, что видел Машу вчера вечером в сумерках у брода через Курмоярский Аксай, за яблочными садами и бахчой, когда на велосипеде ехал из Даргановки от учительницы Татьяны Павловны. По его словам, Маша вела с собой козу, вероятно подобранную по дороге, несла узелок, и направлялась по тропинке вдоль реки в сторону Даргановки. Сама Даргановка была крохотным хутором из двадцати хозяйств. Школы там не было, но одна грамотная казачка взялась учить своих и соседских детей грамоте и математике по своему почину, когда однажды зимой был такой мороз и метель, что дети не смогли дойти до школы Пимено-Черни. Так и повелось потом. Утром казачка ухаживала за скотиной, а вечером учила, как могла, ребятишек читать и считать. Упрямство и радушие, унаследованное этой доброй казачкой от своих южно-украинских предков, давали знать о себе трудолюбием и деловитостью.
Со слов Виванова, встреченная им тогда девочка, была одета в жёлтое платье, а две косички уложены вперёд на грудь. В Даргановке живёт тётка Маши, и девочка могла идти к ней. Может быть, Машенька к ней и шла. Учитель ей крикнул, что её все обыскались, но она не ответила. Дело происходило у Змеиной балки — заросшей кустарником речной старицы.
Трём бойцам предстояло двигаться полтора десятка километров вдоль реки в Даргановку, опрашивать встречных людей, искать девочку или её следы, поговорить в Даргановке с сестрой Андреевны. Может быть, Маша сейчас была там.
Ещё староста Михалыч настоял на том, чтобы бойцы всех опрашивали и о судьбе тринадцатилетней Лизы Подскребалиной, пропавшей три дня назад. Лиза исчезла, как в воду канула. Ей лет тринадцати на вид, одета была в последний раз в красную ситцевую юбку по колено, синюю сорочку. Ещё Лиза галстук пионерский всегда носила на шее.
Проехав с мучениями по кочкам и колдобинам около получаса, красноармейцы спешились. Они переложили на велосипеды часть своей ноши: вещевые сумки, противогазы, шинели, патронные подсумки, гранаты, каски, фляги, малые лопатки, бидон с водой. Винтовки СВТ-40 тоже поместили на велосипеды поверх сёдел и рулей. Испытав великое облечение, настроение у них улучшилось, появилось даже что-то вроде второго дыхания. Они шли налегке, иногда в тени яблонь и ив, от реки иногда доносились свежие нотки воды. Пели птицы. Гецкин даже стал напевать:

Хава нагила,
Хава нагила вы-нисмеха!
Уру, уру ахим!
Уру ахим белев самэах!

— Это что значит, Зуся? — поинтересовался Надеждин, — чего-то я от тебя никогда ничего весёлого не слышал.
— Песенка восточных евреев, когда-то подслушанная у цыган, и теперь почти наша народная, — ответил Генкин, — она про то, что нужно радоваться жизни.
Где-то за лесопосадками сейчас их рота первого батальона 435-го стрелкового полка 208-й дивизии полковника Воскобойникова спешно готовилась к обороне ввиду подходящей вражеской колонны. Красноармейцы, добровольцы и мобилизованные на работы беженцы рыли стрелковые ячейки, ходы сообщения, строили блиндажи и артиллерийские позиции для 45-миллиметровой ПТО, зениток и двух 122-миллиметровых гаубиц лейтенанта Беридзе. На юго-западе, над дымами от горящих тракторов и комбайнов у переправы, в белёсом небе кружил немецкий разведчик. На горизонте во всех направлениях группами и поодиночке плыли самолёты. Облака висели неподвижно, как нарисованные. Небо у горизонта было серым из-за висевшей в воздухе пыли и дыма горевшей степи. Вокруг станиц на Курмоярском Аксае поднимались столбы пыли от движения гуртов скота, отар, машин, повозок. На востоке, там, где должна была быть Волга, в небо на много километров поднимался гигантский столб серо-голубого дыма и поворачивал на юг. Гарь, пыль, дым, гул далёкой канонады был теперь для многих беженцев уже в другом мире, и появление над переправой у Пимено-Черни двух фашистских истребителей было неожиданным. Бойцам было не видно, что там происходило при авианалёте, они отошли от станицы далеко, на несколько километров, но то, что выстрелы пулемётом и пушек врага находили свои жертвы, сомнений у них не было. Некоторое время они молчали. Хрустели камешки под шинами, звякали цепи, клацали стволы винтовок о рули. Пел жаворонок в небе.
— Хорошая тут вода — вкусная. У вас в Москве, небось, такой воды и нет. У вас, наверное, всё больше химическая? — нарушая молчание, наконец произнёс для завязки хоть какого разговора, Петрюк, глядя как Надеждин жадно пьёт из бидона воду, — а, москвич?
— У половины Москвы воды вообще никакой нет, там, где дома на холмах стоят, — нехотя ответил Надеждин, — когда с помощью врагов народа чекисты построили канал от города Дубны на Волге к Москве, в Москве-реке хоть вода появилась. А так летом можно было у Воробьёвых гор реку по пояс вброд переходить. Теперь водопровод везде построят уже, и вода будет у всего города. А вода, товарищ мой, по любому химическая. Она состоит из химических элементов водорода и кислорода, плюс загрязнения разные, плюс иногда для обеззараживания хлор в неё добавлен.
— Да ну?
— М-м... — утвердительно промычал Надеждин, захлопывая звякнувшую крышку бидона.
— Ну, мы люди-то не учёные, не то, что некоторые, — протянул Петрюк, слегка приободрившийся после освобождения от бремени походного снаряжения, — а вот скажи, москвич, как ты всё-таки на Дальнем Востоке в Славянке оказался?
— А вот как еврей Зуся Гецкин из Аргентины в Славянке в 208-й стрелковой дивизии оказался, ты не интересуешься? — спросил его Надеждин, передразнивая внимательно-детский взгляд Петрюка и потешно раскрывая глаза, — или вот ещё, вся третья рота нашего батальона из казахов составленная, как в дальневосточной дивизии очутилась? Посмотри умозрительно, где Казахская ССР находится, а где ваша Славянка Хасанского района Приморского края? Далеко ведь будет! У них степь, да степь кругом, путь далёк лежит, а у вас там сопки и болота, кедры и виноград. А ещё тигры и корейцы. Граница...

У границы тучи ходят хмуро,
Край суровый тишиной объят.
У высоких берегов Амура
Часовые Родины стоят!

Подозрительное, знаешь, место для казахов! Не находишь, Зуська?
— А Зуся говорил вообще, что он из Азербайджана. Тоже ведь далеко очень! — перескакивая мысленно на другой предмет, произнёс, не унимаясь в своём потешном дознании, Петрюк.
— Я такого никогда не говорил, — с усмешкой ответил Зуся, которого диалог товарищей явно начал веселить, — я говорил уже что я не из Азербайджана, который в Закавказье, а из Биробиджана, который на границе с Китаем. У границы с Китаем есть река Бира, и название это с эвенкийского переводится как река, а совсем рядом есть другая река, которую эвенки называют Биджан, что означает стойбище. Место между реками называется Биробиджан — стойбище у реки. До революции там была станция Транссибирской магистрали под романтичным названием Тихонькая. Когда образовали посёлок, его назвали Биробиджан по имени двух соседних рек. Так что к Азербайджанской Советской Республике Биробиджан отношения не имеет, просто созвучие.
— И ты не эвенк, Зуся? — в духе нелепых вопросов Петрюка спросил Надеждин и рассмеялся, запрокинув голову.
Молодость, обильная калорийная пища, арбузная бахча прямо на берегу, тень от кустарника, яблонь и относительная безопасность безотчётно вызвали у всех троих прилив сил и хорошее настроение. Это свойство всех молодых людей всех времён и народов переключаться с дела на бессмысленные вещи, всегда помогали человечеству жить в условиях страшных испытаний, будь то природные катаклизмы, войны или эпидемии. Главное, не вешать нос! Без этого свойства молодёжи, позволяющего роду человечеству даже любить и размножаться в страшные времена, жизнь прервалась бы ещё до каменного века. Эта убеждённость, переданная Надеждину дядей, профессором Санкт-Петербургского университета подспудно помогала ему всегда и теперь переливалась товарищам. Вместе с головой, отдыхающей от тревожных мыслей, парадоксальным образом отдыхало и тело. Профессор связывал это с перераспределением глюкозы, вырабатываемой организмом для питания мозга для нужд мышц. Любой зверь, даже меньший, чем человек по размерам, имел всегда более сильные мышцы по этой причине. То есть причина силы и выносливости мышц была не только в их объёме и тренированности, а в степени их питания глюкозой и кислородом. Звери не думали, и их мозг отнимал самую малость от сил их организма, в то время, как питание человеческого мозга в процессе мыслительного ослабляло мышцы. Поэтому профессор племяннику даже рекомендовал во время физкультурных уроков и ли драки не думать, чтобы не мешать мышцам. Что-то подобное происходило сейчас и на тропинке над Курмоярский Аксай — меньше думай, больше болтай и смейся! Неявное чувство того, что они везунчики, подспудно наполняло всех троих.
Гецкин тряхнул головой, отчего мокрая по нижнему краю пилотка едва не упала с затылка, и продолжил говорить:
— Когда Биробиджан сделали столицей Еврейской автономии, туда много евреев приехала со всего Союза, из Соединённых Штатов, из Аргентины, Палестины и Европы. Потом многие уехали, потому что там иногда всю зиму ноль градусов, летом жара под сорок, бывают годы, когда всё наоборот, летом градусов пять тепла, а зимой минус сорок. Разве это погода для жизни? Мне было восемь лет, когда отец нас на английском океанском пароходе, а потом на поезде привёз в Биробиджан из Аргентины. В Аргентине у нас была сапожная фабрика. В провинции Мисионес после военного переворота в Буэнос-Айресе, власть стала состоять сплошь из индейцев гуарани. Они не давали спокойно работать. Сначала поднимали цену на кожу, на разрешение на торговлю, потом стали деньги вымогать как гангстеры. Дядя Изя приехал и сказал, что в Аргентине долго будет беспорядок, а в СССР для евреев сделали автономию. Дети Израилевы, спустя пять тысяч лет имеют свою обособленную территорию. Хотел отец сначала в Палестину ехать. Туда Герцель, вождь сионистов звал жить всех евреев мира, на деньги американца Рокфеллера скупал у Турции куски земли в Палестине. Евреям оплачивал проезд и материалы для строительства домов. Там создавали кибуцы — трудовые коммуны как колхозы в СССР. Всё общее, и еда, и земля. Евреи уже пять тысяч лет назад были коммунистами — все всем помогали, делились. Моисей, который вел евреев из Египта в Ханаан, и перед ним море расступилось, это прямо как Иосиф Виссарионович Сталин, перед которым расступаются дебри из воды, тайги и морей... Отец не захотел ехать в Палестину, он сказал, что еврейский коммунизм ему не очень нравиться, пусть лучше будет интернациональный социализм, и решил ехать в СССР. В аргентинской провинции Миссионес было три больших еврейских семьи, и все три уехали в СССР. А потом две уехали ещё дальше, в Польшу. Думаю, польские фашисты их всех там сейчас убили. Мой отец и ещё один еврей из Одессы создали в Биробиджане артель по производству венских стульев, и никуда не уехали. Теперь своей артелью делают приклады для винтовок СВТ и автоматов ППШ, и посылают их в Ижевск по сдельной цене. В Биробиджане театр имени Кагановича построили, педагогическое училище, железнодорожный техникум, автобусы ходят. Когда Гитлер напал, и по еврейской голубиной почте пришли вести об убийствах евреев в Латвии, Литве и Украине, отец и мать сказали: ”Шесть твоих сестёр не могут послужить стране, которая нас приютила, братья Жорж и Генех ещё маленькие! Иди от всех нас и сражайся!” И я пошёл добровольцем. В сентябре прошлого 41-го 60-ю танковую дивизию формировали. Я хотел в танкисты, но возраста не хватило, и не комсомолец. Попал в пехотную 208-ю дивизию...
— А ты, Петрюк, хоть знаешь, где Аргентина? — спросил Надеждин.
— Аргентина?
— Дай арбуз вон тот! — сказал москвич, показывая на небольшой аппетитный арбуз с зелёным полосами на жёлтом фоне, дремавших на узкой бахче вдоль тропинки.
Получив из рук товарища импровизированное наглядное учебное пособие и передав ему управление своим велосипедом, москвич поднял на уровень глаз арбуз со словами:
— Вот, смотри, мы — СССР!
Надеждин ногтем сделал продольную отметину в половину арбуза. Потом повернул арбуз вверх жёлтым донышком и сделал другую отметку.
— А здесь Аргентина!
— Не понял, причём здесь арбуз?
— Так арбуз — это не арбуз, а представь себе, глобус — уменьшенную копию земного шара.
— Не арбуз? Шара?
— Всё с тобой ясно с тобой, Петрюк, объёмное мышление не твой конёк, — со смехом сказал Гецкин, — а ты сам откуда?
— Я-то? — переспросил Петрюк, — я с Северного Сахалина.
Он прекратил мотать головой, уже не мешая мухам садиться куда попало. Больше всего мухам нравилось гнездиться в его коротких рыжих волосах.
— Отец при царе каторгу на Сахалине отбывал. В 1904 году, когда японцы высадили войска на Северном Сахалине, его записали в военную дружину. Два месяца в дружине за два года каторги шло. Он воевал по лесам. Отряд окружили японцы у Ныйского поста на реке Тыми. Оставшихся в живых взяли в плен, привязали к деревьям и кололи в руки, и в ноги штыками. Жгли волосы, глаза, пока все ополченцы-каторжники не приняли мученическую смерть. Отец и ещё двое каторжников под командованием штабс-капитана сбежали. Они пробрались к Татарскому проливу, на лодке доплыли до Николаевска-на-Амуре. После революции, когда разбили Колчака и японцы ушли, отец вернулся на Сахалин. Мать мою он в Уссурийске встретил, вместе и вернулись.
— Папаня у тебя героический! — уважительно произнёс Надеждин, — а ты, оказывается, и говорить умеешь складно, братишка, чего же ты всё время такой рохля и растяпеля?
— Я домой хочу... — протянул фразу Петрюк мечтательно, — ещё и дня в степи не провёл, а уже скучаю по Сахалину и Приморью. У нас на Сахалине море красивое, сопки, лес густой. Людей мало, зверей и рыбы много, икры красной хоть отбавляй. Уголь прямо под ногами лежит. Я бы в старательную артель пошёл, золото мыть. И мамке с папаней помогать на старости смог бы сильно. Заслужили они это. А тут Гитлер проклятый на нас напал. Где Сахалин, а где Сталинград, а страна одна, знамо дело. И ещё в комсомол ленинский вступить хочу. Примут, как думаешь?
— Да уж, две тысячи километров Волгу и Татарский пролив разделяют, а страна всё та же... — задумчиво отозвался Зуся.
— Папаня очень раненый, пальцев на руке нет, — продолжил рассказывать Петрюк, свешивая голову на грудь, и не без труда удерживая на ходу сразу два гружённых амуницией велосипеда, — а маманя всё болеет, только дочки у них ещё, слава богу, сёстры мои.
— Ладно-ладно, не хнычь! Выгоним Гитлера, вернёшься на свой любимый Сахалин, и будешь в артели золотишко добывать или красную икру. А звать-то тебя как, Петрюк? А то в эшелоне ты так имя своё так и не назвал, только фамилию.
— Коля я зовусь, а по батюшке Николаевич. Петь, а ещё стихи почитай, но лучше про войну, — протянул Петрюк, решительно уходя от прежней темы разговора, — уж больно хорошо у тебя получается, даже идентичны легче...
— Ладно, но только одно, а то у меня такая тоска и грусть о прошлой довоенной жизни накатывает, хоть стреляйся, — ответил Надеждин, придав голосу возвышенную интонацию, продекламировал с выражением:

Там, где солдатские медали
Ценились больше орденов,
Где сосны небо подпирали,
Глуша призывы поездов,

И где дороги провалились
И крыши третий год текут,
Где босоногими носились
Мальцами и ныряли в пруд,

Я побывал, и ту скамейку
Припомнил, где заплюсовал
Нас гармонист, и телогрейку,
Что я потом на нём порвал...

Там молоко хмельное козье
Свернулось, сном дымится пал,
Рыдают тракторы в колхозе,
Пастух коней в ночи погнал...

Рыдала мать три долгих ночи,
Три дня рыдала напролёт,
Я был чужим всем, между прочим,
Три дня тянулись словно год!

Потом прощанье... Псина брешет,
Кусочек сала, яблок куль
Горохом мелким, безутешны
Рыданья, будто бы от пуль

Они закроют, и подвода
Толкнёт, поедет, заскрипит,
И жавороночек над бродом
Мечтой хрустальной отзвенит!

Потом дороги, полустанки,
Чужой страны дурные сны,
Могилы братские и танки,
И где-то там конец войны...

— Ух, ты, прямо можно к Илье Эринбургу посылать и печатать в “Красной Звезде” — сказал Гецкин, я не очень точно знаю пока русский язык, но когда выучу, тоже буду писать стихи, и напишу целую книгу, потому что стихи — высший способ человеческого общения...
После этого все некоторое время стояли молча. Шелестела, трепетала листва и травы, гудели в небе самолёты, пахло гарью и жаркой пылью...
— Ну, Коля-Николай, держи хвост трубой, прорвёмся. Девчонок этих отыщем, и к старшине Березуеву вернёмся немцев бить! — сказал, наконец, Надеждин, размышляя одновременно, что делать с арбузом, — а ну-ка, прислоняй велосипед к велосипеду и давайте арбуз съедим быстро, он спелый, вроде...
Наклонив друг к другу велосипеды, Петрюк заставил их удерживать друг друга в равновесии. Гецкин, с удовлетворением оценив такое решение, позволяющее после еды не поднимать с земли велосипед с поклажей, развернул и подвёл свой самокат к образованной пирамиде. Не с первого раза, но ему удалось опереть свой модный велосипед ХВЗ В-17 на образованную сцепку. Штык-ножом Надеждин вырезал треугольный кусок из арбуза. На свет предстала вполне красная мякоть, хотя косточки были не совсем чёрными. На вкус арбуз был не вполне сладким, но прохладная вкусная мякоть, состоящая почти полностью из воды, была как нельзя кстати. Без лишних слов, используя только жесты и междометия, звучно выплёвывая косточки, трое юношей за считанные минуты превратили небольшой бахчевой плод в горку обглоданных корок.
Гецкин с Петрюком устроили соревнования — кто дальше плюнет арбузной косточкой. Соревнование по плевкам настолько их увлекло, что они смеялись и радовались как дети, совсем позабыв, что совсем недавно чудом избежали смерти от немецких кассетных бомб у Чилеково, а потом в Котельниково. А потом они с батальоном отправились ночью в поход, за час до того, как на станцию ворвались немецкие бронемашины и танки, и убили большинство их товарищей по эшелону. И сейчас, радуясь нелепой игре в плевки, их товарищи по роте спешно рыли стрелковые ячейки перед лицом вражеского отряда приближающегося от Котельниково. Немцы пришли к Куромояровскому Аксаю, чтобы их убить, а молодые бойцы увлечённо плевали арбузными семечками вдоль тропинки, олицетворяя собой правило разрыва времени на части с помощью пространства. Гецкин, Надеждин, Петрюк сейчас были как бы вне войны — они искали пропавшую девочку, и их сознание на краткий миг парадоксальным образом вырывало их из пространственно-временного континуума.
Они долго и трудно ехали сюда из города Славянки с берегов залива Петра Великого, из самого южного в сторону Китая приморского выступа советской территории. Долгий их путь их лежал через Благовещенск, Хабаровск, с остановками только для заправки два раза в день: вылезали и кидали уголь в тендеры паровозов, заливали воду в котлы, пополняли смазку, и ехали дальше в цепи идущих один за другим воинских эшелонов. Одновременно с их дивизией ещё семь свежих стрелковых дивизий и две бригады Красной Армии, более ста тысяч человек с вооружением, артиллерийскими орудиями разных калибров, боеприпасами, продовольствием, с лошадьми и повозками перемещались вместе с ними в соответствии с директивой N 9944101 о передачи часть войск Дальневосточного фронта в резерв Верховного главнокомандования. Паровозы менялись часто, передавая эшелоны как эстафету через всю Сибирь и Урал. Они сначала думали, что их везут к блокадному Ленинграду, спасать город. В народе ходили смутные слухи, что там катастрофа: голод, цинга, тиф, оспа. Дорога жизни через Ладожское озеро прервалась весной, последняя электростанция находится под обстрелом тяжёлой артиллерии врага, 2-я Ударная армия генерала Власова, попавшего в плен, пыталась прорвать блокаду со стороны Волхова, но вся погибла в окружении. Ленинград лишился надежды. Однако, эшелоны пошли не через Челябинск, а через Свердловск. А потом они продвигались на юг, доехали до города Энгельса на восточном берегу реки Волги, до Сталинграда, вроде бы в самый глубокий тыл...
Ночью с первого на второе августа 1942 года, в полночь, первый из шести эшелонов  208-й стрелковой дивизии РККА, прибыл на забитую беженцами и неорганизованной толпой военнослужащих, беглецов и дезертиров станцию Котельниково. Потом...
— Я тоже в комсомол хочу вступить, и флажок со звёздочкой с буквами КИМ на гимнастёрке носить, — сказал Гецкин, облизывая узкие губы.
Отогнав ладонью от лица мух, он продолжил фразу:
— Хочу как всё, вступить во всероссийский ленинский коммунистический союз молодёжи. Отец говорил, что всякий уважающий себя молодой человек в СССР, если он чего-нибудь стоит, должен встать в ряды молодых коммунистов и влиться осознанно в организующую роль коммунистической партии по строительству первого в мире государства беднейших слоёв перед лицом враждебного капиталистического окружения.
— Складно говоришь, хоть сейчас можно на комсомольском собрании в роте политинформатором тебя вставить! — сказал Надеждин озадаченно, — вот, что значит, Талмуд с детства заучивать наизусть, как голова-то складно соображает.
— Да, Талмуд — то сила, — ответил с гордостью Гецкин, — хотя и пережиток буржуазной старины, как говорят. Но мудрость есть мудрость. Вот, к примеру, помню, один саддукей проповедовал: “Горе всем вам, нечестивцы, говорящие нам, что мёртвые воскреснут! Если и живые умирают, то разве мёртвые могут оживать?” Но ответили ему учёные люди: “Горе всем вам, глупые нечестивцы, не верящие в воскрешение мёртвых! Все на Востоке всегда знали, что, если на свете живут люди, которых раньше никогда не было, то люди, которые уже раньше были, тем более могут вновь появиться живьём!
— Умно, однако, и это всё еврею нужно сделав на память заучивать, целую книгу?
— Да. Только Талмуд — это не одна книга. Это законодательные тексты, называемые Галаха, и большое количество сюжетов, исторических, медицинских книг. В основе всего талмудического комментарий трёх текстов Священного Писания евреев, в особенности его первой книги — Пятикнижия, по-другому называемой Торой. Соломон написал сперва “Песнь Песней”, потом “Притчи”, потом “Екклесиаст” В этом вся наша дорога. В молодости мы слагаем песни, став старше, изрекаем правила и догмы, в старости говорим о суете жизни. Тора была создана в пустыне, в месте, которое не принадлежало никому, создана для всех людей мира, чтобы народы не могли сказать: “Мы не приняли её потому, что она была дана в земле Израиля”.
— Прямо как марксистско-ленинское учение, принадлежащее всему пролетариату мира, — сказал на это москвич.
Он заметил краем глаза какое-то движение в зарослях справа, недалёко от яблоневого сада, будто несколько человек осторожно переходили от дерева к дереву. К тому же в том месте нервно взлетела, встревоженная кем-то пара птиц.
однако, он не подал вида, считая, что, если за ними наблюдают, его резкие движения или восклицания могут порешить делу. Как завзятый сыщик Нат Пинкертон или Шерлок Холмс из рассказов Артура Конан Дойля, он решил проследить за источником перемещения теней и беспокойства птиц. Прочитанные и усвоенные криминальные романы “Месс-Менд, или Янки в Петрограде” писательницы Мариэтты Шагинян, “История гибели Европы” Эренбурга, “Иприт” Иванова и Шкловского наполняли его сознание ассоциациями образами, диктующими не совсем подходящую случаю манеру поведения. Прифронтовая полоса, час назад ставшая фронт западной границей СССР одновременно, не соответствовала романтическому представлению с использованием героико-романтических образов литературных персонажей. Однако сознание человека редко воспринимает мир буквально, без призмы каких-нибудь образных штампов и поведенческих матрица.
— Может быть, ты дашь мне рекомендации для вступления в комсомол?
Ты же сам комсомолец, вроде? — продолжил говорить Гецкин, — я устав Комсомола уже выучил, и “Капитал” Карла Маркса прочёл про грабительский характер прибавочной стоимости и ростовщичества. “Задачи Союзов молодёжи”, зачитанные нашим вождём и учителем Владимиром Ильичом Лениным на III-м Всероссийском съезде комсомола в 1920 году, и знаю задачи Комсомола, поставленные перед ним вождём и вдохновителем наших побед товарищем Сталиным!
— Да я сам пока не комсомолец, а только кандидат, но нашему комсоргу роты лейтенанту Мелованову тебя представали в лучшем виде, не беспокойся, друг Зуся! — ответил Надеждин нарочито громко.
Комсомол был создан партией большевиков, с трудом устоявшей после атаки на них бывших соратников по революции и правительству партии правых эсеров в конце 1918 года. Это был организационный ответ на присутствие в революционном движении коммунистического мировоззрения множества молодых людей 14-15 лет. Большая рождаемость в крестьянских семьях, составляющих пять шестых населения империи, гибель на фронте и увечья множества взрослых мужчин привели к тому, что количество подростков и молодёжи в стране выросло сверх меры и более достигло половины населения. Средний возраст жителя империи был 25 лет, средний возраст жителя Санкт-Петербурга к марту 1917 года составлял 19 лет. Им нечего было терять, а получит они могли всё! Такая масса молодёжи просто не могла не сложиться в революционную организацию. Сразу же коммунистическая молодёжная организация громко заявила о себе — двести тысяч комсомольцев в тяжелейших условиях нехватки продовольствия, оружия, транспорта и организационного опыта сражались на фронтах гражданской войны против белогвардейцев всех мастей, против капиталистических армий западного мира, грабивших распавшуюся страну, против разнузданных и беззаконных кулацких сельских образований и территории в тылу, контролировавших хлеб и торговлю. В 16 лет комсомольцы командовали полками, как Аркадий Гайдар, в 19 лет дивизиями, как Альберт Лапина. Первые комсомольцы — молодёжь 14-17 лет из числа рабочих и крестьянской бедноты, всегда были первыми жертвами антикоммунистических расправ и восстаний, первыми шли в бой на фронте и вставали на самые трудные участки работы в тылу. Они считали правильным пожертвовать для общего блага, для строительства материальной базы светлого будущего, лишённого вечного спутника капитализма и царизма: беспризорности, голода, нищеты, детской проституции, избиений, унижений, отсутствия надежд на создание семьи, дома, отсутствие надежд на обретение знаний и простого человеческого счастья. Отсутствие в жизни этих вещей, очевидное для комсомольцев последних довоенных лет, были предметом, против которого так яростно боролись совсем молодые люди в Гражданскую войну, во время борьбы с разрухой и голодом, при индустриализации, коллективизации, создания новой культуры и армии. Именно они явились той яростной и бескомпромиссной силой борьбы с кулаками и спекулянтами, саботажниками и вредителями. К началу индустриализации и даже к концу второй сталинской пятилетки победа социалистического строительства в СССР не была очевидна для всех. Но комсомол быстро рос за счёт вовлечения в свои ряды рабочей, батрацкой, бедняцкой и лучшей части зажиточной сельской молодёжи, хотя, как любое массовое движение и ему не удалось избежать проникновения карьеристов, психически больных людей и попросту затаившихся врагов. Борьба шла напряжённая во всех аспектах жизни, и молодёжь оказалась на переднем крае, во всех областях строительства, в промышленности, в сельском хозяйстве, в кооперации, в Советах, в культурно-просветительных организациях. Тем, кто в комсомольскую юность командовал батальоном или полком, ходил в штыковые атаки и хоронил изуродованные тела товарищей с вырезанными на теле звёздами, видел сатанинские зверства белогвардейцев и бандитов-кулаков, трудно было, оказавшись к 1937 году в рядах НКВД, не сорваться в спираль мщения, встретив среди арестованных и подозреваемых в саботаже и шпионской деятельности своих бывших врагов. Усвоенный как способ мировоззрения во время страшной междоусобицы юношеский максимализм был мощным мотором жизни страны между двумя войнами с Германией. После преодоления голода и активной вооружённой борьбы антисоциалистический слоёв населения, комсомол взялся за краеугольный камень Российской отсталости — невежества. Комсомол взял шефство над двухгодичными вечерними школами для малограмотных, поскольку одним из элементов наследия царского режима было ужасное состояние образования простого народа. К революции 1917 года в Петербурге и Москве грамотными среди не дворян и не мещан был только каждый четвёртый. В Московской области читать писать умел только каждый шестой, а в глухих уездах, вроде Гдовского, только каждый десятый. Крепко уяснив тезис Ленина о том, что коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество, комсомольцы объявили поход в науку после Гражданской войны, покрыв страну сетью рабочих факультетов, курсов по подготовке в техникумы и институты. В каждом учреждении, предприятии и силовых ведомствах была своя комсомольская ячейка. Результат страстного желания молодёжи советских республик сделать мир лучше не замедлил сказаться, и, благодаря порыву молодости и самопожертвования, за десять лет страна Советов совершила рывок из отсталой сельскохозяйственной окраины Европы, разрушенной собственными правителями, в число ведущих мировых индустриальных и военных держав. Комсомольцы вели работу среди рабочих и крестьян разных национальностей, являясь подобием Интернационала. Интернационализм стал основной идеей, пронизывающей работу комсомола, в этом была его сила и мощь, и основной задачей было воспитания молодёжи в духе диктатуры пролетариата и коммунизма. В прошлом году во время вероломного нападения на СССР армий капиталистических стран мира, в Красной Армии было полмиллиона комсомольцев. По большей части это были молодые люди, сдавшие нормы по отличной стрельбе “Ворошиловский стрелок”, нормы ПВХО, топографию. За два предвоенных году число комсомольцев удвоилось и достигло десяти миллионов. Это количество было равно по двум составам Красной Армии военного времени, если не исключать девушек. И эти юноши и девушки не подвели партию коммунистов. Подвиги комсомольцев Виктора Талалихина, Зои Космодемьянской, Лёни Голикова, Николая Гастелло чтила вся советская молодёжь. В ряды ополчения и Красной Армии за год войны влилось 2 миллиона комсомольцев. Почти все комсомольцы Ленинграда сражались на фронте, и так же самоотверженно действовали молодые партизаны и подпольщики в тылу врага — партизанские отряды от трети до половины состояли из комсомольцев.
Это были лучшие люди советской Родины, и их смерть каждого из них была тяжёлой потерей для будущего социализма, ведь враги советской власти оставались жить и размножать своё капиталистическое сознание, страстно желая реванша. Обрывалась преемственности прогресса человеческих душ и нравственности, терялись целые поколения строителей справедливого общества.
Комсомольцы ленинского и сталинского призыва не уподоблялись расслабленным людям, бегущим от трудностей и ищущим лёгкой работы. Трудности для того и существовали в их представлении, чтобы бороться с ними и преодолеть их. Советская власть погибла бы наверняка в своей борьбе против капитализма, если бы не научилась преодолевать трудности. Комсомол не был бы комсомолом, если бы он боялся трудностей, ореол героического романтизма, первопроходчества, новаторства и рекордов витал над комсомолом, и упрямый Гецкин прекрасно вписывался в такую концепцию свои мировоззрением.
Тем временем Гецкин привстал со своего места, вытянув шею, всмотрелся вперёд:
— Петя, там впереди толпа гражданских!
Действительно, к ним по тропе со стороны Даргановки небольшими группами шли казачки.
Белые платочки, незатейливая ткань кофт, пыльные, подоткнуты за пояс юбки, почти все босиком. Уставшие лица, тёмные от загара руки с прожилками, вздувшимися от тяжёлой ежедневной работы, большие заскорузлые ступни с большими пальцами. Чуть поодаль, особняком шли двое мужчин с такими же натруженными руками и усталыми глазами. Они вели с обеих сторон под уздцы каурую лошадку, везущую телегу. У казачек в руках были деревянные и металлические вилы, грабли, косы. У одного из мужчин на плече изгибалась завёрнутая в рогожу двуручная пила. Селян несли замасленные узелки с харчами, крынки и бидоны с питьем, свою рабочую обувь — ботинки и сапоги. Держась за подолы, семенили за матёрыми несколько голоногих карапузов. Шмыгая грязными носами, рядом с ними шли несколько детей постарше.
— Ну, прямо голь перекатная! — тихо, почти про себя сказал Гецкин, — картина Репина “Крёстный ход в Тульской губернии“!
— В Тульской губернии... — поправил его Надеждин, — а ты думал, они в поле во фраках работают, или свою выходную одежду наденут?
Он нагнулся и полинял с бахчи ещё один небольшой арбуз.
— Повторим арбузик? Но только без плевания! — спросил он товарищей.
Двуручная пила, содрогаясь блестящим стальным телом, издавала иногда нежный, щемящий душу звук. Лень и нега, запах яблок, казалось, повисла над дорогой, словно бы и не были страшной войны, а только одно благоденствующее жаркое лето.
И вдруг — выстрел!

Глава 3. С крестом или на кресте

В кремлёвском кабинете Сталина опять зазвонили сразу два телефона. После этого дверь в приёмную открылась, и появилась круглая голова встревоженного Поскрёбышева. Краешек воротника его нового полувоенного френча с бакелитовыми коричневыми пуговицами, сшитого на заказ, очень похожего на френч Сталина, был задран вверх. Он чётко произнёс в пространство аскетично обставленного кабинета:
— Товарищ Сталин, Жуков на проводе!
Уставившись огромными глаза на Ворошилова, он добавила:
— Приятного аппетита, товарищ маршал.
— Ага, как Коба меня чаем поит, так сразу “приятного аппетита, товарищ маршал”, а как в воскресенье в Кремль с дачи меня вызывать грозным голосом, так “знать ничего не знаю, ведать не ведаю по какому вопросу!” — передразнивая тон секретаря, сказал Ворошилов.
— Климент Ефремович, дорогой друг, ты же знаешь, служба есть служба, ничего личного! — ответил скороговоркой Поскрёбышев и скрылся за дверью.
Наконец, под трели телефонов Сталин вышел из комнаты отдыха. Подойдя к рабочему столу, лёгким постукиванием выбил трубку в хрустальную пепельницу.
— Последнее время я в Кунцево ночую. Светланка одна с гувернанткой в моей кремлёвской квартире остаётся. И каждый вечер она с этим Алексеем Каплером подолгу разговаривает по телефону. У них начались свидания. В Кремль он зайти не может, и ждёт её у школы. Потом он тащит её после уроков по кино, по театрам. Естественно все разговоры фиксируются оперативной техникой.
— Это кошмар! Нашла время! — сказал резко Воршилов, резко поставив стакан на стол, — во-первых, Светка твоя ещё школу не закончила. Во-вторых, этот Каплер женат, но живёт от жены отдельно, и ни где-нибудь, а в гостинице “Савой” — гнезде семейных измен. Водит туда поклонниц и любовниц, главным образом артисток. Дружбу дружит с иностранными корреспондентами. Светка что, не понимает, что вокруг него артистки холёные, сколько хочешь, а он вдруг вокруг девушки с обычной внешностью увивается? Просто карьерист он и сволочь. А может и шпион! Гитлер из кожи вон вылезет, чтобы к тебе подобраться любыми путями и ликвидировать.
— Он сценарист фильмов “Ленин в Октябре” и “Ленин в 1918 году”, он пишет-то как курица лапой, — задумчиво сказал Сталин, — мне пришлось многое поправлять в его сценариях. Не нравится он мне. Хочет пролезть ко мне в зятья, похоже... Контрразведка считает дружбу Светланы с ним нежелательной. Контрразведка предлагают предупредить его, чтоб он отстал от Светланы, а Власик предлагает со своими офицерами избить его хорошенько, чтобы к малолетней дурочке не клеился.
— Это всё твой младший сын Васька, хулиган, умудрился их познакомить на свой квартире по поводу будущего фильма о лётчиках! — ответил Ворошилов, — обалдел он от того, что в 21 год полковником стал из-за проклятых прихлебателей. Каплер и к Василию, наверное, артисток водил. Надо арестовать проходимца, передать в Особое Совещание, впаять старому еврейчику, который хочет через Светку к власти и почестям примазаться, лет пять ссылки в Воркуту! — сказал Ворошилов, и осанисто сел, положив ладони на стол, как обычно делал, когда председательствовал на совещаниях в Наркомате Обороны.
Она что, не понимает у тебя, что вокруг него артистки холёные, сколько хочешь, а он вокруг девушки с обычной внешностью увивается? Просто карьерист он и сволочь. А может и шпион!
— А если это любовь, Клим? На свете ведь и настоящая любовь бывает, не только революция и война. Я на своей несчастной Надюше женился, когда ей семнадцать лет было. А мне при этом в 1919 году уже сорок лет стукнуло. Двадцать три года разницы, — проговорил задумчиво, Сталин.
По-прежнему не обращая внимания на телефонные звонки, он поднёс ко рту четвертинку лимона и, щуря жёлтые тигриные глаза, откусил ароматную, сочную мякоть.
— Не сравнивай, Коба. Ты Надиного отца Аллилуева до своей свадьбы за двадцать пять уже знал по подпольной революционной работе в Закавказье. Надю с пелёнок знал. У вас симпатия всегда была. Вы друг для друга созданы были. А тут-то, другое, — сказал Ворошилов, морщась от вида человека жующего лимон.
— Не любишь ты евреев, даром, что у самого жена Голда еврейка. Помню, у тебя от Троцкого всё время глаз начинал дёргаться. Может почитать тебе книжки, Клим, для развития терпимости. Гуманистов под рукой нет, но могу дать тебе почитать Тарле — “Нашествие Наполеона на Россию” или Мольтке — “Военные поучения” — сказал Сталин, слегка кивнув на несколько книг, лежащих стопкой на рабочем столе под лампой.
— Зато я Маркса, Энгельса и Ленина могу огромные куски цитировать без ошибок!
Сталин при этих словах товарища лукаво ухмыльнулся, поставил стакан на стол. Сделав несколько шагов, поднял трубку “кремлёвки”.
— Товарищ Сталин, это начальник Вашей охраны комиссар госбезопасности Власик. Вам Поскрёбышев передал мою записку о Светлане? — пробасила трубка.
— Я прочитал.
— Мы предлагаем...
— Товарищ Власик, вам поручена мною охрана Светланы и наблюдение. Охраняйте и наблюдайте.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
Опустив трубку “кремлёвки”, Сталин поднял трубку аппарата ВЧ и сказал в неё:
— Слушаю Вас.
— Это Жуков, товарищ Сталин.
— Почему Вы не выкладываете мне, как развивается наступление 30-й и 29-й армий фронта Конева на Ржев с севера?
— Товарищ Сталин, 30-я армия Калининского фронта ведёт напряжённые бои около Полунино. Сопротивление очень сильное. Продвижения почти нет. 29-я армия этого фронта прорвать оборону противника не может. Я свою 31-ю армию Поленова и 20-ю армию Рейтера, перегруппировываю для нанесения удара на Ржев с юга через Сычёвку. Из-за сильных дождей и распутицы их наступление предлагаю перенести на 4-е августа.
— А Вы с Шапошниковым и Василевским посоветовались? — не скрывая своего раздражения в голосе, спросил Сталин, — такая задержка даст немцам возможность сначала отразить удар у Ржева, а потом этими же силами отразить удар на Сычёвку. Мы все рассчитываем, что падение Ржева заставит немцев ослабить натиск на Кавказ и Сталинград, заставит их забрать оттуда часть войск.
— Понятно, товарищ Сталин. У Генштаба такое же мнение по поводу переноса наступления на 4-е число. Участок местности перед Западным фронтом изобилует лесами, болотами, реками и речушками. Уровень воды в реке Держа поднялся теперь на метр и броды сделались непроходимыми. Вне дорог движение артиллерии, колесных машин и транспорта совершенно исключаются, так что наступление севернее и южнее Погорелого Городища, нужно обязательно перенести. Но мы хорошо подготовились. Мы начнём наступление полуторачасовой артиллерийской подготовкой. Исходя из плотности артиллерии, мы сразу сможем выбить в первой линии обороны немцев 80% их огневых средств. Наступление пехоты и танков поддержим массой артиллерии армий, штурмовой и истребительной авиацией 1-й воздушной армии. Я уверен, товарищ Сталин, что 31-я и 20-я армии прорвут оборону. Перед нами Модель держит в резерве в главной полосе обороны две пехотные дивизии у Сычёвки, и у Вязьмы две танковые дивизии. Ему придётся эти резервы вводить в бой сразу, а после их израсходования фронт рухнет.
— А как ведут себя немцы на Ржевском выступе вообще после этой беды с нашей 39-й армией и 11-м кавкорпусом? — глухо спросил Сталин.
— Три немецкие танковые и одна пехотная дивизия, освободившись после операции против 39-й армии Масленникова, перегруппировываются в район юго-восточнее Вязьмы. 2-я танковая армия немцев, усиливается двумя танковыми дивизиями, переброшенными из-под Воронежа, со Сталинградского направления.
— Это уже неплохо... — тихо сказал Верховный главнокомандующий, — сейчас на центральном участке фронта и на севере сковано около 500 немецких танков, и нужно, чтобы ни один из них не появился под Сталинградом и у Кавказа. Продолжайте, товарищ Жуков!
— По мнению Генштаба, — продолжил доклад Жуков, — и по моему мнению, немцы силами 16-й немецкой армии с демьянского плацдарма и силами оперативных резервов планируют двусторонним ударом из района Волхова на юго-восток и из района Вязьмы на север вдоль Оки, отрезать и разгромить армии левого крыла Западного фронта. Через пять дней начнём наступление силами 5-я армии, а 13 августа силами 33-й армии. Совместная операция фронтов будет включать пять ударов на разных участках. Ни одной дивизии, ни одного танка немцы не смогут снять для переброски на Сталинград и Кавказ. Все их резервы из Европы будут поглощаться Ржевом, а значит, фланги ударной группировки под Сталинградом будут прикрываться слабыми войсками венгров, итальянцев и румын.
— Ваши действия должны удержать половину немецкой армии в центре и на севере. Нехватка резервов уже заставила Гитлера усилить Сталинградскую группировку 6-армии Паулюса 4-й танковой армией Гота, отобрав её у Кавказского направления. Натиск на Кавказ ослаб — группа армий “А” на Кавказе уменьшилась сразу с 60 до 30 дивизий. Но положение Сталинграда стало угрожающим — число дивизий, наступающих на город, возросло с 40 до 70 дивизий. Туда Гитлер пригнал 8-ю итальянскую и 3-ю румынскую армии. Они раньше должны были действовать на Кавказском направлении. Гитлер хочет взять Сталинградский фронт в клещи — с запада Паулюс, с юга Гота, и войти в пустой город. Дело плохо. Ставка считает, что Приказ N 227 командующим Сталинградским фронтом Гордовым и членом Военного совета Хрущёвым до войск фронта не доведён как надо, и не выполняется. 192-я и 184-я дивизии самостоятельно оставили позиции у Майоровской, бегут в Верхне-Голубую. Чуйков что-то там пытается организовать между Цимлянским и Котельниково. Они не понимают, что если сдадим Сталинград, то юг страны будет окончательно отрезан от центра, и мы тогда едва ли сможем его защитить. Потерять водную дорогу и нефть — это будет катастрофа. У нас есть хранилища нефти на Урале, но их надолго не хватит. Мы считаем, что Вам, товарищ Жуков, нужно готовиться поехать на Сталинградский фронт к Гордову и Хрущёву, возьмите с собой Василевского. Нужно организовать контрудар с севера, от Камышина по группировке врага, наступающему на Сталинград, отвлечь его, облегчить положение 62-й и 64-й армии. Сохранить Сталинград.
— Я считаю, товарищ Сталин, — почти без задержки ответил Жуков, — что удар несколькими дивизиями во фланг 5-й армии Паулюса, по румынам с итальянцами ничего серьёзного не даст. Нужен удар силой фронта, или силой двух фронтов сразу. Если хорошо подготовиться, то далеко прорвавшуюся группировку Паулюса, растянувшую фронт на 1000 километров, можно отрезать от тылов и соседей, наступающих на Кавказ. Можно окружить и уничтожить 6-ю армию Паулюса!
— Окружить и уничтожить! Хорошо! Как только закончите наступление фронта на Ржев, но не позднее чем через две недели, отправляйтесь в Сталинград и готовьте контрудар. Ставка из своих резервов сосредоточит для Вас севернее Сталинграда 1-ю гвардейская, 24-ю и 66-ю армии. Мы подвезём им боеприпасы и горючее, закончим временную железную дорогу по левому берегу Волги. Посоветуйтесь по подготовке этого контрудара с Шапошниковым.
— Вас понял, товарищ Сталин. Только Борис Николаевич сильно болен. Но, думаю, мы с Василевским справимся.
— Хорошо... Завтра доложите мне о готовности Вашего фронта к наступлению на Сычёвку — Ржев. До свидания.
— Слушаюсь, товарищ Сталин! — сказал озабоченно Жуков и повесил трубку.
Маршал Ворошилов при этом разговоре сидел, едва заметно втянув голову в плечи, словно опасался какого-нибудь неожиданного назначения в действующую армию. Для него это было нежелательно не столько из-за сложности вопросов и ответственности, сколько из-за нежелания оказаться в унизительной для маршала ситуации состоять при Жукове в качестве советника и бесправного контролёра.
Повесив трубку, Сталин посмотрел на Ворошилова. Он словно прочитал его мысли. Он указал мундштуком трубки на портреты Суворова и Кутузова:
— Если бы я мог, Клим, распоряжается личными качествами людей, я бы взял твои качества, качества Жукова и Василевского, сложил бы, и поделил на три и снова раздал вам. То, чего не хватает Жукову, есть у тебя, то, что не хватает у тебя, есть у Василевского, и так далее. Хорошо, а теперь о деле… — проговорил Верховный Главнокомандующий.
Он достал из кармана старинные серебряные часы “Павел Буре” с двумя крышками. К часам на цепочке был прикреплён маленький ключик. Прикосновением жёлтого ногтя он отщёлкнул крышку, посмотрел на циферблат хронометра., потом посмотрел на циферблат больших часов, установленных в углу, Оставшись довольным, защёлкнул крышку, спрятал часы и продолжил говорить:
— Два месяца назад Ставка создала Центральный штаб партизанского движения. Им руководит Пономаренко — первый секретарь ЦК компартии Белоруссии. Он весьма медленно входит в курс дела. Разведка сообщает о тяжёлом положении населения. Эпидемии, голод, издевательства. Немцы не встретили в Белоруссии горячего желания сотрудничать, как в Прибалтике и на Украине, такого антисемитизма, как там. Белорусы работают на немцев только под принуждением и за еду, избегают участия в еврейских погромах, невзирая на провокации немцев и агитацию. Наоборот, жертвуя собой, они пытаются укрывать евреев в малинах, содействуют побегами из Минского гетто в районы, контролируемые партизанами. В детском санатории “Крынки” у Осиповичей на реке Птичь фашисты устроили концлагерь для малолетних детей, детей ясельного возраста. Персонал из бывших офицеров Красной Армии, украинцев. Свезли детей из Дарагановского, Корытнянского, Лапичского, Осиповичского детских домов.100 грамм хлеба в день превратили малышей в скелеты. После зимы детей решили ликвидировать. Тех, что постарше, убивала в выкопанных ямах в урочище “Гаюны” расстрельная команда из бобруйского СД. Ясельных детей просто валили кучей, как мусор на убитых и засыпали. Мальчик Свердлов, сын первого секретаря Даргановского райкома спасся, его подобрали местные жители. Население от подобных немецких акций массово поднимается на борьбы. Они понимают, что их пришли истреблять. Мы все очень торопились освободить наших людей. Но поспешные попытки весной начать всеобщее наступление и вышвырнуть гитлеровцев с нашей земли провалились. Горькие поражения под Харьковом, в Крыму, под Ленинградом затянули войну. Гитлер рванулся к Кавказу.
— Ничего, Семён Будённый отстоит Кавказ! — сказал Ворошилов, не понимая, куда клонит Верховный.
— Народ Белоруссии, Донбасса, Крыма поднялся на партизанскую борьбу, Клим. Но в партизанских делах царит неразбериха. Туда нужен человек опытный, военный, с масштабным мышлением, — сказал Сталин после довольно долгой паузы, — мы считаем, что ты должен стать главнокомандующим партизанского движения. Вопросов много. Молодежь, девушки, старики тысячами, со слезами на глазах, просят, чтобы их приняли в партизаны. Но что мы не можем этого сделать. Не хватает оружия. Держать в лесу безоружных людей — это ерунда. Пономаренко считает, что отряды должны добыть оружие в бою, а помощь центра должна быть только в снабжении рациями и взрывчаткой. На практике же из местных ресурсов партизаны могут обеспечить себя только продовольствием и фураж, но не вооружение, и, тем более, боеприпасы. Основная масса оружия и боеприпасов черпается партизанами из оставленного частями Красной Армии при отступлении, и спрятанного населением. Это не годится. Попытка громить вражеские гарнизоны для добычи оружия на практике привела к напрасной гибели бойцов и большому расходу боеприпасов. Вместо ударов по врагу, партизаны занимаются разминированием минных полей, разряжением снарядов, чтобы выплавить тол, в отдельных отрядах и бригадах изготавливается самодельное огнестрельное оружие. Один белорусский партизан изобрёл автомат, годный для сборки кустарным способом, почти не уступающий ППШ! Но это не дело. Людям нужно или нормальное оружие, или разрешение им перебраться за линию фронта, чтоб вступить в Красную Армию. Вот, в Ивьевском районе половина района имеется на учёте, и сегодня можно использовать 1300 человека, а оружия нет. Недавно каратели и немцы в результате удачного наступления закрыли “Витебские ворота” — коридор в районе Усвяты, через который мы через линию фронта посылали белорусским партизанам материальное снабжение...
— А почему не Берия? — спросил маршал, откинувшись на спинку стула, закинув ногу на ногу, отчего могли пострадать наглаженные стрелки брюк, — он мастер агентурной работы, разведки и диверсий. Лаврентий — это настоящая змея в очках. Ты как-нибудь попроси его снять пенсне, которое у него ничего не увеличивает, и посмотри в его глаза. Это же глаза змеи. Это у Молотова близорукость. А этот очки для маскировки носит.
— Ну вот, опять ты за своё! — с укоризной сказал Сталин.
Он взял с блюдца четвертинку лимона, медленно выдавил из него сок в стакан. Чай посветлел. Ворошилова сидел, приподняв седые брови, показывая своим видом, что удивлён таким поворотом разговора.
— Лаврентий имеет свои задачи за линией фронта. Теракты против отдельных предателей, против отдельных объектов транспорта и промышленности, формирование истребительных батальонов, агентурная и разведывательная работа. Я говорю с тобой не о действиях отдельных отрядов диверсантов из 4-го Управления НКВД Судоплатова и Какучая или армейской разведки. Я говорю о целом партизанском фронте в тылу врага. О втором фронте всеобщей борьбы по всей оккупированной территории против гитлеровцев и их сообщников из бывших советских граждан. Те люди, что год назад встречали немцев хлебом-солью, столкнулись с тем, что немцы забирают всё продовольствие, посевное зерно, машины, скот, инвентарь, назначают трудовую повинность. На оккупированных территориях начался голод. Нормально едят только немцы и предатели. Население массово встаёт на борьбу, саботаж принял широкий размах...
К августу экономический раздел плана “Барбаросса” под названием “Ольденбург” на оккупированной территории СССР набирал обороты. Курировал план рейхсмаршал Геринг - один из самых богатых капиталистов Германии. Полученные Германией с 1933 года астрономические американские и английские кредиты нужно было отдавать, по крайней мере хотя бы проценты по ним.
Геринг прилежно вёл свою ”Зелёную папку”, где формулировал соображения по вывозу нефти, платины, хрома, молибдена, магнезий, каучука и так далее, всего ценного. В соответствии с “Ольденбургом” богатства завоёванных территорий объявлялись собственностью Вермахта: станки, оборудование, промышленные и продовольственные запасы складов. Занятые территории должны были стать аграрными колониями, где будут находиться животноводческие фермы, поля и поместья граждан Рейха.
Военная машина Германия катастрофически нуждалась в металлах: никеле, хроме, молибдене, вольфраме. Ей нужна была и нефть, и других ископаемые. Для освоения богатств СССР создана развитая организационная структура во главе со Штабом экономического руководства “Восток”. Создано 50 торгово-промышленных обществ и компаний по эксплуатации разных отраслей промышленности. Они являлись филиалами крупных акционерных обществ и фирм Германии, акционерами которых в свою очередь являлись крупнейшие американские корпорации и банки. Заводы, фабрики, ремонтные мастерские, технические службы железных дорог, машинотракторные станции, лесопилки обувные и шерстеваляльные фабрики, переходили в собственность этих компаний. Немецкие корпорации правдами и неправдами, подкупом и шантажом “выбивали” у нацистского правительства права на крупную собственность на Востоке.
Центральное торговое акционерное общество с ограниченной ответственностью “Восток” занималось сельскохозяйственной продукцией и сельским хозяйством Остланда и Украины. Создано Фармацевтическое акционерное общество с ограниченной ответственностью “Восток”, Эмиссионный банк Остланда, Центральный экономический банк Украины, Союз экономических банков Украины, Общественный банк Остланда и Белоруссиии. В 11 дочерних компаний фирмы “Восток” по производству продовольственных товаров со 130 филиалами, работают 7000 немецких управленцев. “Востоком” даёт работу для 250 немецких фирм. 
До августа 1942 года немцам удалось вывезти в Рейх сотни тысяч тонн различных материалов, хромовой и железной руды, ферромарганца, марганцевой руды, стального проката, свинца, меди, алюминия, ртути, 23,5 тонны золота. Только из Запорожья вывезены 13 500 тонн чугуна, 5 000 тонн высококачественной стали, 40 000 тонн железных руд, 4 000 тонны хромистой руды, 500 тонн ферросилиция и феррохрома. Почти лишённая марганца, Германия вывезла с Украины марганца столько же, сколько за год получала из Румынии. В огромном количестве вывезен лён, овечья шерсть и кожи, подсолнечное масло, соевые бобы, пчелиный воск, древесина, уголь и другое сырьё и материалы. История человечества ещё не знала грабежа такого размаха.
Геринг распорядился создать “трудовые колонны” из местного населения. Люди принудительно строили железные и автомобильные дороги, мосты, оборонительные сооружения, обезвреживали минные поля, работали на производствах. Основные железные дороги перешивались на европейскую колею. Восстановление промышленных и коммунальных предприятий производилось техническими батальонами и отрядами технической помощи. Рабочий день продолжался до 16 часов. К рабочим, отказывающимся от работы, или без уважительных причин не являющимся, как к саботажникам применялся расстрел. Осуществлялся и добровольный наём на работу через биржу труда На предприятиях рабочему присваивался номер. Фамилия, имя не употреблялись. Рабочий день продолжается 10-12 часов, выходных нет. Зарплата ниже прожиточного уровня. Слесарь паровозного депо получает 60 марок в месяц, рабочий лесопильного завода — до 60, рабочий хлебопекарни — 50 марок. На эти деньги невозможно купить даже вдоволь одного только хлеба. Особо ценные сотрудники могли по умеренным ценам купить в специальных магазинах по фиксированному пайку в день хлеба — 350 грамм, жиров, растительного масла или маргарина — 450 граммов, сахара, мёда или патоки — 300 грамм, 100 грамм мыла, 50 сигарет штук. В условиях тотального дефицита немецкие солдаты занимались спекуляцией: особо ценился конфискат и вещи из Германии — зажигалки другую мелочь, краски, обувь.
В составе акционерного общества “Восток” было сейчас 31 000 сохранённых советских колхозов и сельхозкооперативов, 900 машинотракторных станций с 50 000 тракторами, 1875 совхозов и 540 тысяч крестьянских единоличных хозяйств. Без совхозов полезная площадь “общества” составила 38 миллионов гектаров. Планировалось расширение площадей и улучшение производственных методов, были созданы питомники. “Восток” задействовал 45 000 немцев и голландцев. Голландцы рассматривались как ресурс для колонизации Украины, наравне с немцами. 50 000 украинских квалифицированных работников МТС и прочих технических служб активно работали на  нацистов. Оборот “Востока” за год составил 2,5 миллиарда RM, но этого было не достаточно, чтобы нацисты смогли начать возвращать кредиты Америке и Великобритании, полученные в 1933-1939 годах, этого хватало только на нужды продолжения войны. Заготовлено было 9,2 миллионов тонн зерна, пол миллиона тонн мясопродуктов, сотни тысяч тонн масла, сахара, картофеля, других сельхозпродуктов. “Восток” по заготовке зерна в 4,3 раза превзошёл годовую норму протектората Богемия.
Летом возникла идея перейти от ограбления к планомерному освоению территории с применением интенсивных методов. На Украину прибыли голландские фермеры. Наладили селекцию семян в питомниках.
С зимы 1941 года в Германию пошли эшелоны с русскими, белорусскими и украинскими “остарбайтерами” — рабочей силой. Первоначально людей заманивали листовками и газетными статьями, повествующими о том, как хорошо жить в Германии, как к ним замечательно будут относиться, достойно платить. Когда стало ясно, что не все верят в сказку и желающих ехать маловато, началась охота на людей. Хватали везде, где заставали во время облав. Чаще угоняли подростков и девушек. Еженедельно в отправляли по 5-7 тысячи человек. За пол года вывезли более полумиллиона. Русских, белорусов и украинцев выставляли на торги, как рабов. Одних покупали капиталисты-фабриканты, других покупали помещики. Девушек часто и охотно приобретали бордели.
Тотальному разграблению подверглись музеи СССР. Из Ленинградской области в Германию отправились эшелоны с ценностями, награбленными в Петергофе, Царском Селе, пригородах. Картины, старинная мебель, предметы декоративно-прикладного искусства можно было продать за золото интернационалу коллекционеров через международные структуры под контролем банка BIS в Базеле. Произведение всемирного культурного наследия — Янтарную комнату разрубили на части и вывезли как сырьё для массовой ювелирной промышленности.
Всеми способами немцы и их кредиторы пытались запустить советские заводы и фабрики.
Захватив один из крупнейших металлургических предприятий Европы советский комбинат Запорожсталь, они обнаружили только 4 крана, два из них были разбиты, и всего несколько станков. Чтобы наладить выпуск хотя бы снарядов, необходимы были несколько лет восстановительных работ, тем не менее, восстановление комбината началось в лихорадочной спешке. Из Германии завезли оборудование, 40 станков и прессов, задействовали 3500 работников, в том числе тех инженеров и рабочих-немцев, что строили этот комбинат по время советской индустриализации. Немцы пытались запустить и алюминиевый комбинат в Запорожье. Только не знание того, что заливка электролизных ванн угольной массой приведёт к аварии, не дало им сделать капремонт электролизных ванн. Находившийся среди инженерного состава советский инженер, знавший, как запустить в действие печи по выплавке алюминия, не выдал секрет. Большую ценность для танковых войск Вермахта представлял завод “Сельмашщавод” имени Медведева в городе Орёл, его ремонтно-сборочный, токарный и танкосборочный цеха. В Латвийском Лиепае развернулось производство запчастей для боевых кораблей и радиоаппаратуры для флота. Предприятие выпускало радиопередатчики типа “Kiel”. В Риге выпускали корпуса для истребителей Fw-190 по 400 штук в месяц. На военные нужды в Латвии работали 300 предприятий. В Донбассе осталось много исправного оборудования, но уголь был низкого качества.
Металлургический комплекс Кривого Рога дал выплавку всего 2 тысяч тонн за пол года.
Идеи хозяйственных властей Рейха расходилась с политикой военных и СС. В январе 1942 года доктор Лайббрандт из Министерства Восточных оккупированных территорий призывал военных и СС проводить колонизацию мягче, через выкуп земель в обмен на готовую продукцию. После поражения в битве за Москву он рекомендовал остановить колонизацию до более благоприятных условий, передавать землю в доверительное управление крестьянам и казакам, даже в частную собственность, провести реституцию. В его проекте было создания на Украине Центрального банка. ЦБ Украины должен был работать в тесном контакте с Рейхсбанком. Он был наделен правом эмиссии банкнот. Однако, план Геринга однозначно превращал оккупированные территории в зону разграбления, и лишь в очень исключительных случаях в зоны производства.
Никаким монголам или польским панам не снилась такая организация. Действие породило к противодействию. Партизанское движение и саботаж набирали силу. Из 29 волостей в Гордеевском районе Орловской области полностью была парализована партизанами работа полевых комендатур 14 волостей. Оккупанты контролировали только 17 000 из 38 000 человек населения района. Удары карателей были болезненны как для независимых индивидуальных хозяйств, так и для централизованно работавших на рейх сельскохозяйственных предприятий. Отчёт по операции карательной группы Дирлевангера в Воложинском округе говорил об уничтожении 11 населённых пунктов вокруг большого села Паршае. Село обезлюдело вследствие отправки карателями в Германию трудоспособного населения и убийства остальных. Паршае избежало сожжения только тому, что другое охранного подразделение находилось на постое там.
До карательной операции село полностью выполнило планы по поставкам продуктов. Округ Воложин относился к числу наиболее растущих в аспекте производства. Только в июне 1942 году округ отправил Рейху 5300 килограмм сливочного масла и 41 000 штук яиц. В отчёте гауптштурмфюрера СС Вильке о результатах операции “Фриц” в Вилейском уезде Молодеченской области сообщается об нападении карателей на 90 населённых пунктов с общим населением 12 000 человек. Одновременно с убийствами, сжиганием заживо и угоном в Германию, было вывезено из этих населенных пунктов 11 000 голов крупного рогатого скота, 2 300 свиней, 1 200 лошадей, 18 000 овец, 3 000 мелкого скота. Помимо этого, каратели захватили много зерна и других продуктов. Свободно хозяйствовать на свое земле без коммунистов у населения не вышло. Красную Армию они кормить не хотели, теперь кормили Вермахт и СС.
Политика смягчения в сочетании с восстановлением железных дорог и автомобильных магистралей, могла дать нацистскому режиму хорошие результаты в сельском хозяйстве. Было нужно как можно скорее освободить западные регионы страны даже ценой крупных потерь в армии. Укрепление нацистов на Украине и в Белоруссии могло привести к созданию для Вермахта близкой базы снабжения...
— Всё говорит за то, что население массово готово помогать партизанам, — продолжил говорить Сталин, сидящему за длинным столом для совещаний маршалу Ворошилову, — но вот, что получается: из-за отсутствия оружия — пулемётов, автоматов, миномётов, патронов, партизанские отряды, как правило, предпочитают нападать на полицейских, или предателей из помощников немецкой армии, на бургомистров, старост, другую нечисть, прекрасно понимая, что это более легкая добыча, чем немецкие гарнизоны, и тем паче — части Вермахта. То есть идёт гражданская война в немецком тылу. А немцами только этого и нужно — чтобы наши сограждане убивали друг друга. А какое оружие у полицейских? Трофейные советские винтовки и по десять патронов на ствол. Мы заинтересованы, чтобы партизаны в первую очередь боролись против немцев, вынуждая их снимать с фронта войска для карательных операций. Изучая полицейские отряды, чувствуешь, что у них сейчас состояние неуверенности в окончательной победе германского оружия. Но, боясь, что партизаны их расстреляют, они не переходят на нашу сторону. Мы должны повести по отношению к полицейским работу на разложение их. Имеют место факты, когда из полицейских отрядов добровольно несколько полицейских переходят на сторону партизан, а из других отрядов подсылают детей, старух узнать, что партизаны с ними сделали. Приняли их партизаны, или расстреляли. С этим надо разбираться, и прекращать огульные расстрелы полицейских. И ещё ясно, что без поставок оружия и боеприпасов из центра всерьёз активизировать партизанские операции вряд ли удастся. У нас нет Второго фронта открытого военными силами США и Англии в Европе. Нам тогда нужен Второй фронт открытый силами населения оккупированной территории СССР. Нужно организовать партизанское движение, вооружить его, обучить, скоординировать операции с действиями Красной Армии. Задача такая: не дать немцам использовать наши захваченные территории в качестве промышленной базы для получения продуктов питания, рабочей силы, вспомогательной военной силы, оттянуть с фронта хотя бы десять дивизий немцев и их союзников для охраны тыла, посеять недоверие немцев к возможности создания фронтовых частей из русских, украинцев и белорусов. Мы должны сделать так, чтобы потерянные нами 70 миллионов населения не усилили Германию, а наоборот, ослабили. Понимаешь, Клим, что нужно от тебя?
Закончив говорить, Сталин сделал из стакана глоток чая.
Ворошилов провёл ладонью по наморщенному лбу и ответил:
— Да, дело большое...
Для Климента Ворошилова, не желающего понимать до конца тонкостей современной войны моторов и экономики, командовать иррегулярным фронтом в тылу врага, было совсем неплохим предложением. Это было более престижно для старого революционера и героя гражданской войны, чем подготовка и отправка на фронт резервов. Хотя, без подготовленных им резервов воевать было бы невозможно. Маршал был сейчас явно доволен. Он допил свой чай, с удовольствием съел ломтик ароматного абхазского лимона вместе с кожурой и сказал важно:
— Наш бывший начальник Генерального штаба РККА Шапошников, типичная контра. Всё время говорит: "голубчик, проходите”, “голубчик, не волнуйтесь”, под нательной рубахой носит крест и ладанку. Полковник царской армии... И ещё молится каждый день. Если бы я его не знал ещё по 1-й конной армии в Гражданскую войну и по тому, как будучи начальником московского гарнизона он выкатывал броневики против демонстраций вооружённых толп Троцкого и Зиновьева, подумал бы, что Шапошников затаившийся враг. А у Лаврентия есть лаборатория с ядами в Варсонофьевском переулке, где один еврей, что раньше был в революционной еврейской партии БУНД, ставит опыты над приговорёнными к смерти. Он нас всех потравит!
— Не слушай сплетни генеральских жён, Клим. Твою решимость я знаю, ты бы всех подозрительных расстрелял, а с кем бы работать стал? Я Лаврентию верю, и Шапошникову верю... — медленно, словно нехотя, ответил Сталин, внимательно глядя тёмно-жёлтыми глазами на своего старого товарища, — наш умница Шапошников, даром, что царский полковник, молится за победу над врагом своей Родины. Прослушка у нас есть в его квартире. Если он верующий, то пусть молится. Советская власть не против верований как таковых, а против верований, как средства порабощения сознания рабочих, превращения их в рабов, сначала божьих, а потом и людских. Новый начальник Генерального штаба РККА, Василевский, сменивший его, тоже верующий. У Василевского и отец священник. Василевский из-за этого боится с отцом встречаться и переписываться. Знаешь ведь, как у нас некоторые коммунисты, вроде тебя, к вере относятся... Я сам старому отцу Василевского денежные переводы из своей зарплаты депутата Верховного Совета посылаю.
— Шутишь?
— Вон, у Паскрёбышева квитанции в сейфе лежат. Можешь посмотреть. Но разве это дело, разве персонально всем поможешь, если из-за постоянной войны гуманную систему не удалось построить?
— А ты думал, капиталисты снаружи и внутри нам дадут такой шанс — мирно стоить гуманистический строй? Всегда будет война, наши ответные действия, и, как следствие, рост ожесточения. Ленин чётко выражался, говорил, что нельзя построить коммунизм в одной отдельно взятой стране.
— А мы и не строим, мы только и делаем, что защищаемся
— Помнишь, как Ленин об этом говорил? Только та революция чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться до тех пор, пока не возникнет устойчивая преемственность поколений коммунистов, не подверженных искушениям продать завоевания революции врагам и самим обогатиться за счёт своей власти.
— Ленин не так говорил. Он говорил, что пока существует капиталистическое окружение, революция должна защищаться, чтобы благополучие единиц при капитализме не обмануло рабочий класс, и не затмило бы основные достоинства коммунизма: достоинство и уверенность в завтрашнем дне детей у простого человека. А Лаврентия ты зря критикуешь. Я ему верю.
— Ты лучше у него спроси, Коба, он Кремль разминировал полностью, или только наполовину. Здание Госплана и гостиницу “Москва” и другие объекты! — ответил товарищу Ворошилов уже весьма бойко, и снова сел, опёрся локтями на стол.
— Вернёмся к теме твоей будущей работы, Клим... Кроме вопросов боевого применения партизанских сил и снабжения за линией фронта, есть вопросы, связанные с отрядами украинских, прибалтийских фашистов, польских партизанских отрядов. Особенно на Западной Украине и в Западной Белоруссии. Там действуют многочисленные отряды украинских националистов ОУН и УПА. Они до войны организовывались немцами, теперь рассорились с немцами, после того, как те, весьма ожидаемо, не дали им возможности провозгласить свободную Украину. Их лидер Бендера сидит в концлагере. ОУН — организация украинских националистов и УПА — украинская повстанческая армия ведут себя теперь нейтрально по отношению к красным партизанам Украины, но не Белоруссии, и отрядами поляков, считая ряд областей Белоруссии и Польши землями Украины. Белорусы ведут борьбу, как с немцами, так и с ОУН и УПА, а также с поляками из коммунистической Армии Людовой и лондонской Армией Крайовой. Поляки считают западные области Белоруссии польскими землями. С ними нужно работать и маневрировать, использовать в интересах нанесения максимального ущерба немцам, а не друг другу. Для них всех маршал Ворошилов — это авторитет повыше Пономаренко.
В Молдавии тоже всё не просто, Клим. Кроме всего есть ещё дикие отряды из бывших окруженцев и беглых военнопленных. Эти отряды не принимают к себе командиров из центра, и существуют сами по себе. Лаврентий Берия со своими агентами и спецотрядами НКВД не может охватить всю эту тему. Наша задача организовать все эти силы во второй фронт в тылу немцев. Так что раздавай обещания, стравливай, договаривайся, делай что хочешь, но создай нам мощный партизанский фронт. Вот такая тебе от партии задача. А Уинстон Черчилль... Поучаствуй, Клим, во встрече англичан. Как твоя жена твоя Голда? Может быть вы парой будете на приёмах? Как усыновлённые вами дети Михаила Фрунзе?
— Старший сын Петр сейчас в Челябинске, он руководит там производством танков КВ. А Младший сын Тимур погиб в воздушном бою под Старой Руссой, — ответил Ворошилов с сожалением в голосе, — а Голду уже тридцать лет как звать Катей, она 1910 году крестилась в 1910 году и мы венчались в церкви. Ты ведь это знаешь, Коба, нарочно задеваешь. Твой псевдоним взят по имени стародавнего грузинского царя Кобы — защитника всех обездоленных и угнетённых, благородного колдуна, зачем же ты так несправедлив к Кате?
Сталин тем временем дошёл до двери приёмной, развернулся и двинулся к противоположной стене. Он шёл тихо. Неслышно было, ни дыхания, ни шуршания одежды, ни скрипа дубовых половиц. Ворошилов подпёр руку кулаком и закрыл глаза. Время остановилось.
Когда через некоторое время отворилась дверь, и появился Поскрёбышев с папкой бумаг в руке, Ворошилов по-прежнему сидел, подперев седую голову кулаком, а Сталин медленно двигался по ковровой дорожке. Увидев эту немую сцену, заведующий секретариатом решил, что происходит что-то ужасное, и, на всякий случай, отпрянув назад, осторожно прикрыл за собой высокую дверь. потому что в огромном кабинете. Он стоял в тамбуре между дверями и слушал. Сквозь мерный звук работы напольных часов, он услышал что-то похожее на пение двух низких мужских голосов. Мелодия напивалась чуть слышно, и это было весьма необычно для той ситуации, в которой находился после опалы Ворошилов, и нервозности в последние месяцы Сталина. Совсем не как в кремлёвском кабинете, а скорее как на даче в Кунцево, когда после позднего ужина, напившись, наевшись, напившись, наплясавшись под баян Будённого, вожди сидели сонные на кушетках и диванах, и уже собирались расходиться. Поскрёбышев вышел из тамбура в приёмную и плотно за собой закрыл дверь...
Наконец Ворошилов разомкнул плотно сжатые губы и вывел тихо-тихо:

Во поле бере-ё-ё-за стоя-я-я-ла...
Лю-ю-ли, лю-ю-юли стоя-я-ла.
Во поле кудрявая стоя-я-яла.

И затем низким глухим тенором, не останавливая своих шагов запел Сталин, решив поддержать товарища:

Я пойду, пойду-у-у погуля-я-яю.
Белую березу залома-а-аю.
Лю-ю-ли, лю-ю-юли залома-а-аю.
Лю-ю-ли, лю-ю-юли залома-а-аю.

Срежу я с бере-ё-ё-зы пруто-о-очки...

Затем оба снова стали тянуть песню уже без слов, одну мелодию. Так продолжалось достаточно долго. Наконец, Сталин остановился перед столом, и нажал на кнопку вызова секретаря со словами:
— Мы с тобой пели эту песню частенько, когда обороняли вместе Царицын, теперешний Сталинград от белогвардейцев и казаков... Ну, всё, хватит отдыхать, давай работать! Подключись к Пономаренко. Когда разберёшься, жду от тебя черновик приказа ГКО о введении должности Главнокомандующего партизанским движением, и другой черновик, о назначении тебя на эту должность.
Ворошилов встрепенулся и поднялся на ноги. Он быстро застегнул пуговицы пиджака, обошёл стулья и протянул Сталину руку со словами:
— Я всё сделаю, Коба. Мы дадим стране такое партизанское движение, что немцы позабудут мать родную. Обещаю как коммунист коммунисту! И я рад, что ты окончательно выздоровел, и память работает снова как часы.
— Я тебе верю, Клим, очень дорожу тобой, — ответил Сталин, и продолжая говорить с паузами, словно подыскивая слова, взял руку друга в свою: — мы победим, мы не можем не победить, но потом настанет время, которое уже сейчас мы видим вокруг Союза ССР. Раньше буржуи либеральничали, отстаивали буржуазно-демократические свободы, и тем самым создавала себе популярность среди народов. Теперь от их борьбы за свободу людей не осталось следа. Всё меньше так называемой "свободы личности" — права личности признаются только за теми, у которых есть капитал, а все прочие считаются сырым человеческим материалом, пригодным лишь для эксплуатации. Растоптан принцип равноправия людей и наций. Он заменяется принципом полноправия эксплуататорского меньшинства и бесправия эксплуатируемого большинства. Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт. Я думаю, что это знамя придётся поднять нам, коммунистам и демократам, и понести его вперёд. Больше некому. Раньше буржуазия считалась главой наций, она отстаивала права и независимость наций, ставя их "превыше всего". Теперь не осталось следа от "национального принципа". Буржуазия продаёт права и независимость нации за доллары. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Нет сомнения, что это знамя придется поднять нам, коммунистам и демократам, понести его вперёд. Шведские капиталисты продают немцам руду, из которых делаются танки, которые убивают русских и английских парней. Американцы торгуют через Латинскую Америку с Германией каучуком и молибденом, и техника, построенная их этих материалов убивает русских и английских парней. Английские бомбардировщики не бомбят германские заводы Круппа и Тиссена, потому что немецкие промышленники являются родственниками английских буржуев, которые дают деньги на формирование английского правительства через выборы. Умирают миллионы рабочих и крестьян на полях сражений, а буржуи плавают на яхтах, и пьют коктейли на балконах особняков в окружении дорогих проституток из княжеских родов, и свысока управляют мировой бойней. Всё, иди.
Сталин отпустил руку маршала и улыбнулся одним ртом. Ворошилов опустил руки по швам и повернувшись через левое плечо. Бодрой походкой, сильно отличающейся от рассеянной походки, с которой он входил в кабинет час назад, он направился к двери, весело подмигнув входящему Поскрёбышеву.
— Товарищ Поскрёбышев, я пойду в комнату отдыха и два часа посплю, а вы меня ровно через два часа разбудите. И не смейте давать спать мне больше как в прошлый раз. Тоже мне, филантроп нашёлся! — сказал Сталин устало, — заберите стаканы и обработанную почту, и давайте новую почту. Через два часа давайте ужин, если не хотите, чтобы я умер от голода. Повар пусть уходит спать, я поем из того чего едят офицеры охраны.
Сталин махнул Ворошилову вслед рукой, и устало сказал:
Поскрёбышев всё записал. Сталин направился к двери в комнату отдыха.
Закрыв за собой дверь, он сел на кожаный диван-скамью с высокой дубовой спинкой, посмотрел на свою шинель, лежащую на диване справа от двери, на фотографии Надежды Аллилуевой, маленького Василия и Светланы, сына Якова в форме курсанта артиллерийского училища, и фотографию матери Екатерины, сделанную незадолго до её смерти. Родные лица смотрели на мир внимательно и вопрошающе.
Сталин закрыл глаза, наклонился немного вперёд, держа руки на коленях, и тихо, едва различимо произнёс:
— Отче наш, иже еси на Небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на Небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого, яко Твое есть Царство, и сила, и слава во веки!
Бог...
Никакому человеку не будет приятно думать, что он — порождение 10 миллионов лет эволюции червя. Лучше считать себя созданием высшего существа, высшего разума для великих дел. Если это так, то это автоматически требует явления и самого творца. Так гордыня человека всегда поражала кумира. В результате развития древнейшего ближневосточного культа бога Митры, о воскресающем боге-искупителе возникшем задолго до расцвета Римской империи, не на пустом месте, а скорее на хорошо готовом месте среди иудеев Палестины возникло учение об Иисусе Христе. Выбранное из многих верований того периода императором Рима Константином, эта учение рабского духовного и физического подчинения господину, было наилучшим идеологическим сопровождениях для жадных и безжалостных людей, устроившихся на шее своего трудового народа и всех порабощённых территорий. Эта идеология древнего мракобесия прошла за полторы тысячи лет огнём и мечом, кровью и слезами по всей планете и всем народом, оставив жуткие свидетельства древнего варварства и умопомрачения. Нет таких преступлений против человечества, которые бы не совершила христианская церковь. Церковь сжигала, гноила в тюрьмах, отбирала землю во время эпидемий, прятала еду в голод, уничтожала целые народы, возглавляла войска убийц, вступала в сговор с врагом и отбирала десятую часть всего заработанного каждый год даже у нищих. Борджия, Медичи, крестоносцы, инквизиция стали вечными символами позора христианской религии. Попытки перестроить христианство из орудия унижения и закрепощения в руках угнетателей в средство психологической помощи большинству предпринимались сразу после написания Евангелий, породив множество течений и школ, самым многочисленным из которых явилась протестантская церковь и множество её ответвлений. Православная же церковь — осколок ортодоксального направления закостенела в средних веках,  включив в свои “святые” многочисленных убийц, насильников, воров, растлителей, предателей и так далее.
Крещение России продолжалось много веков, и православие совершило против людей такие же преступления, что и католицизм, только в меньших масштабах из-за экономической отсталости подвластной территории. Именно поэтому ещё до отречения царя по всей России, кроме Дона и Кубани, где казаки эксплуатацию приезжих и батраков отменять не хотели, и церковники им были по-прежнему нужны, вместе с помещичьими усадьбами и полицейскими участками запылали церкви и храмы, повторяя и превосходя погромы 1905 год. Крестьянские заводилы, эсеры, анархисты при поддержке инертного большинства громили церкви, врывались в храмы во время богослужения, избивали священнослужителей и прихожан, грабили и умышленно портили церковное имущество, поджигали церкви и принадлежавшие церкви хозяйственные постройки. Винные запасы и другие припасы расхищались прежде всего. Попытка сопротивления рассматривалась погромщиками как контрреволюция и каралась. Огнём и мечом крестили в христианскую восточную веру тысячу лет назад Русь иноземные дружинники, с омерзением и радостью избавилась Россия от этой крестатой напасти. Во время обеих революций церкви громили, церковную утвари и колокола били, переплавляли на цветной металл, иконы, богослужебные книги жгли, распродавали. Анархисты, эсеры, меньшевики, большевики и беспартийные приговор церковникам вынесли однозначный — на помойку истории. Был у русского и не русого народа и меркантильный расчёт на экспроприацию — Православная церковь была крупнейшим собственником земли и недвижимости как и семья царя. Церкви располагались в самых живописных и удобных местах городов и сёл вместе с хозяйственными постройками, и большими обособленными земельными участками, блокируя градостроительное развитие и сияя роскошеством в контрасте с нищими жилищами окраин и хуторов. В разрушенной царём и капиталистами, их преступной империалистической войной, белогвардейцами, националистами, интервентами стране, шло управляемое и неуправляемое приспособление 1500 церковных зданий под хозяйственные нужды: школы, клубы, кинотеатры, музеи, библиотеки, склады, мастерские, научные учреждения — церковь хоть немного отдавала то, что тысячу лет отбирала у простого народа...
В родном городе Сталина — Гори, основанном раньше Москвы на десять веков, на 6000 жителей было 14 церквей. Иосиф Джугашвиля, будущий Сталин, инвалид с детства, едва не умерший от оспы, изуродовавшей однако его лицо, сын бедного грузинского сапожника, выбрал первоначально для себя путь священника. Горийское духовное училище для осетинских детей стало для него фундаментом и началом. Когда после него четырнадцатилетний Джугашвили вошёл в каменное 3-х этажное казарменного типа здание тбилисской семинарии православного Синода, там царили варварские средневековые порядки, как и внутри Православной церкви в целом: шестисот учеников всё время находившихся взаперти в строении казарменного типа. После Горийского духовного училища он сдал приёмные экзамены блестяще, но не мог учиться на полный казённый счет, а его несчастная мать не могла спустя несколько лет платить за его обучение. Первые два года он был одним из лучших —  незаурядные данные, блестящая память, целеустремленность, гражданская история, логика, литература, математика, греческий и латинский языки… Богословские науки, в особенности Старый и Новый завет, он также знал. Ясность речи стала отражать ясность мысли, простота изложения — продуманность и осмысленность. Будущий Сталин начал писать стихи на грузинском языке, их переводили, печатали:

Когда крестьянской горькой долей,
Певец, ты тронут был до слёз,
С тех пор немало жгучей боли
Тебе увидеть привелось...

Когда ты ликовал, взволнован
Величием своей страны,
Твои звучали песни, словно
Лились с небесной вышины!

Но по воскресеньям и в частые религиозные праздники приходилось выстаивать 3–4 часа церковных богослужений — церковность насильно насаждалась посредством богослужения, церковного пения и чтения, молится заставляли по приказу, из-под палки. Главным в обучении была всё-таки русификация. На занятиях требовалось говорить только по-русски, запрещалось читать грузинскую литературу, газеты, собирать сходки и компании, издавать собственные литературные листки, а посещение театра считалось смертельным грехом. Малолетних нарушителей исключали, высылали, более старших отдавали под надзор полиции, осуждали на годы штрафной военной службы. Семинария и сама применяла репрессии: постоянная слежка, бесцеремонные обыски помещений и личных вещей, издевательства, дни в карцере за проступки были правилом. Однажды один доведённый до отчаяния семинарист убил ректора — великорусского протоиерея, особого мракобеса и неприкрытого ненавистника Грузии,  её культуры, что для великорусских священников было обыденностью. Экзарх всей Грузии — архиепископ Питирим, он же Павел Окнов, ставленник Святейшего синода, с кафедральной трибуны проклял весь грузинский народ...
Во время Гражданской войны в церкви закономерно произошёл обновленческий и живоцерковный расколы — церковь таким образом пыталась реформироваться, чтобы уцелеть. Несмотря на негативное отношение к Православию большинства населения городов, в 1927 году, после изгнания Троцкого и Зиновьева коммунистическое государство признало канонический синод РПЦ в качестве легально действующей религиозной организации вместе с новым синодом обновленцев. Разветвлённой организационной структурой церкви активно пользовались реакционные и малограмотные элементы для сопротивления советской власти и коммунистам. Часть священников были высланы из городов, некоторые арестованы. По градостроительными и хозяйственным причинам, а иногда из-за желания убрать из доминирующих мест застройки памятники древнего восточного культа — символ тысячелетнего угнетения народов России, символ несчастья и вековой отсталости, страна деревянных изб, землянок и бараков взрывала динамиком пятиметровые стены, словно высосавшие хороший строительный материал из страны, как высасывала церковь десятину урожая, деньги за крещение, свадьбы и так далее. Для татарина, снимавшего порой соломенную крышу с дома, чтобы не умерла единственная корова-бурёнка, чтобы не людоедствовать, чтобы вся его семья не погибла от голода и не потеряла здоровье, вид золотых крестов, как и барских колонн поместий, словно смеющихся над его смертной нищетой, запоминался на всю жизнь символом всех несчастий. Людям было хорошо известно, что небольшая сельская церковь приносила даже в лютый голод прибыль как мукомольное предприятие, а храм в крупном городе был доходен как металлургический завод. По стране, освободившейся от сидевших у неё на шее жадных и безжалостных господ, чьи интересы обслуживал Синод, церкви взрывали динамитом, а кирпич использовали по назначению. Когда-то жители Рима использовали камень Колизея и языческих храмов для строительства домов в Риме, когда-то варяжские наёмники русских князей разрушали языческие капища славян, используя холмы и частоколы для строительства своих церквей. Теперь настал черёд этого хлама истории. Всесоюзная организация “Союз воинствующих безбожников” к 1932 году насчитывала 6 миллионов человек, главным образом молодежи, множились антирелигиозные музеи и выставки, издания брошюр, книг и журналов антирелигиозного содержания, но почти половина старшего населения всё-таки считали себя в той или иной степени верующими. Избавление от древнего духовного наркотика вызвала яростные высказывания представителей организаций — вдохновителей убийства умелых народов — глава англиканской церкви архиепископ Кентерберийский и папа римский Пий XI. Они благословили крестовый поход Гитлера на восток. Снова крест на знамёнах, танках и самолётах европейских убийц, всё тот же почерк проклятых крестоносцев...
Сталин замолчал, и по тому, как углубились морщины на лбу, можно было догадаться, о происходящей внутри него борьбе. Он думал о своих родных, о людях на фронте, в тылу, о погибших и тех, кто только сегодня родился на свет. Затем он сказал глухо, как если бы был священником:
— Аминь!
Он повалился на бок, забросив ноги на диван-скамью и, подсунув под голову кулак, добавил, сначала по-грузински, а потом по-русски:
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!
После этого он уже ничего не помнил, потому что первый раз за последний месяц он увидел только темноту за гранью сознания, где не было ни света, ни звуков, никого и ничего, и только потом начался его, как всегда подробный и яркий, как солнечный день в Гори, сон...

Глава 4. Ничего личного в Нью-Йорке — только дело!

По природе бизнеса международные банкиры не лояльны ни одной конкретной стране. Их мир повсюду, где их влияние может изменить события к их выгоде. Многовековой опыт показал, что предоставление займов правительствам или монархам гораздо выгоднее, чем кредитование частных заёмщиков, не в последнюю очередь потому, что связанный условием заём был гарантирован властью государства облагать налогами граждан, чтобы гарантировать выплату долгов. Деньги были отмычкой для получения доступа к власти. Кредит или отказ в кредите могли использоваться для управления любыми государствами или регионами. Контролирование стран через управление их центральными или национальными банками стал сутью власти. Клика международных банкиров желала контроля над миром. Международные банкиры Бэринги, Ротшильд, Шрёдер, Морган, Варбург, Шифф, Маллет или Селигман не случайно сосредоточились на установлении конфиденциальных связей с правительствами разных стран. Они работали в обстановке секретности, чтобы публика не понимала, как деньги банков негласно управляют политическими решениями, включая войну или сохранение мира. Тайна стала практикой, интриги, политические манипуляции, подкуп политических деятелей, судей, политических партий и лидеров, финансирование переворотов и революций для устранения правителей, чтобы привести к власти свои ручные правительства. Не то, чтобы все они были такими выродками — один к одному, просто у денег такая сущность...
В канун назревающей мировой бойни к 1910 году в мире международных финансов воцарились британский “Rothschild & Co” и американский “JP Morgan & Co”. Морган-старший всегда тесно сотрудничал с лордом Ротшильдом, но устремился к собственной империи. Интернациональные банкиры приготовьтесь к всемирному перевороту: Морган-старший; Пол Варбург из банка “Kuhn, Loeb & Co”; банки “August Belmont & Co”; “Seligman”; “Lee, Higginson & Co”.
В качестве нужного им государственного инструмента Морган-старший и Рокфеллер привели в 1912 году на пост президента Вудро Вильсона и он для них подписал закон о Federal Reserve System. ФРС была устроена как независимый центральный банк. Хотя президент США назначал председателя и управляющих, и это должно было одобряться Сенатом, управляли ФРС по факту президенты 12-и частных банков подконтрольных Моргану и Рокфеллеру. На решения ФРС не могли влиять ни президент, ни кто-то ещё из исполнительных органов госвласти, ни Конгресс, ни Верховный Суд. Теперь президент США был не купленным марионеткой и ставленником, а управляющими их империей. Поправка к закону позволяла центральному банку уничтожать деньги и создавать их. ФРС и банкирам была расчищена дорога для создания рукотворного экономического бума, мобилизации экономики для войн или создания дефляционных спадов и депрессий. Регулирование рынка стало абсолютным. Кто мог им воспротивиться? Теперь депрессии можно было проводить с жестокостью, превосходящей любые прежние финансовые кризисы. Новая система позволила частным банкам Моргана и его союзникам идти на ранее невообразимые риски. Любые действия теперь были застрахованы Соединёнными Штатами Америки и их налогоплательщиками. Тотальная власть над американскими банками была получена узкой группой лиц, и теперь с помощью этого рычага можно было перевернуть мир, что и произошло почти сразу – в 1914 году. Можно было начать финансирование войны гигантского масштаба...
— Я вообще оказался неожиданно в этом обществе тараканьих самок... — пожал плечами Ротшильд, показывая на дверь, куда увели несчастных девушек Молли и Долли, — я почитаю устои вселенской церкви, отделённой от государства, библии — Sola Scriptura. Крещение и Вечеря Господня преподаются только возрождённым и взрослым людям при независимости поместных общин в духовных и практических вопросах от всякой церковной иерархии. Равноправие всех членов поместной общины — вот наша доминанта, всеобщее священство любого человека, свобода совести для всех, верующих и неверующих...
Он дал возможность официанту поставит перед собой тарелку с супом и принял салфетку на колени.
— Это всё этот... — пробормотал Морган, вздыхая, неопределённо указывая себе за спину, — подстроил, расписал возможности, знания и достоинства прелестниц.
— Правильно, Бог избрал нас для великих дел и защищает нас, и не стоит отвлекаться, пока не приняты главное решения, — с удовлетворением сказал на это Олдрич, — принимая у официанта бокал.
— Желаете сигару, сэр? — подобострастно спросил официант.
— Нет! И все выйдите вон отсюда… А ты за вопрос про сигары, когда тебя не спрашивают, уволен!
— Крупного финансового чиновника обвиняли в необъективности по отношению к олигархическому кланом ввиду брака его дочери с Джоном Рокфеллером-младшим, — продолжил Олдрич говорить, дождавшись, когда олигархов оставили одних, и, указав тощим пальцев с желтым ногтем сначала на себя, потом на Рокфеллера, и затем на Моргана, — а он работал на Моргана-старшего. И дело было скандальное о коррупции и даче огромных взяток. И что? Где обвинители? Сгинули в нищете! А Олдрич? Олдрич умрёт в почёте миллиардером. Ваши отцы — старое поколение Морганов и Рокфеллеров сдружились на почве широкого применения тактики убийства конкурентов по нефтеперевозкам с помощью наёмных бандитов. Кто теперь об этом осмелится заикнуться? Этот официант? Никто! Простаки могут сочинять множество небылиц про происхождение богатства, но мы-то с вами втроём знаем, откуда оно... Так устроен мир!
— Нет-нет, ты никогда не умрёшь, не говори о смерти, ты мне как отец! — ответил проникновенно Морган, дотрагиваясь пальцами до локтя старика, — ты самый верный наш друг.
— Да! — сказал Рокфеллер, — смерть — это единственное, что может действительно иметь значение.
— Мне семьдесят два, и я не очень люблю яхты и качку... — сказал старик после того, как выпил глоток виски, — мне бы греться спокойно в Бока-Гранди, штат Флорида, а не болтаться на яхтах... Резиденция с видом на реку Гудзон в Палисейдсе меня расстраивает последнее время свои климатом и унылым видом... Хочу оставить дела...
— Да? А что же, в конце концов, решили наши управляющие относительно Гитлера? — спросил Рокфеллер.
— И старик Ламонт, и другие, считают, что нужно заканчивать с Гитлером — он исчерпался. Вопрос весь в том, как вернуть вложенные в него деньги, поскольку он не смог обеспечить передачу нам заводов, железных дорог, портов и месторождений в России.
Ламонт — простой работяга, начал работать в компании Cushman Bros., которая впоследствии стала Lamont, Corliss и Company, и превратил её в успешную фирму по импорту и маркетингу. Это изначально было рекламное агентство, и оно работало на крупные продовольственные корпорации. У компании было плохое состояние, но Ламонт исправил всё. Его взял к себе Дэвисон и продвинул до вице-президента Первого национального банка. Там он участвовал в разработке плана создания Федеральной резервной системы. В 1917 году в Комитете по кредитам свободы он помогал казначейству продавать военные облигации, осуществлял разведдеятельность в отношении союзников и России. Ламонт в 1918 году пытался договор с большевиками для того, чтобы оставить Россию в войне, нарастить ей кредиты и продолжить обслуживание старых. Потом он был одним из тех лиц, кто назначал Германии объём контрибуций и порядок выплат.
Ламонт был самым важным агентов инвестиций Моргана за рубежом в Германию, Италию, Мексику, Японию и одним из теневых руководителей трёх президентов — Уилсона, Гувера и Рузвельта. Первая кандидатура на пост  председателем совета директоров JP Morgan & Co., если бы вдруг теперь Морган захотел бы отойти от дел.
— Я так и раньше думал... — сказал Рокфеллер, — Гитлер — безбожник!
— Сын Ламонта, служит на подводной лодке Snook из лучших побуждений и хочет потопить яхту императора Хирохито, хотя и перчаток тоже нам должен слишком много денег, — с карающим смехом проговорил Олдрич, и было видно, что глоток коньяка его оживил, и на жёлтых щеках появились розовые пятна нездорового румянца.
— А мой брат Дэвид записался добровольцев в армию! — тоже со смехом сказал Ротшильд, — он сейчас в Алжире налаживает свою собственную сеть информаторов, организует разведку нефти. Ему помогает Шарль де Голль.
— Ну да, знаю, Дэвид мой племянник, — ответил Олдрич, — я его благословил на это дело, потому что нам нужна ливийская нефть и египетская пшеница. Дни генерала Роммеля в Африке сочтены, а место том от Ротшильда и англичан расчищено для нас.
— Может быть нужно ещё подождать? Может быть, мы торопимся? Может быть попробовать всё-таки убить Сталина?
— Праведников, типа Сталина, которые пытаются дать людям мир, убивают, распинают, порочат потом их память вовеки веков, а моего отца, погубившего в войнах множество душ, а ещё больше в извечных грабежах, которым он сам придумал уморительное название — Великие депрессии, называют отцом нации, спасителем отечества и так далее. С помощью нашего инструмента — ФРС мы построили Гитлеру индустрию убийства миллионов, с помощью нашего банка BIS подкармливаем его полчища, и даём заработать банкирам, промышленникам, генералам. Сами же мы слывём спасителями нации и мира, а Сталина, сына бедняка, попытавшегося осчастливить нищих, все называют тираном и желают ему смерти. Не его, а нас выбрал Бог управлять странами и народами, а Сталина выбрали какие-то депутаты солдаты и рабочие, в общем, голь и рвань. Неужели после этого люди не достойны того, чтобы их убивали ради денег миллионами как тараканов?
Россия, США, Сталин, Морган, гонка технологий...
Германская AEG, основанная при участии Моргана и его компании General Electric в первую мировую войну получало колоссальные прибыли, снабжая армию II-го кайзеровского Рейха, и через свой филиал "Всеобщей компании электричества" — ВКЭ — армию Николая II, переводя деньги через нейтральную Швецию в Германию и США. Временное правительство Керенского готовило национализацию филиала AEG в России, продав Моргану, то есть его General Electric крупный и хорошо оснащенный харьковский завод AEG-ВКЭ. Германский министр иностранных дел Ратенау — крупный акционер и председатель правления подконтрольной Моргану AEG в 1922 году прорвал международную экономическую блокаду большевиков, подписав в Рапалло торговый договор между разорённой и ограбленной Германией и разорённой и ограбленной Россией ради интересов AEG. Немцы и американцы безуспешно пытались воссоздать в советской России свободный рынок, желая нанимать рабочих и служащих без оглядки на советские законы, лишив наркоматы любых средств контроля над их бизнесом. Кроме того руководство РККА сочло, что в столь чувствительной для обороны сфере — связи, лучше обойтись без иностранных фирм, хотя собственные разработки и производство радиостанций продвигались плохо.
Когда Советская Россия приступила к планированию срочной радиофикации своей отсталой страны, общая смета стоимости работ превысила сумму эквивалентную 18 тоннам золота. Предусматривалось строительство в Москве на Ходынке радиотелеграфного городка для радиосвязи с Европейской Россией при помощи отправителей разной мощности, Европой, Туркестаном, Средней Сибирью, с Америкой и Дальним Востоком — 2 антенные мачты по 150 и 8 мачт по 200 метров, дизель-генераторные группы, 4 километра воздушной кабельной линии высокого напряжения. Строительство в Ново-Николаевске главной краевой станции “Сибирь” из двух отправителей с антеннами на 150- и 200-метровых мачтах. Строительство во Владивостоке конечной радиостанции Транссибирской радиомагистрали для связи с Москвой и Америкой — 11 мачт по 100 метров всё внутреннее оборудование. Строительство главной радиостанции Советской Украины в Харькове для связи с Европой, Средней Сибирью и Туркестаном. Строительство 25 радиостанция на реках Обь, Енисей, Лена, реконструкция искровых радиостанций Ташкентской и Читинской на незатухающие, строительство 10 000 приемных станций всей территории Союза ССР, обучение инженеров, специалистов, рабочих...
Морган буквально вожделел этот заказ, хотя деньги было не такие уж большие для него, но при его железной хватке заказ сулил захват радиорынка на одной шестой части суши планеты. Но и 18 тонн золота на радиофикацию в разорённой войнами отсталой аграрной стране, совсем недавно восстановившей железные дороги и покончившей с бандитизмом кулаков и басмачей, не было. Отсталой стране требовался иностранный кредит в условиях международных экономических санкций. Руководитель Telefunken Шапиро и технический руководитель профессор граф Арко при финансовой поддержке и гарантиях корпорации Моргана General Electric сделали всё, чтобы получить заказ, но, набирающий политический вес нарком народного контроля Сталин, обнаружив серьезную коррупционную составляющую в действиях американцев и немцев, в последний момент убедил Политбюро передать радиофикацию России французским фирмам барона Ротшильда и английским банкам лорда Ротшильда, предложившим и строить, и поставлять оборудование и предоставить на это кредит. Ротшильды не позволили вклиниться в заказ Моргану и Шапиро даже на самую малость, даже на подряд на строительство переносных радиостанций, и патенты на свои радиолампы французы протолкнули на советский рынок. Россия никак не желала становиться экономической колонией американца, и это чрезвычайно уязвляло самолюбие Моргана, поскольку Россия и так была должна его промышленно-финансовым структурам по царским долгам сумму, эквивалентную 1200 тоннам золота, однако сначала Ленин, а потом Сталин отказывались платить. AEG настырно, по-американски во время НЭПа попыталось занять в Союзе ССР нишу в торговле бытовой электротехникой: оно выпускало и распространяло каталоги своих изделий на русском языке на самые разнообразные люстры, электрокамины, электрические чайники, кастрюли, тостеры, утюги, электрогрелки, прикуриватели для сигар, фены. Однако цены на колониальные товары в отсталой стране были запредельными: например люстра без доставки и таможенных пошлин стоила 225-500 рублей, фен стоил 125 рублей в то время, как до индустриализации и коллективизации квалифицированный рабочий получал всего 40-60 рублей, а красный директор лишь 125 рублей в месяц. Только индустриализация дала в 1929 году Моргану работу в Союзе ССР по техническому содействию в производстве мощных трансформаторов и генераторов, а управляемая Великая депрессия дала возможность скупать подешевевшие активы не только в США — в 1929 году Морган для General Electric смог выкупить остаток основных акций AEG и направить пять человек в наблюдательный совет немецкой компании. До старта подготовки к войне AEG и Telefunken поставляли в Красную Армию радиостанции, но американский подход по подготовке III Рейха к войне с Союзом ССР требовал получения немцами решительного преимущества в этом виде вооружения, и после прихода Гитлера к власти поставки были прерваны. Количество денег, вложенных американцами и англичанами в уже имеющуюся промышленность Германии перед войной, в разы превосходило возможности Союза ССР по развитию практически с ноля своей радиопромышленности в рамках индустриализации. Наркомат Связи СССР и Управление связи РККА располагали одним заводом, производившим для огромной страны телефонную аппаратуру всех типов — "Красная заря", одним заводом, делающим телеграфные аппараты СТ-35 и Бодо, обеспечивая таким образом страну телеграфной связью — завод имени Кулакова, завод мощной радиоаппаратуры — завод имени Коминтерна. Острая нехватка своих денег и отсутствие западных кредитов в условиях международной изоляции привели к ощутимой некомплектности средств современной радиосвязи в РККА к началу войны, а давать время на завершение комплектования никто не собрался. На войне деньги решают всё! Деньги — кровь войны! Отдельные советские шедевры связи, достойные того, чтобы даже пытаться купить лицензии для производства в США, вроде радиостанции 3-Р с рабочим диапазоном частот 1,5-5 МГц — переносной приёмно-передающей полудуплексной КВ-радиостанции для связи в полковых сетях пехоты и артиллерии, позволяющей координировать действия на площади в несколько десятков квадратных километров с питанием от сухих батарей БАС-60 и аккумуляторов 2НКН-22, были не в счёт. То есть к началу войны для Германии было обеспечено подавляющее преимущество в средствах связи, а, как хорошо известно военным, одна управляемая боевая единица на поле боя стоит десяти плохо управляемых таких же единиц, и ста неуправляемых вовсе. Поэтому подконтрольное Моргану AEG имела решающее стратегическое значение для ведения III Рейхом современной войны — войны технологий. По мере усложнения, совершенствования, автоматизации различного вооружения росла роль военной электротехнической промышленности. Перед началом войны в Европе, под предлогом общехозяйственной расовой целесообразности нацисты и короли произвели фактическую реквизицию еврейских предприятий в Германии, Австрии, Венгрии, Румынии и Морган с Рокфеллером получили возможность покупать их за бесценок. С оккупацией европейских государств началась волна присоединений местных предприятий к германской империи Моргана и Рокфеллера — AEG и Telefunken. Самолёты, подводные лодки, танки, артиллерия, войска связи теперь не могли воевать без аппаратуры AEG: мины и магнитные мины, электрические взрыватели и гранаты, детали противогазов, пеленгаторы, прожекторы, авиаприборы, телевизионные экраны большого размера для радаров, кабели, стволы орудий, лафеты противотанковых орудий, противотанковые гранаты, противотанковые мины, детали винтовок и пулёметов массово изготовлялось AEG, дочерними и подконтрольными обществами во Франции, Бельгии, Голландии, Норвегии, Польше, Латвии, Беларусии по плану “Восток”. После краха Блицкрига в прошлом году, Морган предусмотрительно заручился обещанием Рузвельтом и Черчиллем, что при планируемом проигрыше Гитлера, англичане и американцы вернут AEG всё, что задолжает за выполненные работы и поставки Вермахту правительство III Рейха. AEG по-прежнему не знала нужды в материалах и снабжении, была завалена заказами в III Рейхе, а прибыль рекой текла в США через нейтральную Швейцарию, по дороге, проторенной AEG ещё в прошлую войну. Держа в своих руках нити разработки и производства важнейшими радиотехнологий и в США и в III Рейхе, то есть уже привычно для себя, по обе стороны фронта кровавой войны, Морган и Рокфеллер напрямую влияли на ход войны, то ускоряя, то замедляя поступления во враждующие армии морских и авиарадаров, средств для связи, пеленгации, для ракет и радиолокационных прицелов для бомбометания. Обычной была на этой войне ситуация, когда, например, авиационные радары General Electric Моргана на американских и королевских самолётах обнаруживали перископы немецких субмарин за десятки километров, а другие приборы AEG из империи Моргана сигнализировали экипажу субмарины о том, что она облучается самолетным радаром. Подобное дирижирование кровавым побоищем человечества, безусловно, доставляло Моргану истинное наслаждение избранного богом властителя мира и войны, жизни и смерти десятков миллионов человек. Кое-что поставлялось Мораном и Союзу ССР по ленд-линзу, и поставленные по ленд-лизу танки с радиостанциями и электрооборудованием, произведённым в США в его империи встречались с немецкими танками, тоже оснащёнными предприятиями его империи, но уже в Германии, но ни в коем случае ему не хотелось своим техническим оснащением снижать страшные человеческие и материальные потери коммунизма. Так что чрезвычайно нужных авиационных радаров и радиолокационных прицелов, к примеру, ВВС РККА не получили бы ни за что, а вот поставит по ленд-лизу 2 миллиона километров быстро расходуемого в боях полевого кабеля для архаичного проводного телефона и несколько сотен тысяч самих проводных телефонов — пожалуйста. Передачу осенью прошлого года из Англии образцов новейшей радиолокационной станции Gun Laying Мк. II для зенитной артиллерии, по-русски СОН-2, хоть и без документации и технического сопровождения, он считал глупостью, поскольку русские её могли всё равно быстро скопировать, поскольку собственные РУС-1, опытные зенитные РЛС “Стрелец” и “Зенит” у них уже были...
— Сколько стоит новое сверхоружие европейцев на атомной силе? — приподняв бровь, спросил Ротшильд, — хорошая ведь вещь!
— Помню любимую притчу своего отца, — важно произнёс Олдрич, — одному шахтеру отец оставил в наследство маленькую скарпель, а другому огромный молот. Так господь отметил избранного, дав возможность ему одним ударом добывать руды в сто раз больше, чем другому шахтеру со скарпелью. Вам отцы оставили проходческие щиту, которые непрерывно добывают золотой породы больше, чем все люди. Размер инструмента решает всё, и поэтому именно вы должны заполучить в своё распоряжение сверхоружие!
— Не знаю, я просто дам задачу своему управляющему и он оплатит, если вещь мне понравится... Какая разница, сколько она стоит! — воскликнул Морган, — главное, чтобы Сталин не заполучило это оружие, потому что тиран свободы тогда сможет захватить полмира.
— Ну не все сейчас Сталина называют тираном после того, как он министру англичан Идену показал снежные поля под Москвой, от горизонта до горизонта заваленные трупами немцем и брошенным вооружением. В декабре всё думали, что немцы будут как Наполеон убегать до самой польской границы, но они сумели стали лидировать фронт.
— Ну, и что, наша марионетка Адольф Гитлер, всё ещё старается! — сказал Рокфеллер, прикрывая глаза, словно от яркого света, — но что толку, раз он всё ещё не может начать выплачивать даже проценты по вложенным в него кредитным миллиардам. Это для простонародья пусть существуют границы стран, а для денег границ не существует, деньги — это вещество, эфир, высшая субстанция, поток силы и энергии, а вовсе не монетки и бумажки. Деньги — это живое существо, подчиняющее себе волю людей. Мы владеем этим существом, а оно владеет нами.
— Этот Эйнштейн, подлый клерк патентного бюро, присваивающий себе чужие научные разработки, оказал по нашей просьбе правильную услугу — обратившись письмом к Рузвельту по поводу начала скорейшего создания страшного оружия массовой смерти — ядерной бомбы, — не меняя направленность своих мыслей, произнёс Олдрич, — теперь наш Рузвельт сможет под воздействием научной общественности смелее тратить бюджетные деньги на научные разработки, а нам нужно готовиться приватизировать эти дорогостоящие научные разработки по сверхбомбе через нашу компанию “Дженерал электрик”. Нужно, чтобы “Дженерал электрик” с самого начала участвовала за деньги правительства в этих грандиозных разработках и под соусом секретности, чтобы не пускать в проект никого другого. Потом эти разработки стоимостью в миллиард долларом можно будет автоматически приватизировать без других претендентов. Президенту Рузвельту, несмотря на то, что он наш парень, нужно помогать в этом, чтобы всякие завистливые сенаторы и их журналисты не совали нос, и не раздували шумиху. Оружие из урана должно находиться только под нашим контролем!
— И я стану королём всего мира! — со смехом произнёс Морган, поднимая вилку с наколотым на него кусочком авокадо.
— И тебя убьёт твой же собственный сын! — вторая шутливому тону партнёра сказал Ротшильд, — так, вроде, делается у королей!
— И не только... — тихо сказал Олдрич, прикрывая слезящиеся глаза, — такова доля всех Морганов и Рокфеллеров — погибать от рук своих детей из-за нетерпения их быть королями Америки. Но это скучная доля — быть королём Америки. Это одиночество. Если бы не Вандербильд, Лемон, Буш или Дюпон, что бы осталось для простой дружеской посиделки?
— Так что, Гитлера полностью выводим из игры? Уберём его с помощью переворота или теракта? Не то, что мой отец удалялся с двумя колодами карт, чтобы разложить пасьянс “Миссис”, и при его распутывании он получал сам собой ответы, но подумать уже стоит! — сказал Морган, промакивая седые усы салфеткой.
— Если бы мне американцы не были нужны для работы на наших заводах, я бы их всех послал на Волгу в поход на СССР на помощь Гитлеру, — но они нужны здесь и пока другой рабочей силы у нет — продолжил говорить Олдрич, и сделал жест рукой, чтобы стюард налил в бокал немного коньяка, — в Китае Мао Цзэдун сильно теснит Гоминьдан, и может перевести весь Китай на коммунистический путь. После этого ввозить китайцев и заменять ими американцев станет опасно.
— У нас нет министров, которые не имели бы пакетов акций наших банков и предприятий, он. За нас жизнь отдадут! И вот они говорят мне в один голос — кончайте с Гитлером — он труп. А я говорю — нет, рано ещё! Заставьте Гитлера продолжать войну как можно больше, потому что каждый убитый приносит нам баснословную прибыли, если пересчитать оружие, боеприпасы другую амуницию, горючее, еду. Один убитый русски или немец — это прибыль в пять тысяч долларов! Кто откажется убить дополнительно миллион человек, чтобы получить прибыль в лишние пять миллиардов? Так и слышу, как хрустят их черепа под таковыми гусеницами... Хря-я-я-якх-х-х... Хотелось бы ещё пару лет дать Гитлеру для убийства немцев и русских, которые приносят отличную прибыль. Чем сильнее пострадают эти страны, тем больше денег им придётся взять у нас на восстановление после войны. Так что до 1944 года пусть Гитлер ещё трепыхается. Королевская марионетка Черчилль едет к Сталину как раз по этому вопросу. Он ему откажет в открытии второго фронта по нашей просьбе и будет всячески тормозить военную помощь, срывать проводку северных конвоев, поставлять всякий хлам... Не знаю, может быть у вас другое мнение, джентльмены, — сказал старик, — но теперь ведь у вас другие управляющие, и старик Олдрич позабыт, позаброшен... Теперь вы больше слушаете вашего шпиона Харримана, поставленного к Рузвельту в качестве советника! Он говори, что с Гитлером нужно покончить и приступить к дележу пирога Рейха и всего того, что ими завоёвано.
— Нет, сэр, это невозможно, мы тоже думаем, что Херриман и Рузвельт торопится,— воскликнул Морган, — нужно, чтобы через немецкую промышленность мы провели дорогостоящие разработки новых технологий связи, реактивной авиации, ракет разных типов, чтобы этого не делать это за свой счёт. За этими технологиями будущее и надо их поскорее продвинуть. Это не хитрозадый серб Никола Тесла с молниями, которые никак не хотят быть куда надо. Ракеты — это технологии будущего, особенно надо держать в кулаке кибернетические вычислительные машины.
Все процессы, когда исходное состояние вещей преобразуется в результате каких либо изменений, называется технологией. Технология — это способ, воздействие, преобразование... Главной технологией человечества, определяющей его жизнь с момента возникновения первых цивилизаций и по настоящее время, является технология эгоизма. Можно сказать, что технология эгоизма и есть мать цивилизации. Существование людей вне технологий эгоизма не порождает необходимости строить цивилизацию вообще. А что такое технологии эгоизма? Технологии эгоизма — это технологии неравенства — это способы такого постарения жизни, когда достижения личных благ одного человек ставится выше блага другого человека. Технологии эгоизма порождают всеобщую жадность, коррупцию, бандитизм, воровство, подлость, хамство, наркоманию, войны, революции, мегаполисы, экологические проблемы, свалки, глобальное потепление, перенаселение, экономические депрессии и кризисы, безработицу и так далее. В обществе, живущем по законам звериного эгоизма, разжигающем в себе эгоизм всеми возможными способами с утра до вечера, бессмысленно пытаться менять какие-то отдельные части и аспекты жизни на человеколюбивые и альтруистические. Всегда такие замыслы будут уничтожены и извращённы людьми, остающимися жить по-прежнему в логике эгоизма. Нужно менять систему целиком революционно или эволюционно...
— Гитлера мы можем убить в любой момент — вокруг него наши люди, контролируемых через наших людей в германских промышленных монополистах, — вторя партнёру, заговорил Ротшильд, — приступая к сочному гамбургеру, украшенному виньетками из чёрной икры и малины, — наш управляющий Александер сейчас приставлен к командованию американской бомбардировочной авиацией, они могут в любой момент нанести удары по транспортной инфраструктуре: мостам станциям, портам и полностью парализовать производство военной техники и боеприпасов в Германии.
Сталина же не просто убить, он за несколько лет до войны вычистил всех наших людей вокруг себя. Теперь нужно кропотливо поработать с его ближайшими соратниками. Это займет какое-то время. Но его нужно убирать — со Сталиным социализм не удастся одолеть. Сейчас Гитлер делает отчаянные потуги на юге, России, но он наглухо застрял под Ленинградом и на центральном фронте. Он двинул на Сталинград румын, венгров, итальянцев, но они не смогут на равных сражаться с Красной Армией, и мы увидим вскоре конец коалиционным центральноевропейским армиям. К концу года Вермахт останется в одиночестве и тогда начнётся обратный отсчёт.
— Через Даллеса и Тиссена нужно дать команду рейхсмаршалу Герингу заниматься этими новыми технологиями с удвоенной энергией, раз времени в бешеном темпе тратить деньги на разработки у Германии остаётся мало. Новое сверхоружие нужно ещё успеть испытать во время войны на городе. Нужно обязательно узнать, на что будут потрачены такие деньги, что в наших руках. Если немцы не смогут это сделать на русском городе, тогда мы сами должны это сделать на немцах или японцах...

Глава 5. Опоздавшая революция

Война для Российской империи унизительно закончилась. Началась профанация войны. На словах Временное Правительство провозглашало войну до победного конца и продолжала наращивать военные затраты, во всё возрастающем количестве печатая и поглощая деньги, а на практике по прежнему разрушило в воюющей стране систему государственного управления. Временное правительство упразднило институт губернаторов, полицию, юстицию, внутреннюю стражу, расформировало гвардию, отменило дисциплину и единоначалие в армии на флоте. Каждый дом, село, диаспора, поместье, завод теперь должны были создавать отряды самообороны. Богачи Вышнеградский, Путилов, Каменка и те, кого они представляли, пошли ещё дальше, начав создавать собственные наёмные вооружённые силы из офицеров и юнкеров. На фронте по решению полковых солдатских комитетов началось массовое братание с врагом. Немцы, австрийцы, румыны, венгры, чехи с удивлением наблюдали, как под гармошки и патефоны, с белыми флагами и без оружия, по согласованию парламентёров, из своих окопов и блиндажей выходили толпы русских солдат и офицеров. На нейтральной полосе они пели, плясали, устраивали митинги, принимали делегации врага, обменивались подарками и провозглашали мирное сосуществование.
Предав Царя и Веру, они спокойно предали и Отечество, демонстрируя отсутствие сознания, присущего сложившейся нации, когда каждому и без вождей понятно, кто он, что ему нужно, а что нет. Словно листья дерева все поворачиваются к солнечному свету безо всякого вождя, люди состоявшейся нации знают, что им делать  без подсказок и понукания. Вожди большевиков в были далеко. Ленин в эмиграции в Швейцарии, Троцкий в Америке, Сталин в ссылке в Туруханской крае. Никто из них и не думал, что император может вот так отречься, да ещё и отречься за наследника, разрушим систему престолонаследования, а огромную империю вдруг понесёт без руля и ветрил по океану истории. Нет, были, конечно, в её родословной моменты полного хаоса, когда патриарх Филарет из рода бояр Романовых замыслил свергнуть власть князей Рюриковичей, использовав для этого Лжедмитрия I, II, русского короля Владислава, польские и казацкие отряды наёмников. Смутное время перехвата власти длилось тогда десять лет. За три года войны, те немцы, что составляли треть из всех госслужащих Российской империи, либо были отстранены от дел, либо помещены в концлагерь, либо эмигрировали. Теперь государственную систему полудиких и диких народов огромной империи некому было скреплять. Сколько продлится оно в этот раз. Кто и когда остановит разрушение Отчизны, вернёт своевольные вотчины в стройное государство и прекратит иностранный произвол? Новые варяги, монголы, новые поляки?
Русские же солдаты вместе с немцами и австрийцами удили рыбу, ходили в гости, митинговали, выпивали. От этой победы над русскими австро-венгерские и немецкие солдаты приходили в отчаяние. Конец Восточного фронта для них означал отправку на Западный фронт, где как раз германское и английское командование готовили очередную мясорубку на территории Бельгии в районе деревни Пашендейль, близ города Ипр в Западной Фландрии. Капиталистами намечалось одно из грандиозных массовых убийств простых людей. Остаться в качестве пленных в разорённой стране многим казалось перспективней, чем отправиться на бойню в Бельгию. Началась массовая сдача в плен проигравшим. Чехословацкий корпус австро-венгерской армии сдался в полном составе вместе с офицерами и материальной частью, и не прогадал. Им предстоит ограбить странную страну, и вернуться домой богачами. Не отставали и фольксдойчи. Неразбериха на фронте стояла ужасная: солдаты уже не понимали, в кого стрелять, и надо ли вообще стрелять, они взяли противника в плен, или он их взял, есть командиры у них или нет.
Балтийский флот потерял в войне около 3000 тысяч человек, что было гораздо меньше даже среднесуточных потерь сухопутных сил в первые два годы войны. Однако в нежелании воевать он не отставал от армии. На кораблях, конечно, не пойдёшь брататься в море, полном мин, но в остальном всё было таким же. Расправа над ненавистными адмиралами и офицерами, потерявшие по приказу Временного правительства власть над матросами, была неизбежна...
Эхо ружейно-пулемётной стрельбы носилось по прямым улицам юго-восточной части Кронштадтской крепости, отражаясь, то от чёрного неба, то от пепельного льда Финского залива. С другой стороны улицы тоже защёлкали выстрелы.
Василий Виванов с ужасом наблюдал, как десятка два рослых матросов с оскаленными зубами, мелькая тельняшками и голландками из-под расстёгнутых, несмотря на мороз, бушлатов, побежали на звук выстрелов. Они оттолкнули к стене оказавшихся на их пути Штрауха и Клаву. Буквально сбили с ног мать и сестру. Тут же Василия самого толкнули винтовкой на железные ворота с большим висячим замком. Старик Илья попятился и сам опрокинулся вместе с тачкой на снег. Пеньковая верёвка лопнула, коробки и тюки развалились в разные стороны. Часть из них раскрылась. На одну коробку с хрустом наступил кто-то из бежавших. Из толпы, идущей с пением за генералом Стронским, чей-то пронзительный женский голос выкрикнул:
— Смотрите-ка, парни, не иначе буржуи драпают из крепости!
И тут же сотни злобных глаз устремились на семью Вивановых. Нелепо и вызывающе сейчас смотрелись, лежащие на брусчатке, с ленточками, цветами и перьями, шляпки Маргарита Павловны. Холодный ветер шевелил все эти цветные украшения, будто нарочно дразня восставших солдат и матросов Кронштадтского гарнизона. Не в первый раз уже улицы Кронштадта содрогались от действий толпы бунтовщиков. Идея жандармского ротмистра Штрауха безопасно отправиться в Финляндию через Кронштадт, минуя охваченный волнениями Петроград, оказалась провальной. Надежды на то, что строгие флотские порядки и драконовский характер адмирала Вирена удержат солдат и матросов в повиновении, не оправдались. Для вчерашних крестьян, ставших свидетелями убийства огромного количества из собратьев на фронте, разорения кулаками и помещиками их семей в тылу, реквизиции продовольствия и лошадей у из голодающих семей царскими чиновниками, прославление этих порядков церковниками, призывы к свободе со стороны партий всех мастей и агитаторов, возымели действие. Весь ужас их заточения в холодных и сырых стенах крепости, в железных колодцах огромных военных кораблей имел высший смысл только при наличии сакральной фигуры императора, помазанника божьего владеющего единовластно всем в России, Польше и Финляндии. Бывшие крестьянские же дети, пришедшие к власти после отречения императора и  власти и отказа его наследника принять царскую власть, освобождали их от божественной зависимости рабов вседержителя, генетически усвоенной десятью поколениям русских крестьян со дня объявления Земским собором боярского сына Михаила Романова царём и коронованием его в Успенской соборе Кремля. Провозглашённый неким Временным комитетом бывшей Думы, кучкой питерских интеллигентов, торговцев и фабрикантов правителем России князь Львов, был для крестьянских сынов всего лишь одним из череды Орловых, Потёмкиных, Биронов и Столыпиных, слуг при барине. Львов был всем известным посредником между промышленностью и военным госзаказом, обвиняемым в растратах и хищениях. Даже озвучивание его фамилии в последнем послании императора никого не обманывало. Николай II пытался спасти свою жизнь и жизнь своей семьи, и подписал бы перед лицом ультиматума армии и гвардии не только отречение, но и всё, что угодно. Согласно действовавшему на тот момент закону о престолонаследии, царь не имел права отрекаться за наследника — своего сына. Вся империя об этом знала, весь мир.Он не выдвинул никаких условий, покорно дал себя арестовать Алексееву и комиссару из столицы. Что должен был подумать английский король Георг V о действиях своего племянника Николая II, являвшегося, кроме всего, адмиралом и фельдмаршалом Британской Империи, ведущей страшную войну с Германией? А баснословные деньги царской семьи за границей теперь будут чьи, кем и против кого использованы? Вся камарилья с бумажками была только фарсом, фиговым листком, прикрывающим переворот, обезглавливание русскими своей воюющей страны...
Барина больше не было. История России знала много самозваных правителей России, начиная с Лжедмитрия I и заканчивая Емелькой Пугачёвым, называвшим себя Петром III. Все они закончили жизнь страшной смертью. Князь Львов был для крестьянских сынов в солдатских шинелях и матросских бушлатах таким же самозванцем, место которого, через некоторого время была, безусловно, на колесе для четвертования. Призыв комиссаров Львова репрессировать всех полицию и жандармов, рождение Приказа N1 об отмене дисциплины в армии и на флоте, должны были, по мнению участников государственного переворота исключить противодействие армии и силовых служб, дезорганизовать центры сопротивления заговорщики. Это сработало, но что теперь могло остановить массы вооружённых боевым оружием, структурированным в воинские части людей, освобожденных от присяги, командиров и страха наказания от сведения счётов и проявления сути своей тёмной звериной человеческой сущности? Великая мечта об обретении русскими Свободы начала реализовываться с мерзость и подлости. Закон Божий? Когда он работал без опоры на царские штыки? Несмотря на то что Синод признал Временное правительство, а вовсе не встал на защиту Помазанника Божьего и готовил воззвании “К верным чадам Православной Российской Церкви” по этому поводу, такая явная средневековая продажность Патриарха в духе Папы Римского Борджии, только подтвердили для всех, что церковь, это не Бог, а всего лишь дело рук людских. В начале 1917 года почти никто из солдат и казаков на боевых позициях не принял святое причастие тогда как в 1916 году святое причастие принимали почти все из них.
Кронштадт и при помазаннике божьем Николае II восстал десять лет тому назад, хотя и не с такими сокрушенным размахом. Ещё служили сверхсрочно унтер-офицеры и старшины прекрасно помнящие ту жестокую пору. Эх, ротмистр Штраух, ротмистр Штраух...
Давешнее восстание эсеров в 1906 года в Крондштадте началось вместе со Свеаборгским  восстанием. Первыми восстали минёры и сапёры. Они арестовали младших офицеров, и расстреляли старших. 10 тысяч матросов, солдат и бойцов рабочих дружин, плохо вооружённые, убили нескольких офицеров и захватили электростанцию. Пехотный Енисейский и лейб-гвардейского Финляндского полков ружейным и пулемётным огнём легко рассеяли отряды восставших. Был открыт огонь с крейсера “Громобой” Части из Санкт-Петербурга, Ораниенбаума и Петергофа за день полностью установили контроль над городом. Серьезная, на час, перестрелка возникла только на единственном занятом восставшими форте “Великий Князь Константин”. Там и расстреливал генерал Адлерберг минёров.
— Вы хотели земли, так вот вам земля, а волю найдете на небесах! - сказал он, приказав им самим себе выкопать могилы.
После расстрела могилы сравняли с землёй, и по ним парадным маршем под оркестр прошли лейб-гвардейцы, а затем провели остальных арестованных, ожидающих трибунала. На следующий день расстрелы матросов и гражданских продолжились. Другим повезло — за желание земли и воли их не расстреляли, генерал отправил их по тюрьмам и каторгам. Поднявшийся одновременно с этими событиями бунт минёров в финском Свеаборге, спровоцированными членом ЦК эсеров Азефом. Последующая попытка большевиков придать восстанию организованный характер, провалилось, однако, броненосцу “Цесаревич Алексей” пришлось громить цитадель восставших из орудий главного калибра.
Бунт и погром в Кронштадте в 1905 году, более серьёзное восстание 1906 года началось, когда царизм был в расцвете. Его карательные силы в виде гвардейских полков, жандармерии, полиции и охранки действовали как часы. Перед тем, как расстрелять из пушек баррикады революционеров и рабочие кварталы Красной Пресни, во время движения эшелонов с гвардии из Санкт-Петербурга в Москвы, гвардейские офицеры-дворяне, звякая шпорами и отблёскивая золотыми погонами, выходили размять ноги на станциях, и мгновенно, играючи и бравируя убивали любого подозрительно им человека, считая правосудием своё мнение. Мужчина, женщина, подросток, одетый как-то не так, ведущий себя несколько странно мог быть застрелен офицером или гвардейцем прямо из окна вагона. А уж когда гвардия прибыла в восставшие районы Москвы... До этого на дворцовой площади гвардейцы хладнокровно, залп за залпом, из винтовок Мосина, пробивающих с десяти шагов сразу по нескольку тел, расстреляли многотысячную толпу рабочих с жёнами и детьми, идущих с иконами и священниками для подачи прошения царю. Убитые дети лежали перед окнами царского дворца на морозной брусчатке в застывших лужах крови своих матерей...
Нынешнему же Кронштадтскому восстанию 1917 года сигнал подало самопровозглашённое Временное правительство. Но это уже не было восстанием против царя, который отрёкся. Это были уже последствия. Теперь уже некому было, подобно генералу Адлербергу и генералу Самгину, одному из палачей “Кровавого воскресенья”, командовать марширующими по могилами и детским тела войсками. Хотя оба садиста были ещё живы, но большая часть гвардейских офицеров-дворяне была убита немцами в соответствии с планами операций Генерального штаба под руководством генерала Алексеева. Офицерство военного времени, прапорщики, унтер-офицеры не из дворян, были уже не опорой царизма, а наоборот, его могильщиками. Открытое вооружённое восстание полков Питера несколько дней назад начал унтер-офицер Кирпичников, застрелив своего командира, вместо того, чтобы вести роту в очередной раз на осуществление режима военного положения. До этого на Знаменской площади в духе “Кровавого воскресенья” батальон лейб-гвардии Волынского полка открыл залповый огонь по демонстрантам — первая шеренга с колена, вторая стоя, по взмаху шашки своего штабс-капитана. Двумя залпами было убито на месте сорок человек и ранено впятеро большее число. По брусчатке кровь потекла ручьями... После этого, перебив в казармах своих офицеров, батальон прославленного в боях, лейб-гвардейского Волынского полка вышел на Литейный проспект Петрограда, и вместе с толпой дезертиров, уголовников и бастующих рабочих начал погромы в городе с поджога здания суда. Всё это коренным образом отличалось от канонического паркетного восстания гвардии на Сенатской площади в декабре 1925 года. Массовые аресты в общественных организациях и политических партиях, грабежи и погромы магазинов, всеобщая политическая стачка, убийства полицейских на улицах.
Оставались казаки... Но казаки объявили свои земли управляемыми ими самими, за неимением более центральной власти. Теперь их целью было вернуться домой, на Дон, Кубань и Терек, прихватив в России как можно больше добра. Многие казацкие семьи, проводив на фронт на годы большинство своих сыновей, разорялись, становилось бедняками. Они оказывались в одном стане с безземельными приезжими лицами не войскового сословия. Они арендовали земли у станиц, у состоятельных казаков. Платили они немало - по несколько рублей за сотку в год. Иногородние платили ещё и за разрешение на строительство домов и хозяйственных построек на войсковых землях. Платили за право пользования пастбищами, лесами и водой. Иногородняя и казачья беднота батрачила на состоятельных казаков. Деньги и жадность начали раскол казачество. В Петрограде, бурлящем недовольством и саботажем по поставкам по железной дороге хлеба, верные всегда царю 1-й, 4-й, 14-й Донские казачьи полки и даже Гвардейский казачий полк, так всегда охотно стрелявшие, рубившие и поровшие русских, польских, финских рабочих и крестьян, вдруг отказались оставаться верными воинской присяге и подчиняться командующему Петроградским военным округом генерал-лейтенанту Хабалову.
Ещё до того, как старший унтер-офицер Кирпичников поднял бунт в Волынском полку, на Знаменской площади казак из 1-го Донского казачьего полка зарубил шашкой полицейского и обратил в бегство полицейский отряд. Толпой была открыта тюрьма и выпущены уголовные преступники. Начались погромы полицейских участков, Вечером этого дня царь указом распустил Государственную Думу, но депутаты не разъехались, а принялись за еще более энергичную разрушительную деятельность, призывая к резне полицейских и жандармов.
От этих событий Кронштадт отделяло всего несколько километров по льду Финского залива, и трудно было себе представить, чтобы он избежал подобной доли, имея такой не надёжный контингент.
Адмирал Вирен, военный губернатор Кронштадта, как и все генералы старой закалки был славен на флоте своей крутостью. Он спокойно останавливал пролётку, заметив у проходящего молодого военнослужащего непорядок в одежде или поведении, и позволял себе избить его до полусмерти кнутом. Неотапливаемый зимой карцер гауптвахты был другим его любимым наказанием. Вчера матросы потащили старика адмирала по улицам, улюлюкали, плевали ему в лицо. На Якорной площади они избили его до смерти, а ненавистный труп сбросили в овраг. Оно лежало всё ещё там. Председатель “Народного движения” студент Ханок запретил его хоронить.
Русская революция началась из-за большой крови, свершилась с большой кровью, и не принести ещё большую кровь просто не могла.
— Минёры сюда давай! Хватай этих гадов! — сказал выделившийся из толпы здоровенный матрос с браунингом в руке, — ну-ка, кто тут попался?
Не успел Василий выдохнуть, как их окружили десятка полтора угрюмых матросов минной роты. Некоторые из них были вооружены винтовками, некоторые обнажёнными офицерскими шашками или кортиками. Только двое юнг, почти мальчиков, были безоружны. За их спинами горел на столбе мигающий электрический фонарь и пляшущие факелы тропы, ведущей на расправу генерала. Из-за этого, в контражуре, минёры, казалось, стояли как единая непреодолимая чёрная стена. Двое нападавших сильными руками схватили Штрауха за запястья, повыше белых лайковых перчаток, и стали заворачивать и ему за руки спину. Один из них, приставив тускло блеснувшую шашку к груди Василия, ухмыльнулся и проговорил:
— Ну, что, буржуйчик, манто, пальто... Говори, белая кость, признаёшь ты власть Временного правительства Сашки Керенского или нет?
— Васечка! — закричала и рванулась, было, к сыну Маргарита Павловна, но договорить она не успела.
В этот момент кто-то из матросов со всего размаху ударил её по лицу. Маргарита Павловна неловко упала на грязный снег, отчего её юбки сбились к коленям, а меховая шапочка и горжетка отлетели в разные стороны.
— Всё дадут нам панталончики за конфетки, да лимончики... — произнёс рядом пьяный голос из темноты.
Послышались отвратительные смешки и похабные замечания. Матросы явно не собирались останавливаться, и их разнузданные мысли и выражения заходили всё дальше.
Василий дёрнулся было к матери, но острие шашки так вдавилось ему между рёбер, что от боли почернело в глазах. По телу под одеждой потекло что-то липкое и горячее.
— Не надо, Кузьмич, ты же его зарежешь так! — сказал юнга.
Через мутные, пляшущие красно-жёлтые звёздочки перед глазами, он увидел, как Анна бросается к матери, и пытается её поднять на ноги.
Скользят предательски по камню и разъезжаются её сапожки. Вырывающегося Штрауха, согнув почти пополам, бьют кулаками, рукоятями шашек и кортиков по голове, по затылку и по спине.
— Оставьте женщин в покое, хамы! — кричит он зло, потеряв всякий страх, — давай до смерти один на один, кто не трус! Любым оружием!
Но никто на его вызов не отзывается. Распахнув на нём пальто, и обнаружив под ним мундир жандарма, сшитый на заказ в Париже, и так им любимый, они срывают с него и пальто, и мундир.
— Братцы, царского пса нашли! Айда сюда! — кричат матросы радостно, словно это оправдывает избиение женщин и подростка, и любые предстоящие злодеяния, — не уйти сатрапам от народного гнева и суда революции!
Матросы валят офицера на камни мостовой, и начинают скручивать за спиной руки пеньковой верёвкой от рассыпанной поклажи.
— Тащи их, братва, на лёд! Пришвартуем навечно годов! Кончай семейку жандармов-кровопийц! — крикнул матрос с шашкой, ударив Василия рукояткой в висок, — да здравствует революция!
Кровь хлынула ручьём за воротник Василию, он упал. Его ударили несколько раз ногами. Боль уже почти не чувствовалась, только страх и онемение. Руки ему вывернули за спину до хруста и связали.
Под улюлюканье, свист и мерзкие шутки, минёры поволокли уже не стоящего на ногах отчима и его через идущую навстречу толпу в сторону казарм полуэкипажа, к северо-восточной окраине Кронштадта. Потом их заставили уже идти самих. Кто-то, то и дело со смехом приставлял к его горлу офицерский кортик. Ротмистр продолжал что-то хрипеть. Его били со всех сторон. Белая сорочка разорвалась и висела лохмотьями, брюки разъехались по всем швам и чудом ещё держались на окровавленных ногах. Все окна в длинном здании полуэкипажа теперь были ярко освещены, оттуда слышались пьяные крики, звуки гармошки, выстрелы. Всё так же невозмутимо, словно не было и в помине этой Варфоломеевской ночи в Кронштадте, время от времени продолжали бить малиновым звоном часы Андреевского собора. Всё так же ровно сиял огонь Толбухинского маяка.
За мужчинами, толкая в спины, погнали мать и старшую сестру Василия.
Перед тем, как двинуться в этот скорбный путь, может быть последний, Клава, в отличие от исчезнувшего куда-то старика Ильи, протиснулась к Маргарите Павловне. Не обращая внимания на ругань матросов, она попыталась, со слезами на глазах, на лету поймать и поцеловать её руку в некогда белой, а теперь перепачканной перчатке. Немногие уловили в этой сцене явный библейский мотив, и только один пожилой матрос сказал:
— Вот чистая душа барыню на Голгофу провожает...
— Барыня, да что же это? — сказала Клавдия, — да как же?
— Прочь отсель, господская подстилка! — рявкнул на неё матрос с перекошенным от злости лицом.
Он был не из кронштадтских. На его бескозырке блеснула надпись “Севастополь”. Он толкнул Клаву винтовкой на фонарный столб. Она ударилась о него всем телом и неловко упала кулём.
— Прочь, старуха, а то юбку на голову завяжу, да так и пущу всему Кронштадту на потеху! — уже через плечо крикнул матрос.
Со стороны квартала Губернских домов, слышалась интенсивная винтовочная стрельба. Видимо, не все части гарнизона были согласны с эсерами и анархистами, не все подчинились “Народному движению” анархиста Ханока. Иногда вступали в дело пулемёты, и рявкало трёхдюймовое орудие. Грохот выстрелов летал по чёрному небу вместе с птицами, между скользящих по низким облакам прожекторам с вмёрзших в лёд военных кораблей.
Между казармами полуэкипажа и одноэтажным домом коменданта крепости, показались во тьме на другом берегу Финского залива и Маркизовой лужи, смутные, призрачно дрожащие огоньки Ораниенбаума. Там была свобода, недостижимая теперь для несчастных пленников. Оттуда тоже доносились звуки стрельбы. Может быть, оттуда на огни Кронштадта тоже смотрели сейчас несчастные, напрасно думая, что здесь они могли бы спастись.
Тут, на самой окраине крепости, обращённой в сторону Петрограда, было абсолютно безлюдно. Короткая тропинка, петляя между дровяными сараями, перевёрнутыми лодками, занесёнными снегом, подводила толпу прямо к кромке льда залива.
— Минёры Кронштадта и в 1905 году восставали, и в 1906 году восставали, и расстреливали нас, и ссылали нас, а разогнать не могли посметь нас генералы! Потому как некому против немца было бы мины на заливе ставить... Тут знания нужны… А что ж за скотов-то тогда держали нас и гнильём кормили? Я же сам всему свидетель! Ну, вот и швартовка гадам подошла. Давай-ка Сёма, к полынье их тащи! — со злорадством в голосе произнёс один из матросов.
— Где ж полынья? — спросил растерянно матрос с браунингом в руке, крутя головой.
Он дул на стынущие на ветру пальцы. Заметив в десятке метров от береговой линии чёрное окно проруби, он кивнул в ту сторону со словами:
— Вот и полынья, тащите, братцы их к воде!
— Стой, братишка, что ж баб за просто так кончать. Надо, хоть, попользоваться буржуйками-блондиночками! А ну, братва, кинь-ка бушлатик вон, в сарайчик тот на пригорке! — воскликнул тот матрос, что бил до этого на улице Маргариту Павловну по лицу.
— Эх, братки, какая жизнь начинается! — воскликнул матрос с лентой “Севастополь” и запел:

В Москве проживала блондинка,
На Сретенке, в доме шестом,
Была хороша, как картинка,
И нежная очень притом.

Все подхватили за ним нестройно и развязно:

Крутится, вертится шар голубой,
Крутится, вертится над головой,
Крутится, вертится, хочет упасть.
Кавалер барышню хочет украсть!

Схватив Маргариту за руку, оторвав меховую оторочку рукава, он потянул плачущую женщину к себе со словами:
— Я первый! А кто ещё охочий до барского тела? Становись в очередь, Хабалов завтра не придёт!
— Ты последний будешь, как главный сифилитик!
— Ты, что ли, не сифилитик? Не смеши!
Четверо пьяных минёров под скабрезные шуточки поволокли несчастную женщину и её дочь к дощатому сараю посреди дровяных поленниц. Один из матросов шёл впереди, неся факел. Он периодически прикладывался губами к горлышку винной бутылке.
Анну волокли за матерью на верёвке, наброшенной на шею. Она рыдала, хватаясь за душащую петлю, пыталась что-то сказать, какие-то мольбы, может быть слова какой-то молитвы. Шапки и платки с них сорвали. Высыпались заколки от рывков за волосы. С распущенными волосами, в растерзанной одежде, бледные как снег, эти мученицы шли к месту своей гибели.
— Смотри, студентик, на благородную месть угнетённого народа! Сотни лет вы, дворяне и богачи, из нас кровь пили, а теперь наша очередь пришла, анархисты вам спуску не дадут, не надейтесь! — злобно прошипел на ухо Василию минёр с шашкой в руке, — вот и смерть ваша пришла!
Вся процессия подошла к полынье. Чёрная неподвижная вода была зловещим глазом, глядящим в хмурое небо, словно портал в потусторонний мир, полынья манила к себе своей злой силой. У края толстого льда были видны следы от полозьев водовозок. Вода у кромки льда была подёрнута наледью и прикрыта ледяной шугой.
— Мама-а-а! Мамочка родная... Прости меня за всё... — закричал Василий, вернее ему показалось, что он закричал на весь мир.
Адская боль в голове и в груди превратила его крик лишь в хриплый и отчаянный стон. Его крепко держали за руки.
— Что, ротмистр, перестал кричать и хамами называть? Кончился запал? Смерть твоя пришла! Чуешь, золотопогонное отродье? — сказал матрос, наклоняясь над Штраухом.
Он поставил ему на грудь подошву своего стоптанного ботинка. Его брючина-клёш была сплошь забрызгана грязью.
— Сейчас, Федька, погодь-ка! — ответил тот, кого называли Семёном.
Он засунул браунинг в карман, и, взяв из рук другого матроса багор, принялся бить им по корочке льда и шуге, которой была покрыта вода в полынье.
— Скоты! Отпустите женщин, безбожники, креста на вас нет! — наконец внятно проговорил ротмистр, — что они-то вам сделали? Они ни в чём не виноваты!
Вместе со словами изо рта его брызгала кровь. Из-за выбитых передних зубов он теперь шепелявил. Поставленный на колени, он попытался привстать, но был уже настолько слаб, что даже, если бы его никто не держал, у него это не получилось бы.
— Нашему брату на полях ваших и на фабриках ваших с утра до ночи работать за копейки, а вам в золочёных фаэтонах по театрам и опереттам разъезжать, по Парижам и Варшавам, цены на хлеб задирать какие хотите, а нам детишек своих хоронить от болезней, да платить за каждый чих? Вам проституткам своим дома покупать и бриллианты, а нам четыре класса у попов ваших учиться? — спросил, будто у всех Фёдор, — вам любые чины открыты, а нам под пулями в окопах гнить, вам с германцами да французами дружбу водить, а нам без рук и ног милостыню просить? Всё, кончилось терпение народное! Наша теперь страна! Ты, сука жандармская, этих баб своих нашей кровью поил, чтоб они тебя обхаживали! Вот что они — бабы твои сделали, пить кровь тебя вдохновляли!
Фёдор нагнулся, вынул из кармана бушлата большой складной нож, раскрыл лезвие. Разорвав окончательно рубашку на груди ротмистра, матрос сделал на груди несколько надрезов в форме креста.
— Мерзавцы, мы будем отомщены! Завтра из Ораниенбаума придёт пулемётный полк, так он с вас снимет шкуру... — скрипя зубами простонал тот, — мой милостивый Бог, не оставь меня перед лицом смерти...
Он как будто не почувствовал боли от разрезов на груди. Матросов это тоже озадачило. Словно библейский святой, он теперь из-за шока или холода почти не чувствовал боли. Василий увидел, как в грудь Штрауха, со всего размаха, матрос воткнули крюк багра. Крови почти не было. Подтянув багром тело к краю полыньи, его столкнули в воду. Израненное тело офицера, со вздувшимися от пузырей воздуха, остатками одежде, несколько раз перевернулось, но не пошло на дно. Было видно, что он всё ещё пытается задержать дыхание, хватает ртом воздух, будучи почти без сознания, инстинктивно борется за жизнь. Минёр ещё раз в него вонзили багор. В это время в сарае слышались истошные женские крики, плач и мольбы. Громкие голоса и восклицания насильников. Взявшись за багор вдвоём, убийцы притопили вздрагивающее тело, а потом и вовсе затолкали под лёд.
— Живучий, гад! — неровно дыша, сказал человек с багром, — на, юнга, замаринуй, Чуйка, эту сволочь на минут подо льдом, пока не утихнет.
Он передал древко совсем ещё юному матросу. Он ещё раньше вступился за Василия, и всё время держался чуть в стороне от остальных.
Наконец, прекратились истошные женские крики в дровяном сарае. Пляска огня в щелях между досками унялась. Оттуда вынесли два, будто неживых, растерзанных тела. Один из матросов, нервно застёгивая на ходу брюки-клёш, всё время повторял:
— Укусила, сволочь в руку, больно!
Остальные, равнодушно, без слов, одно за другим, бросили тела в полынью. Сначала дочь, потом мать.
— L’argent ne fait pas le bonneur... — чуть слышно прошептала Маргарита Павловна.
В последний раз из её рта в морозный воздух вылетел клубочек белого дыхания.
Плеснула вода. Двое матросов тут же достали папиросы, и принялись закуривать, чиркая гаснущими на ветру спичками.
— Толкай, толкай их, Чуйков, под лёд, освобождай место для студентика! — сказал кто-то.
Матросы подвели Василия к краю полыньи. Ему представился контур его родного дома среди садовых деревьев, похожего на модную летнюю дачу в итальянском стиле. Мелкий гравий дорожки, ряды кустов, как во флорентийском парке Giardino di Boboli. Скульптуры, запах медвяных трав и шиповника, множество белых и розовых цветков вдоль дорожек. Центральная клумба перед главным входом в дом, с фонтаном в виде постамента с греческой амфорой и нимфами вокруг. На амфоре мраморные фрукты: виноград, яблоки, груши, лимоны и ягоды. Ступени, полукругом выводящие к главному входу, в малой гостиной красивая молодая женщина — его мать играет на рояле и поёт романс композитора Глинки:

Между небом и землёй песня раздаётся,
Неисходною струёй громче, громче льётся.
Не видать певца полей, где поёт так громко
Над подруженькой своей жаворонок звонкий...

Василий еле стоял на ногах. Едкие слёзы бессилия, сожаления, ненависти и отчаяния вместе с ветром, будто лезвиями резали глаза. Он уже почти не слышал ничего , помимо стука сердца.
Неожиданно от полуказарм экипажа раздался громкий крик:
— Стойте! Прекратите самосуд немедленно! Именем революции и товарища Ханока!
Матросы застыли в нерешительности. Не то, чтобы офицерская шинель приближающегося мичмана вызывала у них робость. Скорее, им хотелось в обстановке полной анархии создать для себя иллюзорный вид собственной значимости и принадлежности к чему-то большему, чем просто к кучке разнузданных убийц. Молодой мичман с красным бантом, приколотым к груди на уровне верхней пуговицы, чуть ли не под горлом, тяжело дыша, объявил:
— По просьбе Кронштадтского большевистского комитета и депутатов 1-го пулеметного полк из Питера, товарищ Ханок, председатель “Народного движения” распорядился прекратить самосуды, играющие на руку эсерам, октябристам и эсдекам!
— Он же сам на митинге призвал покончить со всеми псами царского режима! — как-то сразу осунувшись, проговорил устало матрос Кузьмич, демонстрируя шашку с запёкшейся кровью.
— Поймите, товарищи, — сдвинув фуражку на затылок с мокрого лба, быстро и напористо проговорил мичман, — вы играете на руку всем российским буржуазным газетам, которые только и ждут, чтобы очернить идеалы демократической республики и революции! В Кронштадте и так уже за несколько часов убито одних только адмиралов, генералов и старших офицеров около пятидесяти человек! В три раза больше ранено. Пятьсот человек арестовано комитетами разных партий и товарищем Ханоком до начала революционного суда. Нам надо, товарищи, срочно готовиться к войне с царско-генеральской контрреволюцией, а не баб в полыньях топить!
— Мы сознательные революционные бойцы! — сказал хмуро матрос Семён, — но этого барчука кончим!
— Я запрещаю тебе, товарищ, нарушать революционную дисциплину! — глухо сказал молодой мичман, и было видно, как у него задрожало веко, а рука легла на кобуру нагана, — вы что, против слова Красной Гвардии?
— Да хрен с ним, развяжите его! — сказал на это Семён, — анархистам с Красной Гвардии ссориться ни к чему. Мы подчиняемся приказу Ханока и ревкомитета!
Другие минёры тоже согласились, хотя и ворча, с мичманом из большевистского комитета. Юнга Чуйков сноровисто развязал Василия. Матрос с броненосца “Севастополь” запел, а остальные подхватили:

Где эта улица, где этот лом,
Где эта барышня, что я влюблён?
Вот эта улица, вот это дом.
Вот эта барышня, что я влюблён!

Они бросили Василия на лёд у самой полыньи. Распевая песню про блондинку, они ушли вслед за мичманом, и скрылись в темноте среди штабелей дров. Стихли выкрики, угрозы буржуям и генералам.
Затёкшие руки не слушались юношу. Он едва мог пошевелиться, и смерть, на этот раз от холода, уже сладкой дрёмой закрывала ему глаза, унимала боль в теле, наполняло сознание сладкими видениями. Он умирал...
Но через некоторое время кто-то вернулся. Это был юнга-минёр Чуйков. Он принёс с собой и накинул на плечи Василия чью-то пахнущую дымом солдатскую шинель. Нахлобучил на голову солдатскую папаху. Он помог подняться, и сказал, что если буржуй хочет выжить, то должен попробовать к утру дойти по льду до Ораниенбаума. Там железнодорожная станция, тепло и кипяток. Он показал ему огни, по которым нужно было ориентироваться в темноте. Неизвестно, почему он спас его. То ли по поручению мичмана, то ли по своей воле, по совести.
Юнга-минёр... Юнга... Чуйков... Чуйков... Кронштадт... Вот откуда Виванов помнил это лицо и голос...

Глава 6. Стрельба в упор и в спину

В технически отсталой и насквозь коррумпированной империи царя Николая II остановились железные дороги, не стало топлива для транспорта, военных заводов и обогрева городов зимой, прекратился сбор налога хлебом и подвоз хлеба для горожан и армии. Царя свергла воюющая армия и его капиталисты, начали приватизацию, террор, но ситуация только усугубилась. Капиталистов снова свергла воюющая армия и за распределение топлива, еды и всего прочего в полностью разгромленной стране взялось правительство Ленина. Расположение всего, то есть социализм вытек из экономических и политических реалий автоматически. Дальше начались вариации, поскольку опыта социалистического государства человечество за 10 000 лет своего существования не имело, а времени экспериментировать не было, поскольку мировые капиталистические короли начкачали Гитлера деньгами и технологиями, создав монстра фашистского социализма и приготовили для нападения на страну советского социализма. Все строители советского социализма родились при царе в эгоистической идеологии работы на себя, для себя и жизни за счёт несчастья других, каким же образом малочисленные коммунисты, к моменту прихода к власти менее сотой части процента населения, собирались заставить подавляющую массу населения превратится в альтруистов, с идеологией работы на других, а не для себя, и жизни других за счёт несчастья собственного? На бешеный террор населения в отношении коммунистов, коммунисты ответили не менее бешеным террором и… победили. Кто же им помог при изначальном соотношении сил 1:10000 не в их пользу? Кто ещё в царской России мог иметь в своём сознании ростки и базис альтруизма — сам погибай, а товарища выручай? Прежде всего, это фронтовые рядовые военнослужащие, младшие офицеры, для которых вопрос общей судьбы в окопе и в атаке — была почти религией. Именно кадровые фронтовые военные совершили обе революции и решили исход гражданской войны в пользу коммунистов. Военные кадры — это примерно 5 процентов населения. Следующий слой — беднейшие крестьяне деревенской общины, живущие издревле коммунистическими принципами общего поля и коллективного труда. Социализм — распределение — это привычный им мир. Это ещё примерно 40 процентов от населения страны. Рабочие далеко не все были приверженцами социализма, склоняясь более к буржуазной модели жизни, привыкнув к ней в развратных городах, но коммунистов рабочие давали ещё примере 5 процентов населения. Сущие крохи числа коммунистов дали интеллигенты и священнослужители, на первый взгляд имеющие в душе божественную сущность альтруизма и природы живородящей как пример для подражания. То есть всего за коммунистов были к началу коллективизации и индустриализации на пороге великой войны всего подвига населения. Только глупец не мог не понимать уже тогда, что капиталистические короли мира вели на бой своего Гитлера не против социализма как такового, а за то, чтобы взять себе все богатства России и сделать его народы своими рабами. Сопротивление коллективизации и индустриализации было бешеным, как снова бешеным был и ответ коммунистов. Ресурсов коммунистам не хватало, и накаченная американскими деньгами и технологиями фашистская Европа на первом этапе войны оказалось сильнее, и дошла до Москвы. Однако, из 50 процентов населения, искренне строивших до войны социализм уже погибло большая часть самых преданных. Именно они шли на тараны, закрывали амбразуры телом, стояли насмерть в окопах, умирали от голода в концлагерях. Погань, шкуры и предатели гораздо чаще возвращались домой, присвоив себе чужие ордена и заслуги. Баланс эгоистов и альтруистов после войны неминуемо должен был качнуться в сторону шкурников. Когда-нибудь и умрёт уже пожилой Сталин, и судьба социализма будет решена, и ничто уже не сможет остановить регресс и медленное разрастание власти многотысячелетнего человеческого скотства эгоистической идеологии работы на себя, для себя и жизни за счёт несчастья других...
Шорох босых ног в горячей пыли, позвякивание упряжи, скрип телеги, шелест крон лесопосадок, завывания пилы, всё это оборвалось треском близкого винтовочного выстрела. От арбуза, зажатого между ладоней красноармейца, во все стороны разлетелись куски и брызги. Справа, среди кустов, откуда теперь с невероятным шумом взлетело множество жаворонков, трясогузок и красавок, повисло прозрачное облачко порохового дыма.
Гецкин присел на корточки, вертя головой, и соображая, что же делать, Надеждин сделал то же самое. Петрюк, всё ещё стоял около велосипедов, хлопая ресницами и стряхивая с гимнастёрки косточки, кусочки мякоти и арбузной корки.
— Коля, быстро пригнись! — сдавленно крикнул Гецкин и с опаской начал приближаться к велосипеду, чтобы взять оружие.
До Петрюка, наконец, дошло, в чём дело. Он прекратил стряхивать со своей гимнастёрки и галифе чёрные семечки, и тоже пригнулся, и сделал он это весьма вовремя потому, что пуля второго выстрела выбила искру из рамы велосипеда.
Надеждин, не решаясь, что-либо предпринять, начал делать Гецкин знак, чтобы тот снял винтовку с велосипеда. Наконец, оглянувшись на Гецкина, на остановившихся от них в пятидесяти шагах колхозников, на дымок выстрелов в зарослях кустарника, он бросился к велосипедам. Прежде, чем он успел это сделать, Петрюк с необычайной проворностью освободил свою винтовку СВТ-40 от узла ремня, удерживающего её на руле, встал наизготовку и крикнул:
— Я вам покажу, гадам, как исподтишка стрелять по Красной Армии!
Он щёлкнул предохранителем, взвёл затвор, как пушинку вскинул и навёл четырёхкилограмовую винтовку в заросли, совместив мушку, целике и место, откуда только что взлетели птицы, и решительно начал нажимать на спусковой крючок.
Самозарядная 7,62-миллиметровая винтовка в течение нескольких секунд исторгла оглушающую серию из десяти хлёстких выстрелов. Мерцая огнём через прорези дульного тормоза, бешено клацая затвором при выбрасывании стреляных гильз, она бились в руках как живое существо. Однако, кажется, она была в хороших руках. В зарослях, куда стрелял Петрюк, посыпалась сбитая пулями листва, ветки, куски коры. Крестьяне, как стояли, все пригнулись или сели на дорогу, прикрывая телами и руками детей.
В ответ никто не стрелял.
— Ух, ты, вот это вещь, не то, что Берданка! — восхищённо оглядывая нагревшуюся винтовку, сказал юноша, принюхиваясь к кислому запаху порохового дыма, похлеще автомата бьёт!
Было похоже, что созерцание полированного приклад, красивого цевья и воронёной стали ствола для него сейчас важнее того, что происходило в кустарнике.
— Что, козлы, съели? — крикнул Гецкин, подскакивая к велосипеду, снимая с него свою винтовку и тоже целясь в заросли, — а ну, выходи сюда, пока я пулемёт не достал!
Он нажал на спусковой крючок, но винтовка молчала — флажок стоял в положении “предохранитель включён”.
— Хватит! — сказал Надеждин, — сходите туда, посмотри, что там. А мы тебя прикроем.
— Дайте-ка, братцы, я ещё разок заросли обстреляю! — Петрюк неторопливо поменял магазин винтовки, и можно было только диву даться, как недавний нытик и рохля вдруг переменился.
— Давай, погоди стрелять, а то на шум как приедет на броневике лейтенант Джавахян, поди, докажи, что ты не виноват, и что вообще здесь было. Посадит под охрану, а разбираться и времени у него не будет. Так и останемся мы среди дезертиров и прочих подозрительных, и никакой девочки не спасём, ты для этого в армию пошёл?
Взяв свою винтовку, Гецкин вытащил из чехла на поясе плоский штык-нож, надел кольцо рукоятки и защёлкнул на кронштейне ствола. Затем он, пригибаясь, медленно двинулся к кустарнику. Надеждин тоже присоединил у винтовке штык, поднялся во весь рост. Показывая селянам ладонью, чтобы они оставались на месте, пошёл вслед за Гецкиным, отклоняясь ближе к яблоням. Прошла томительная минута, и они скрылись в листве. Ещё через какое-то время оттуда послышался возбуждённо-радостный голос Гецкина:
— Здесь нет никого! Обрывок газеты, окурок и две гильзы от винтовки системы Мосина. Те, кто стрелял в нас, ушли уже!
Надеждин опустил ствол СВТ-40 и махнул рукой селянам со словами:
— Идите сюда, товарищи колхозники. Опасность миновала.
Люди встали, подобрали свои инструменты. С некоторой опаской приблизились к красноармейцам, косясь на их необычное оружие, так не похожее на починку и берданку. Лошадь, никем не удерживаемая продвинулась вместе с возом к саду, достигла интересующих её ветвей и дёргала с них жёлтыми зубами недозрелые яблоки.
— Здоровья вам, сынок! — сказала пожилая загорелая женщина в красном платке и сарафане, — что тут такое? Застава?
За её подол держался ручкой маленький голоногий мальчик и с любопытством взирал на мир, бойцов, велосипеды. Остальные казаки тоже покивали головами, здороваясь.
— Кто-то из кустов по нам выстрелил, — ответил Надеждин, закидывая винтовку на ремне через плечо, поднимая с земли свой велосипед, и начиная поправлять на нём поклажу, — какое-то бандиты.
— Да, у нас теперь по плавням, кушерям и рощам много этого брата сидит, — за женщину ответил седой пожилой казак, — вы бы здесь в советской форме не отсвечивали, солдатики, вот бы и не нарывались на пулю. Здорово тут люди в такой форме наследили за двадцать лет. Комиссары...
— А в какой форме тут нужно быть? — мрачно спросил казака подошедший Гецкин, — в немецкой или румынской?
— А ни в какой форме, разве что в казацкой, — подозрительно оглядывая Гецкина ответил мужчина, направляясь к лошади, чтобы снова вывести её на тропу, — сам-то еврейского племени будешь, что ли?
— Что за вопрос?
— Да, сынки, нынче здесь власти никакой нет, немцы в Котельниково и скоро здесь будут, не стоит вам тут в советской форме расхаживать, если жить хотите, — поддержала односельчанина женщина в сарафане, — не обижайтесь, хлопчики!
— Нет, погоди, давай-ка разберёмся, что тут такое нам здесь говоришь! — застыв с винтовкой наперевес, сказал тихо Зуся Гецкин, и в глазах его вспыхнул недобрый огонёк.
Было видно, что побывав под огни и обыскав кустарник, рискуя в любой момент столкнуться с врагом, он переступил черту обычного физического состояния, преодолённый страх перешёл в фазу бесстрашной решимости, и если бы сейчас перед ним оказалась целая толпа недругов, он бы не раздумывая вступил в бой до следующей фазы оценки обстановки. Явно провокационные заявления казака вызвали в нём ярость.
— Погоди, Зуся, — сказал ему Надеждин, поднимая руку перед его грудью как шлагбаум, — товарищи, я смотрю, вы со стороны Даргановки идёте. А мы тут девочку ищем. Машу. На вид лет тринадцать, платье жёлтое, косички. Могла пойти в Даргановку к своей тётке, учительнице Татьяне Павловне. Её вчера у Змеиной балки видели. А ещё девочку Лизу ищем. Одета была в красную юбку, белую рубашку с пионерским галстуком.
— Вы из отряда чекистов, что ли? — спросила его другая женщина.
— Нет, мы из 208-й дальневосточной дивизии.
— Дальневосточной? — казаки переглянулись, — эко занесло вас... А вроде говорили, что все дальневосточники — здоровые такие ребятишки...
— Ну да, вроде как Лизку Подскребалину три дня как потеряли, и Маша, вроде, пропала вчера... — сказал, наконец, казак, поборов упрямство лошади и выведя повозку на тропу.
Среди казаков были две девочки, лет десяти. Они держались. Одна из них, увидев под ногами блестящую винтовочную гильзу, подняла её, стала рассматривать и нюхать, а вторая пыталась ей мешать.
— Фу, Катя, гадость, не трогай отраву! — говорила она тоненьким голоском.
Казаки молча обступили трёх бойцов. Гецкин поднял ствол винтовки с примкнутым штыком на уровень груди, как пограничник на плакате. Маленький мальчик, держась за материнский подол, начал всхлипывать. Мужчина в сильно в некогда синей застиранной рубашке-косоворотке с пилой в руках с интересом разглядывал грозную самозарядную винтовку в руках худощавого юноши восточной внешности. Потом казак положил пилу на воз, достал из кармана табачный кисет. Молча и богато насыпал драгоценный табак-самосад на полоску папиросной бумаги, и принялся сворачивать самокрутку.
— Вы, товарищи, сами кто такие, откуда и куда идёте? — придав голосу строгость, спросил Надеждин, обращаясь сразу ко всем, — беженцев везде встречалось много, а вот рабочих артелей не встречалось.
— Мы из Нижнего-Черни сами будем все, — начала рассказывать женщина в  сарафане, — Текучев, староста из Пимено-Черни, что за председателя колхоза теперь, за наличные деньги просил обработать колхозные бахчи и огороды вдоль реки у Даргановки, убрать сорняк. Капуста и буряк уж больно сорняком тронулись, того гляди весь сахар из буряка уйдёт в траву... Его люди сами отказались работать. Кто в Сталинград подался, кто своими участками занялся. А что нам, деньги не деньги? Скотина наша доена, птица кормлена. Деньги на руки сейчас, ой, как пригодятся! Неизвестно ведь, что дальше будет.
— Надо бы уже начинать хлеб жать, перебив женщину, заговорил мужчина с самокруткой, — сбежавший председатель Матулевич говорил, что хлеб на корню нужно сжечь, чтоб немцам с румынами не достался: и подсолнух сжечь, и гречиху. Даже горчицу, и ту хотел спалить. Михалыч решил, что негоже добро уничтожать — немец немцем, а самим тоже что-то есть надо. Не думает никто, что из Бухареста нам сюда булки с маслом повезут... Мы сидели без работы и ждали, а трудодней никто не ставит. Что мы в конце года получим тогда на еду, если немцы колхоз оставят? Только если своим хозяйством и огородом. А немец придёт, неизвестно, как ещё обернётся всё. Поговаривают, что немец колхозы оставляет, норму сдачи требует не хуже коммунистов. Все запасы выскребет, да если скажешь против, дома пожжёт и постреляет всех. Захватчики одинаковы везде и во все времена. Итальянские солдатики, говорят, получше. И дуча их Муссолинич...
— Муссолини! — хмуро поправил разговорившегося курильщика Надеждин, — он прислал к нам своих убийц. Им там, в солнечной Италии плохо живётся.
Фашистская социалистическая Германия Гитлера и фашистское королевство Италия короля Виктора Эммануила II, хотя любое королевство по определению фашизма как сплочённой группы есть государство фашистское, оказались объединёнными в странный внутренне конфликтный альянс, единственным связующим фактором для которого был антикоммунизм. Различие между итальянскими и немецкими фашистами проявилось в по-разному установленных ими оккупационных режимах, разных способах по противодействию партизанам, гостя главенствующая роль гитлеровцев была бесспорна. Главное, из чего проистекали все различия, было то, что Гитлер был должен Моргану, Рокфеллеру и английскому королю за свой приход к власти, за военные заводы, сырьё и технологии в общей сложности сумму, эквивалентную 5000 тысячам тонн золота, а короля Виктор Эммануил II сам по себе был король Италии, и на Италию столько долгов не повесил. Итальянский монарх следовал воле некоронованных королей мира, но их марионеткой, как Гитлер, буквально не был.   
Отправка итальянским королём своей армии против СССР была замаскирована как бы амбициями министра военного производства генерала Фавагроссы и дуче Италии Бенито Муссолини. Хотя и тот и другой были безусловными слугами короля. Среди простого итальянского народа война была непопулярна, но когда короли и аристократия спрашивали народ, которым они владели о каких-то их желаниях? Год назад, к августу 1941 года для уничтожения единственного в мире государства рабочих и крестьян, для убийства советских людей в СССР прибыл 62-тысячный итальянский экспедиционный корпус. Убийства, изнасилования, грабежи удалось вполне наладить, и теперь корпус был развёрнут в армию Armata Italiana in Russia под командованием генерал-лейтенанта Мессе, бывшего когда-то любимым адъютантом короля.
Взаимоотношения между итальянским и немецким воинскими контингентами складывались крайне непросто — трения начались еще во время переброски итальянских войск на Восток, а уже в ходе непосредственного участия Корпуса в боях вылились в открытые столкновения. Уже год существовал конфликт из-за плохого снабжения немцами итальянских войск. Рационы немецкого пайка вызывали недовольство итальянцев. Им было мало. Плохое питание явилось причиной снижения физических качеств итальянских солдат, и послужило толчком распространению заболеваний тифом, холерой, вшами. Немцы предоставили союзникам только треть обещанного транспорта и производили лишь малую часть выплат денежного содержания итальянцам рейхсмарками. Итальянцев обижало мнение ОКW и лично начальника штаба Вермахта Франца Гальдера, о том, что ввиду низкой боеспособности итальянские дивизий можно использовать только для пассивного флангового прикрытия в тылу. Даже жизнь итальянца гитлеровцы оценивали дешевле, чем немецкого. В случае убийства итальянского солдата местными жителями, полагалось расстрелять 80 заложников, а за убийство немецкого солдата 100 заложников. Однако за убийство румынского солдата убивали всего 10 русских или украинских заложников.
В прошлом году пригнанные на войну королём простые солдаты под Днепропетровск итальянцы были оборваны, плохо обеспечены питанием, крали у населения не только продовольствие, но и одежду. Многие были одеты в красноармейскую форму, которую снимали с убитых или отбирали у пленных. Чтобы купить еду, они продавали на базарах собственное оружие. Процветало дезертирство, переход на сторону партизан, добровольная сдача в плен. На занятых территориях итальянцы назначали старост, создавали при них местные охранные команды из предателей Родины, организовывали особую итальянскую полицию. Их оккупационный режим отличался от немецкого, румынского или венгерского, разве что более низкой исполнительской дисциплиной. Те же репрессии и плановые и карательные зачистки секторов от партизан, запрет на перемещение, комендантский час от заката до рассвета, отправка в концентрационные лагери, организация угона советских граждан в Германию. Осуществление регистрации с составлением списков евреев, коммунистов, иностранцев, преступников. Жалостливый вид и голосистое пение итальянские солдаты сразу же по прибытию в сентябре в Днепропетровскую область совместили с убийствами и изнасилованиями, с грабежами и издевательствами. Безнаказанные убийства итальянцами гражданских и военнопленных на Донбассе и Полтавщине в июле 1942 года приняла характер разнузданного террора и истребления живой силы России. Не имея возможности, в отличие от немцев, использовать инфраструктуру и сельхозоборудование, они варварски уничтожали их в Молдавской ССР, в Днепропетровской, Кировоградской, Ворошиловградской областях, собирали и отправляли в Италию картины, драгоценности, иконы.
— Страшно опять стало жить! Хоть детей бери и за Волгу беги! — сказала снова женщина в красном платке.
Надеждин понимающе кивнул, понял, мол, и повторил вопрос:
— Вы видели в Даргановке Машу? Она могла к учительнице прийти в гости.
Сунув самокрутку в рот, вынув коробок спичек с аэропланом на этикетке, мужчина в косоворотке зажёг спичку, пряча её в кулаке по привычке, поскольку жаркий воздух стоял абсолютно неподвижно, задымил табаком, а затем продолжил свою мысль:
— Вот и думаем, что теперь делать. А места тут всегда нехорошие, вокруг Змеиной балки. В зарослях вдоль Курмояровского Аксая так спрятаться можно, что и не найдёшь. Русло петляет сильно, полно стариц, промоин, оврагов и балок. Тут калмыки и черкесы издревле обычно ворованный скот прятали. А сейчас вокруг полно беглых красноармейцев и заключённых. В Даргановке каждую ночь уже неделю какие-то люди по сараям, амбарам и по огородам шарят. Вооружённые. Всех кабелей постреляли. Что уж тут до девочек? Коров уводят! Тряпками копыта обматывают, на голову мешок с сеном, чтоб не мычала, и всё ищи – свищи. Участковый милиции уже месяц как не появлялся. У нас-то оружия нет стоящего никакого. Только вот вилы, топоры. Как тут с разбоем сладить? Неспокойно теперь вокруг. Кто его знает. Пропадают люди, скот. Неспокойно всё это.
Он повернул обветренное, заросшее седой щетиной лицо в сторону зарослей, откуда недавно по красноармейцам стреляли, и продолжил говорить:
— Тут, вон, какой разбой творится вокруг, не то, что девочку, трактор умыкнут. Змеиная балка тут рядом, а это проклятое место! Говорят, во время Пугачёвского восстания там купцов из Тамани убили с семьями.
— Может, продадите винтовочку? — спросил с независимым видом пожилой казак, — хорошие деньги дадим!
— Шутка? — спросил подошедший Петрюк, успевший набрать пригоршню вполне себе красных яблок,
— Я говорю, девочку, товарищи, не видел кто по дороге, или в Даргановке? — снова спросил Надеждин, вытирая рукавом пот со лба, и было видно, что он начал терять терпение.
— Если вам, хлопчики, хлеба купить, или сала, — продолжил говорить пожилой казак, держа под уздцы лошадь, — самогона можно.
— Винтовка не продаётся, дядя! — зло сказал Гецкин, — хочешь, ложечку серебряную?
— Не-е-е… Ни к чему-у-у...
— Деньги есть, хлопчики? — спросила красноармейцев одна из крестьянок, опираясь на деревянные грабли.
— Товарищи советские колхозницы и колхозники, богодулы из уматного края, — вдруг произнёс с митинговой интонацией Петрюк, что прозвучало в устах девятнадцатилетнего паренька весьма комично, — если не расскажите нам про девочек, то именем Советской власти мы вас задержим здесь и отведём к командиру заградкомендатуры товарищу Джавахяну для разбирательства. А НКВД знаете, как разбирается, и виноват — не виноват, а из-за бумажной волокиты и всяческих несостыковок промаринуют, как корейскую морковку, и бодро и много времени, и, чтобы выйти, сам всё расскажешь, и даже то, чего не было. Так что, говорите, что знаете!
Похлопав рыжими ресницами, Петрюк откусил с хрустом яблоко, а пахнущую порохом винтовку взял подмышку, как завзятый охотник. Крестьянка в красном платке встревожилась, благодушное выражение лица исчезло. Она затараторила:
— Шо ты хлопчик серчаешь-то так? Учительша Танька наша с неделю уже как уехала с семьёй до Абганерово. В колхозе грузовик брала. Грузовик с водителем Мусой, до сих пор и не вернулся. У неё в Абганерово кум живе, вроде, агроном. Я у неё перед этим вечером денег заняла... Вот чужих детей в доме её я не бачила. Тильки её Варька и Сенька были. Так шо, мил человек, не може ваша девочка у неё быти. Ведь нету учительши в Даргановке вже неделю. Зря идёте, служивые...
На вот тоби жменьку тетины...
Она протянула бойцу на ладони непонятно каким образом возникшую пригоршню чёрных ягоды.
Петрюк важно принял ягоды и отправил в рот.
— Сладенькие какие! — сказал он довольно.
— А вот учитель Виванов сказал, что только что вернулся от этой самой учительницы в Пимено-Черни, а по дороге видел Машу. А учительница-то уже неделю как тю-тю... Поэтому мы в Даргановку и двигаемся, — озадаченно произнёс Гецкин, — какой-то дрэк мит фэфэр — дерьмо на палочке! Зачем учитель соврал председателю Михалычу и Андреевне, что гостил у этой Татьяны?
— Ясно всё, идите куда шли, товарищи колхозники, — сказал Надеждин и махнул рукой в сторону Пимено-Черни.
Мужчина, дымящий самокруткой, щурясь от едкого дыма, крякнув напоследок:
— Ну, прощевайте, сынки!
— Бывайте здоровы, Приведёт Бог — ибо свидимся! — вторя ему сказал казак, держащий лошадь, и дёрнул её за поводья, — но-о-о! Пошла мёртвая!
Красноармейцы им не ответили. Колхозники двинулись дальше.
Одна из женщин запела тихонько:

Ой, да пыльна, пыльна эта дорожечка,
Ой, да пылью она закурена,
Пылью закурена…

Другая её поддержала:

Ой, да жалко, жалко эту бабёночку,
Да что дюже она зажурена,
Дюже зажурена...

— Ну, что теперь будем делать, а, Петя? — спросил Зуся, подходя к своему велосипеду и ставя его на колёса, — возвращаемся в Пимено-Черни?
— Нет, одних слов этих колхозников, мало, нужно ещё кого-нибудь расспросить. Ведь учитель Виванюк говорил, что видел девочку очень похожую на Машу у Змеиной балки вчера вечером, но он не говорил, что это точно была Маша. Она не отозвалась на имя. А что у Маши в Даргановке тётка живёт, он просто сообщил, предполагая, что если она шла по направлению к Даргановке, то значит, могла идти к тётке.
— Ой, посмотрите на студента центрального ВУЗа! Эта степь, таки что, вся кишмя кишит двойниками девочки в жёлтом платье! — воскликнул Гецкин, — врал он нам, врал, явно указывая на Машу. Но зачем? Как ни крути, Виванюк ехал вчера на велосипеде от тётки Маши, которой уже неделю как нет в Даргановке, и у Змеиной балки, которую все деревни вокруг считают проклятым местом, встретил девочку — по описанию Машу. Лично мне весь этот гевалт кажется странным. Эх, был бы в Пимено-Черни работающий телефон, можно было бы в два счёта это выяснить. Но тут, в этой глухой провинции...
Гецкин поставил свой щёгольский велосипед ХВЗ В-17 с фарой на тропинку, но класть на него винтовку он уже не стал, повесил её за спину, как есть — с примкнутым штыком. Товарищи последовали его примеру.
— А что мне старшине про патроны израсходованные сказать?
— спросил Петрюк.
— Скажи ему, Коля, правду, как всё дело было, — ответил Надеждин, — мы же на войне, вроде, тут стреляют. Но перед тем, как дальше идти в Даргановку, я бы выяснил, что это за люди, которые только что чуть было не убили тебя из засады. Тут и Змеиная балка рядом, заодно и осмотримся на местности, время позволяет.
— Я не против полазить по зарослям, — ответил Гецкин, однако посмотрел на Надеждина так, как если бы тот сошёл с ума, — ты, москвич, головастый, это у меня только железнодорожный техникум, тем более тебя Березуев назначил старшим. Наверно, ты рассуждаешь правильно.
Красноармейцы сложили велосипеды рядком в траве у бахчи, взяли сумки с едой, фляги с водой, оставив вещмешки, шинели пехотные лопатки, противогазы и каски. Из-за жары было тяжело дышать, от пыли и гари щипало глаза и свершило в носу. Промокшие от пота гимнастёрки прилипали к телу, обмотки, и ботики, покрытые пылью, казались каторжными колодками. Больше всего на свете сейчас юношам хотелось сбросить с себя одежду, добежать до мутной воды Курмояровского Аксая, окунуться в неё, пока иссушающее солнце не испарило, как всегда, почти без остатка, воду недавних ночных ливневых дождей. Однако, желания, всегда преследующие воображение людей, чаще всего так и остаются только желаниями, пока рассудок, центр воли и принятия решения не начнёт их реализовывать. Воля же трёх бойцов РККА сейчас диктовала им следовать другой стезёй, отличной от удовлетворения своих спонтанных желаний и плоского комфорта. Они решили, что пойти навстречу опасности, в заросли, туда, где скрываются вооружённые винтовками люди, чуть не убившие их из засады, более правильно, и более им нужно сейчас, чем наслаждаться отсутствием командиров и возможностью избежать тревог предстоящей немецкой атаки.
Держа винтовки наизготовку, красноармейцы вошли в заросли. В отсутствие пожаров и из-за близости реки, здесь вовсю разрослись кустарники и деревья: смородина, барбарис, шиповник, черёмуха, миндаль, вяз, лесная яблоня, ясень, сосна. Трава всё ещё не добралась до них своей хитрой стратегией убийства конкурентов. Житняк, полевица, кострец, вейник, камфоросма, конопля, овсяница, высыхая, становились трутом, легко сгораемым после очередного разряда молнии в степи между землёй и небом. Возникшие пожары уничтожали и траву, и кустарники, и деревья. Но если деревья и кустарники без крон больше не восстанавливались из своих корней, и могли появиться только после прорастания семян, то травы, лишившись вершков, но сохранив корни, растили из них уже не сдерживаемые конкуренцией больших растений. Пырейник, лён, колосняк, рожь, бузина, ковыль и камыш демонстрировали после опустошительных пожаров праздник жизни и энергии, разрастались вновь с не меньшей интенсивностью, чем раньше. Но вот берёза, липа, клён, дуб пропадали вдоль рек на годы. Таким образом уничтожая своих более сильных врагов, не имея соперников в части потребления питательных веществ и азота из почвы, или использования солнечных лучей, травы захватывала всё новые и новые земли, и укреплялась на старых, создавая и храня степь, как свою неприступную крепость, охраняемую их жертвенностью и небесным огнём. Эта жестокость убийства одной части слепой природы другой части слепой природы, в естественном превращении жертв в убийц и наоборот, могло вызвать ужас у человека, существа разумного и чувствующего. Но кроме человека ничто в мире не могло осознать сути этой технологии вечной борьбы и уничтожения. Лес, вполне похожий на лес долины среднего Дона, чудом избежавший пока степных пожаров, был сухим и солнечным. Однако, уже через десяток метров обзор оказывался полностью перекрыт листьями, стеблями и стволами.
Петрюк, уронив с головы пилотку, в рассеянности надел её зелёной звёздочкой назад.
— Ну, вот это место! — сказал он, останавливаясь около куста степной вишни, — отсюда они стреляли в нас, — вон туда они потом ушли, в сторону Даргановки. Видите, в траве сыроежки раздавленные, а ещё ветки сломаны. Хотя тут от моей стрельбы всё и так сильно поломано.
— Отсюда до тропы метров двадцать, даже слепой попал бы, — со скепсисом в голосе ответил Гецкин, — слишком близко, мы бы их раньше заметили.
— Да нет, смотри куст какой пышный, и шиповник тут ещё тень даёт, — упрямо повторил Петрюк, присев и подняв какой-то клочок бумаги, — отсюда они по нам шмаляли. Вот обрывок газеты местной. Чего-то на ней про сбор урожая написано в Сталинградской области, а на другой стороне международные новости из Ирана, где наши войска тамошнюю столицу Тегеран охраняют вместе с англичанами.
— Брось, это же газета по нужде использована! — воскликнул Надеждин и поправился брезгливо, — фу-у!
— Я же не есть её буду! — удивлённо ответил Петрюк, — подумаешь, охотник в зверином дерьме вполне может поковыряться, чтобы понять, что за зверь прошёл и в каком он состоянии: слаб, боле и голоден, или сыт, здоров, бодр. Вот у медведя-шатуна дерьмо не такое как у лося.
— Хватит про дерьмо, брось газету и смотри, вон окурок папиросы, видно здешние бандиты богато живут! — поморщившись, сказал Гецкин вполголоса, – и гильзы вот...
Надеждин, присев на корточки, уронил пилотку, поспешно её поднял, тоже ошибившись, как Петрюк, надев её звёздочкой назад.
Подняв с земли две гильзы от патрона к винтовке Мосина образца 1891/30 года, он сказал негромко:
— Может, конечно, у них тоже самозарядные винтовки, как у нас, но звук уж больно не похожий был.
Потом он рассмотрел брошенный на траву обрывок газеты и сообщил свой вывод:
— Шрифт как будто из газеты “Красная звезда”. Но это не доказывает, что это не диверсанты-парашютисты. Кто-то из своих балуется. Хотя фашистам в нашу форму переодеться и советскую винтовку взять плёвое дело, чтобы незаметнее можно ходить по нашему тылу. Не в крестах же своих с орлами, да в касках рогатых по деревням шнырять.
только вот военных объектов тут никаких. Бандиты какие-то стреляли.
Гецкин посмотрел сначала на Петрюка, потом на Надеждина, потом по очереди развернул пилотки на их головах как положено — зелёной звёздочкой защитного цвета вперёд.
— Тонкое замечание, господин сыщик! — сказал он со вздохом, — так пилотку носить красивее.
— Спасибо... Если в сторону Даргановки напрямик, то прямо к Змеиной балке они пошли. Значит, там они гнездятся, наши сорок разбойников и Али-Баба, — сказал Пётр Надеждин, поднимаясь на ноги и делая несколько шагов в том направлении.
— Что за баба? — заинтересованно спросил Петрюк и вопросительно уставился на Гецкина, но тот уже двинулся вслед за Надеждиным, — может, пойдём девочку искать, а не бандитов ловить?
— Может быть, бандиты и украли девочку, — ответил ему Гецкин уже шёпотом, — тем более, что гадов неплохо бы проучить.
— Нас в этих дебрях запросто пристрелить могут, и поиски пойдут прахом, — сказал Петрюк, — куда москвич ломится?
Петрюку никто не ответил, и все трое с винтовками со штыками наперевес, молча шли довольно долго вглубь лесополосы, пригибаясь, раздвигая руками упругие стебли орешника и смородины, стараясь не шуметь и не хрустеть сухими ветвями, ориентируясь по следу примятой травы, надломленным сухим веточкам. Кое-где попадалась на глаза земляника, и они обрывали и ели её крохотные, чуть кисловатые ягоды. Мухи, бабочки, шмели, жужжа и сверкая крыльями, сновали вокруг по своим делам. Из-под ног в разные стороны прыгали кузнечики и степные толстуны. Пауки караулили свои бесчисленные блюдца сверкающей паутины, в траве бегали мыши, сновали суслики и вились ужи. Иногда во влажных местах, чудом сохранившихся после ливней, вились чёрные комары-дергунцы. Хотя он и не кусали, но вместе с мухами так настойчиво лезли в нос, глаза и уши, что приходилось иногда останавливаться, чтобы очистить от них лица и отогнать. Неподалёку от красноармейцев шла маленькая, осторожная и хитрая лисица. Среди деревьев беспрерывно пели и перелетали с места на место птицы. Чижи, щеглы и дрозды пели на разные голоса, общаясь и передразнивая друг друга. В этом чудесным образом возникшем зелёном и тенистом оазисе зелёной жизни, тянущемся вдоль реки, среди выжженной солнцем безводной сальской степи, царила толчея и толкотня, словно утром на кухне в перенаселённой коммунальной московской квартире.
Призрачность жизни, её иллюзорность, временность сквозили во всём. Или пожар, или обязательно морозная зимняя стука неминуемо должны были убить на время весь этот лес. И грусть осени заключается всегда не в неприглядном хмуром небе, и отсутствии тепла, а в том страшном вопросе, наполняющем подспудно сознание:
— Вернётся обратно жизнь, вернётся ли Земля на ту часть орбиты вокруг Солнца, что позволяет воде быть жидкой, а растениям преобразовывать свет в жизнь?
Надеждин потихонечку ругался, то и дело, подбирая падающую с головы пилотку, постоянно задевал штыком ветки. В конце концов, он сунул пилотку за поясной ремень, отсоединил и спрятал в ножны плоский штык. Гецкин тоже не показал особой ловкости при передвижении в лесу. Петрюк, увалень среди батальонного строя, в дебрях словно преобразился. Любо дорого было смотреть, как он лавирует среди растений, почти не касаясь, и выставленный вперёд штык на стволе его самозарядной винтовки СВТ-40 ни разу не задел даже паутины.
Через некоторое время, не видимые через листву, в небе послышались звуки приближающихся авиационных моторов. Это был не тот постоянный назойливый шум в небе, что сопровождал их с самого утра: немецкие бомбардировщики, летящие за Дон, или в сторону Сталинграда, или возвращающиеся оттуда, не гул самолёта-разведчика, не свистящий звук винтов бомбардировщиков бомбивших их на дороге утром. Невидимые самолёты быстро приблизились с северо-запада, и вдруг раздались выстрелы пулемётов и автоматических пушек. Очередь за очередью, раз за разом, среди, то нарастающего, то стихающего звука авиамоторов. Коротко и узнаваемо ударил “Максим”.
Смолк.
Взрывов бомб слышно не было. В недолгом налёте участвовали только истребители. Другие звуки себя не проявили. Всё это невидимое действие происходило там, где в нескольких километрах севернее должен был находиться за многократно петляющей рекой Курмояровский Аксай хутор Пимено-Черни. “Максим” был установлен в окопе у пограничников Джавахяна. Видимо, на хутор налетели самолёты-истребители, привлечённые большим скоплением людей и машин, убегающих от европейских войск в восточном направлении.
Красноармейцы остановилось и переглянулись. Надеждин пожал плечами и махнул рукой, показывая, чтобы все продолжили движение. Авианалёт со стрельбой и завываниями самолётов при манёврах продолжался недолго. Гитлеровцы стали удаляться и вскоре шум из моторов стих. Всем стало не по себе.
Неожиданно Петрюк, хотя и шёл позади, углядел что-то среди зарослей кустов справа. Он в два шага догнал Гецкина, и схватил сзади за ремень.
— Вон, Зуська, там, правее, смотри! — прошипел он.
Они замерли, прислушиваясь и приглядываясь. Ослепительное солнце, проникая сквозь листву, создавала невообразимую пестроту картины природы. В тридцати метрах, может меньше, сквозь прорехи листвы, смутно угадывались две неподвижные тёмные человеческие фигуры. Люди, похоже, что вооружённые, стояли вполне свободно, уверенные в своей невидимости. Либо они просто наблюдали за красноармейцами, и ждали, когда те пройдут мимо, либо что-то затевали. Солнце, освещая за ними небольшую прогалину, сыграло с незнакомцами злую шутку, словно в китайском театре теней показывая их во всей красе зрителям, находящимся в тенистых зарослях. Вероятнее всего это были те, что стреляли в красноармейцев на топе, хотя нельзя было исключать и того, что в лесополосе сейчас было множество людей, по тем или иным причинам скрывающихся от глаз посторонних.

Глава 7. Бойня в Пимено-Черни

Юнга-минёр Чуйков! Так его звали! Чуйков... Кронштадт... 1917... Вот откуда Виванов помнил это лицо и голос! Странным образом генерал, чья профессия посылать людей на смерть и увечья, чтобы они убили и искалечили как можно больше других людей, да ещё советский, спас ему жизнь когда-то очень-очень давно, в другой жизни!
— Эй, учитель, слышь, что я тебе толкую про пьесу “Фронт” товарища Корнейчука? Разморило, что ли от жары тебя? — сказал кто-то рядом, и Виванов начал медленно возвращаться в действительность, хотя прошлое тоже никак нельзя назвать иначе.
Медленно перед взором вставала явь петель русла Курмоярского Аксая возле станицы Пимено-Черни и второй день августа 1942 года.
В синем небе сальской степи, то ближе, то дальше, на разной высоте висели, медленно плыли серые точки самолётов. Иногда они вспыхивали, когда солнечный свет отражался от кабин, иногда мерцали плоскостями крыльев. С разных сторон к станице сходились длинные полосы защитных лесопосадок. Кое-где они превращались в густые заросли, рощи, почти лески. Особенно плотно росли деревья и кустарники в том месте, где была река и мост. А вокруг небольшой станицы лежала буро-жёлтая степь. Горбы курганов кое-где нарушали её монотонность, виднелись зелёные полоски кукурузных полей, пятна зарослей подсолнуха и буро-зелёные пятна разнотравий. Словно бисеринки, рисовались тенями многочисленные стога сена. В дрожащем воздухе висели длинные пылевые хвосты и шлейфы, серебряные блюдца миражей. Степь была необычно живой. Везде виднелись чёрные точки, чёрточки, нитки идущих и едущих в разных направлениях людей, лошадей. Везде поднимали пыль стада, машины, тракторы, повозки. Со стороны Котельниково к Пимено-Черни шла военная колонна, грузовики, подводы. Видны были упряжки лошадей, отдельные командиры на конях. Вперемешку с ними шли и ехали машины, повозки с гражданским, даже комбайны и тракторы с возами.
Со стороны станицы Нижние Черни и станции Котельниково поднимался столб чёрного дыма от пожара. Котельниково утром захватили фашисты-гитлеровцы и румыны короля Михая. Теперь уже не туда, а оттуда двигались беглецы. На северо-востоке до неба тоже стоял синий дым. Там снова горела нефть после очередного авианалёта на Сталинград.
У деревянного моста в Пимено-Черни, рядом с толпой и толкучкой импровизированного базара, невдалеке от толпы, собравшейся перед перекрытым пограничниками мостом, в реке плескались мальчишки. Солнце блестело на брызгах и пылало искрами в раскалённом воздухе. Дети смеялись. Река в этот жаркий месяц меженя была бы слабым ручьём, если бы не недавние сильнейшие ночные ливни. Собрав со своих притоков и балок воду, она сейчас подходила к мостикам и огородам. Под деревцами местные женщины, беженки и эвакуированных, жёны советских работников, бухгалтеры, учительницы, секретарши, парикмахерши, студентки стирали одежду. Глядя на казачек, городские также подворачивали подолы платьев, оголяя белые ноги. Постиранное белью и одежда висела повсюду на ветках, и лежало на траве. Долгие дни, недели и даже месяцы скитаний по стране, переживающей страшное время голода, болезней, лишений, смерти близких на фронте и в тылу, пора предательства и малодушия, переменили их внешность до неузнаваемости. Давки на переправах, обмороки и смерти в вагонах-душегубках, жажда, разорванные осколками бомб тела людей, драки за еду на эвакопунктах, расстрелы бандитов у дороги, госпитали, войска, танки, бесконечные колонны грузовиков и подвод. Вместо цветущей, ухоженной внешности последних лет довоенной жизни на мир смотрели постаревшие, исхудавшие женщины: потрескавшиеся пепельные губы, покрасневшие от солнца и пыли веки, полосы грязных разводов на длинных шеях, слипшиеся, сбившиеся причёски, кое-как закреплённые заколками, разошедшиеся нитки одежды, потерянные пуговицы, сбитые каблуки...
Однако были и такие, что стали бы прихорашиваться и в последние минуту жизни. Промокнув платочками пылевые сгустки у рта, они подкрашивали губы помадой, подводили брови, использовали контурные карандаши и тушь. Фасонные соломенные и батистовые шляпки, панамы, они носили чуть набок, элегантные, хотя и полинявшие платьица и жакеты содержались в порядке, элегантные сумочки не убирали в тюки и чемоданы. Казалось, что вот-вот, и по взмаху волшебной палочки доброй волшебницы из фильма “Золушка”, вернётся прошлая яркая жизнь с каруселями, оркестрами, клоунами, фруктовым мороженым и шампанским “Абрау-Дюрсо”, разноцветными воздушными шарами, холодной водой с пузырьками и сиропом, внимательные и милые мужчины. Их дети пойдут снова в школу, и будут стоять на пионерских линейках, гордые за успехи в учёбе и спорте, а не очередях за кипятком и брюквой на эвакопунктах. Страдать дети будут от неразделённой любви, а не от тифа. И мужчины... Мужчины буду с ними, и будут живы!
Виванов снова выхватил взглядом из толпы на другом берегу стройную молодую женщину-харьковчанку в шёлковом платье в горошек и красивой соломенной шляпке, и её дочку лет десяти, в белой панаме. Девочке было на вид лет десять: кудрявые золотые волосами, короткий голубой сарафан и белая панама. Муж красавицы протискивался сейчас мимо пограничного поста на эту сторону реки.
— Владимирыч, ты что? — спросил, дыша Виванову в ухо луково-самогонным духом, Прохор, — садись к нам, посиди.
Колхозный тракторист Прохор Коваленко, коренастый и плечистый, в матерчатой фуражке и в майке, смотрел на него не моргая.
Старшина НКВД с газетой "Сталинградская правда" в руках тоже смотрел в упор на учителя уже несколько минут. Виванов, не задумываясь, сел на лавку. Некоторое время сидел неподвижно, опираясь локтями о стол, обхватив руками голову, бормоча:
— Сон, сон... Галлюцинации нации... Это всё мне снится...
— Так как ты, товарищ учитель, оцениваешь пьесу товарища Корнейчука “Фронт”? — спросил в очередной раз старшина и, наконец, окончательно вывел Виванова из оцепенения.
Виванов поднял гудящую, как колокол голову: в Курмоярском Аксае всё так же плескались мальчишки, брызгая водой, женщины стирали, за мостом шумела толпа, ржали кони, мычали коровы, в ослепительно-синем небе кругами летал германский самолёт-разведчик. Он оглянулся в ту сторону, куда в сопровождении Михалыча и матери пропавшей Машеньки ушли трое красноармейцев Надеждин, Петрюк и Гецкин, получив от командира заградотряда лейтенанта Давахяна велосипеды из числа конфиската.
— Привиделось что-то? — спросила участливо девушка стенографистка с комсомольским значком на груди.
Зачерпнув ковшиком воды из ведра, стоящего под столом, Виванов сделал несколько глотков, и ответил уже спокойно:
— Чего-то мне почудилось в дрёме тут от жары. Будто в Сталинграде на сельхозвыставке ситро ”Дюшес” пью за бесплатно... И вроде как деваха там была ваша, как её...
— Ха-ха!
— Роза, ты не отвлекайся, у нас до сих пор путаница со списками задержанных и номерами изъятого оружия, не глазей по сторонам! — сказал девушке сержант, Скрябин, бывший охранник лагеря в Чекмен-Ногинске, — женихов тут, конечно полно, но им недосуг свататься.
Он всё ещё держал на весу газету, пахнущую свежей типографской краской,
— Жалко так, что она из органа НКВД, а я хотел посвататься! — сказал, растянув рот до ушей в улыбке Прохор.
— Наверное, своевременная пьеса, раз она в это тревожное время появилась в печати! — вполне в духе мышления собравшихся за столом людей сказал Виванов, использовав один из множества штампованных оборотов официальной речи.
Он стал в задумчивости перебирать наваленные на столе вещи, изъятые, или поднесённые в качестве подарков. Ему нравились ворох советских дензнаков, бронзовый бюстик Ленина, чернильница в виде паровоза ИС-20, серебряная ладанка, роскошная, переливающаяся на солнце всеми цветами радуги хрустальная ваза. Красно-сине-зелёные блики вазы играли на её боках, свет лился с прихотливо отточенных граней. Загаженный овцами, лошадьми и курами, заплеванный и заваленный объедками двор вокруг крыльца магазина “Хлеб” пестрел от этого множеством сказочных, солнечных зайчиков. Щурясь на играющий светом хрусталь, лейтенант покачал головой:
— Эй, хорошая вещь, мечта прошлой жизни!
К столу командира заградотряда, наконец, подошёл муж красавицы-харьковчанки и его нескладный друг.
— Меня зовут Николай Адамович, я инженер мостотреста, мы эвакуированные из Харькова. Я хочу записаться в отряд ополчения, про который объявили через громкоговоритель! — сказал он взволнованно, — немцы, судя по всему, в нескольких километрах отсюда и приближаются для атаки! Мы на дороге видели пыль от их колонны. Если они атакуют станицу, то погибнут или попадут в фашистскую неволю множество беженцев, а еврейские семьи ждёт страшная участь, как в Минске и Киеве!
— И я хочу стать ополченцем! — в тон ему ответил его товарищ, — я главный конструктор треста, зовут Иван Блюмин. Хочу драться с врагом!
— Драться с врагом! — передразнивая высокопарный тон интеллигентов, ответил сержант, — думаете, Красная Армия без вас не справиться? Стрелять, хоть из мосинской винтовки, или из нагана, умеете? Бутылку КС метров, хотя бы на двадцать метнёте?
— Немного, — произнёс растерянно высокий, нескладный, близоруко щурясь, Блюмин, и виновато улыбнулся, — в тире, в ДОСААФ стреляли из малокалиберной винтовки ТОЗ-8 неплохо, из мосинки тоже приходилось. Учебные гранаты кидали на соревнованиях по ГТО метров на тридцать. Мы же комсомольцы!
— Почему до сих пор не в армии, комсомольцы? Строителей обычно призывают в первую очередь! Вы что, особенные? — медленно спросил Джавахян, — бронь у вас? Документы предъявите! О немцах в нескольких километрах мы слышим с начала войны, и панику сеют беспрерывно на этой почве.
— Да, бронь у нас есть на этот год, вот документы, — ответил Николай, протягивая лейтенанту своё эвакуационное предписание на группу работников “Харьковдормоста”, — у нас здесь семьи дети, они должны иметь возможность уйти в Сталинград, не остаться на оккупированной фашистами территории.
На волосатом плече Джавахяна ползала муха. Он, морщась, сгонял её ладонью, пока читал бумаги харьковчанина, а муха всё время садилась и садилась на одно и то же место.
— Зачем же вы жену молодую свою бросаете? Та женщина в соломенной шляпке и в платье в горошек, ведь, ваша жена? — обращаясь к Адамовичу, холодея от вдруг открывающейся возможности важного для себя деяния, спросил Виванов, стараясь придать голосу заинтересованность, — в ополчении ведь могут убить.
— Не убьют, — сжав губы, произнёс Иван, — я везучий! А Наташка у меня тоже везучая советская женщина.
— Наташа! — прошептал Виванов, и облизнул губы, — так, значит, её зовут! Ту девочку во время октябрьских боёв 1917 года в Москве тоже звали Наташа!
— Да, ваза хороша! — сказал тракторист Прошка невпопад, с умилением погладив прозрачные хрустальные бока, — чистое стекло, как слеза ребенка или хорошего самогона. Но слеза слаще, и хмелит иногда сильнее!
Виванов при этих словах чуть заметно вздрогнул, словно они отобразили его потаённые мысли. Он вытер рукавом слезящиеся от пыли глаза, и сказал:
— Товарищ лейтенант, у нас в станице у одной женщины, вчера девочка пропала. Маша. Носилась, вроде, туда-сюда по всей станице и его окрестностям, и пропала.
Виванов встал со скамьи и, обойдя пышущую огнём жаровню с мясом на шомполах, заглянул в окно магазинчика через неплотно задёрнутую занавеску.
В полутьме виднелся край матраса, уложенного прямо на пол, скомканное ситцевое покрывало, а на матрасе, вроде кто-то лежал, замотанный в большой белый платок. Похоже, это была вторая девушка, что ехала с бойцами, которую учитель видел с чердака дома Марьи Ивановны. После истории ссоры с лейтенантом, она, по-видимому, страдала от горя или просто спала. Может быть, это было и не её тело, Но тогда чьё? Может, это вообще было не тело человека, а просто куль тряпья. Стоящий на подоконнике здоровенный цветочный горшок с тощими хлыстами какого-то комнатного растения не давал, как следует разглядеть лежащую фигуру. В углу магазина, на ящике за прилавком стояла рация РБ, и красный от жары боец монотонно бубнил что-то в микрофон, прижимая к щекам наушники.
— Да, генерал-лейтенант об этом мне сказал, — ответил Джавахян,— вон те трое солдат с вашим председателем колхоза её ищут. Сколько ей лет?
— Двенадцать годков, — добавил Виванов, — не знаю, кому понадобилась такая кроха, на что она годна... А Михалыч не председатель, а так, наш самоназначенный активист!
— Кому надо, тот везде дырочку найдёт! — сказал дурашливо Прохор и осекся, наткнувшись на расширяющиеся от ужаса глаза стенографистки Розы, — шутка!
Неожиданно Джавахян вскочил и пнул босой ногой тракториста в бок, отчего Прохор повалился через лавку на землю.
— Так это ты, сука, тут детей воруешь? Расстреляю без суда тебя, сволочь! — зло крикнул лейтенант.
— Нет, нет! Я же просто так сказал! — в ужасе закричал Прохор, махая ладонями оит себя и ошалело тараща глаза, — неужто мне взрослых баб не хватает? Вон их по дорогам пруд пруди! За банку тушёнки бабы готовы подмётки лизать!
Виванов с нескрываемым любопытством наблюдал за странной реакцией лейтенанта НКВД на, незначительное замечание сельского дурачка. Даже человек, завёрнутый в платок в тени магазина перестал его занимать. Джавахян метнулся по двору, явно ища, на ком бы ещё сорвать злость. Наверное, в его жизни был какой-то эпизод, связанный с насилием над детьми, так травмирующий психику, именно поэтому сейчас, вполне в невинной обстановке, он потерял контроль над своими эмоциями. Для офицера НКВД, имеющего большой опыт и отменную подготовку, не один месяц находившегося у переднего края, в хаосе прифронтовой полосы, это было весьма странным. Хотя, можно ли назвать невинной обстановку когда в нескольких километрах двигаются вражеские войска, состоящие из бывалых убийц, вооружённых с ног до головы, даже в плен не берущие воинов НКВД, особенно командиров, да ещё и коммунистов. Может быть, через час придётся вступить в последний неравный бой, как множество героев, прославленных советскими газетами за последний год...
Караульный, стоящий рядом с задержанными у штабеля пустых ящиков и дровяной поленницы, осторожно зашёл за угол дома, чтобы не быть на виду у своего рассерженного начальника. Сержант, сопровождавший Адамовича и Блюмина, до этого сидящий в тени под масксетью, тоже не стал искушать судьбу и поспешно вернулся к рогаткам заграждения у моста. Сержант взял газету и сделал вид, что заинтересованное её читает. Видимо, им было известно, что в такие моменты под горячую руку лейтенанта попадаться не стоит.
Джавахян вернулся к Прохору, и хотел было вытащить его из-под стола. Незадачливый остряк, улучив момент, по-собачьи добрался до другого конца стола, вскочил на ноги сам, и со всего духа побежал в сторону реки мимо грузовиков и броневика.
— Растлитель, прямо тайный! — проворчал Джавахян, и как-то сразу обмяк.
Сев за стол, он исподлобья посмотрел на Виванова, и неожиданно тихо сказал:
— Никогда маленькой девочки или просто женщины не обижу! Женщина — это мать, сестра и дочь, это — святое! Я дуру Зойку люблю, а она меня нет, она Тенгиза любит!
Наставшее неловкое молчание прервал здоровенный боец в одних галифе, появившийся из-за дома. Он, приседая и кряхтя, как кавалерист, наносил удары в воздухе большим кухонным ножом вокруг чего-то белого, стремительно мелькающего между его ног. Не сразу можно было опознать обезглавленное куриное тельце, слепо бегущее в последние секунды своей жизни. Курица с отрубленной головой стремительно носилась кругами, натыкаясь на ноги людей, на стену, на ножки стола, брызгая фонтаном ярко-красной крови.
— Да брось ты её, сейчас она сама угомонится! — сказала Роза.
— Эх, выпустил, бляха муха! — виноватым голосом оправдывался боец, — ужас какая живучесть. Человеку пузо штыком, или пулей прошьют, и всё, считай, каюк. А эта птица без головы ещё носится, крыльями бьёт!
— Капитан, пустил бы ты людей горемычных через мост. Немец ведь наскочит, такое тут будет... — сказал Виванов, кивая головой в сторону моста.
— Слушай, учитель, не лезь не в своё дело, — ответил Джавахян, и вообще, ходишь тут, в окна нос засовываешь! Что за дела? Знаешь, иди отсюда к своему другу Прошке. Не нравитесь вы мне оба, что-то гнилое в вас, в станичниках.
— Хорошо, как скажете, товарищ! — сделав печальное лицо, напряжённое, но невиновное, словно три маски сразу, и очень тихо добавил, — никакой я не станичник тебе, обезьяна...
Виванов поднялся и, медленно повернувшись, пошёл в сторону бахчей и садов на западной окраине хутора, сказав напоследок:
— Я искренне всегда готов помочь Советской власти, если что!
Ему было только на руку, что в такой критический момент, его освободили от необходимости проводить опознание людей, задерживаемых заградкомендатурой на предмет принадлежности к местному населению. Он должен был, зная неплохо весь Котельнический район, если не опознавал человека в лицо, задать простые вопросы на предмет нюансов местности, или имён тех, или иных начальников района или предприятий, чтобы по ответам определить — местный человек или нет. Говор, внешний вид жителей Котельнического района тоже был специфическим, казацко-калмыцким, и сразу бросался в глаза внимательному человеку, давно живущему здесь.
— Правильно, товарищ лейтенант! Скрябин? — все эти станичники скрытые враги! — зло уставившись в спину Виванова, поддержал начальника сержант, — пусть идут в батальон перед леском окопы копать.
— Чего уставились? — спросил Джавахян, буравя глазами Адамовича и Блюмина, — идите к сержанту, он даст вам винтовки и патроны, скажет, что дальше.
Лейтенант собрался теперь намотать портянки и натянуть сапоги. Вдруг, боец, упустивший безголовую курицу, дождавшийся, наконец, когда она ударилась о ножку скамьи и упала без движения, поднял ладонь ко лбу, как солнцезащитный козырёк и, глядя в сторону дымов у Котельниково, сказал:
— Ох, ты! Самолёты, кажись, опять. Сюда, что ли?
— Во-о-оздух! Воздух! — крикнул кто-то из арестованных, различив, видимо, знакомый уже ему характерный звук немецких авиационных моторов.
— Рота, в укрытие! — скомандовал сержант строю добровольцев.
— Во-о-о-здух! — истошно закричал кто-то из толпы перед мостом, и несколько рук показали пальцами на запад.
Туда в одно мгновение устремились взгляды тысячи глаз пёстрой толпы беженца и эвакуированных, скопившихся у моста и на дороге к Курмоярскому Аксаю, на берегу и в рощах вдоль берега. Женщины все одновременно прекратили стирать. Мальчишки вылезли из воды и похватали свою одежду. Калмыки, бросив торговаться, повскакивали в сёдла и стали пробираться на дорогу через кустарник.
Адамович и Блюмин быстро пошли к строю ополченцев, в последний раз бросив взгляд на другую сторону реки, где остались их жёны и дети, семейство Раневской, Матвеева с дочерью. Около сотни человек, мужчин разных возрастов и роста, а разной одежде и головных уборах, в основном в кепках, стоявшие до этого повзводно четырьмя неровными шеренгами, по команде сержанта НКВД, повернулись к реке и трусцой устремились к ней, чтобы укрыться в листве деревьев. Половина из них была в отряде добровольно, половина мобилизована из числа дезертиров или укрывающихся, вполне возможно, от призыва в армию. Стоять в строю ополчения или сидеть под арестом, ожидая отправки в тыл, суда или принудительных работ без суда — выбор был невелик. Часть задержанных выбрала возможность выйти из-под ареста, да ещё с оружием в руках, да ещё не под дулом винтовки, а под присмотром всего нескольких бойцов НКВД на роту, несущих за них ответственность. Под шумок можно было легко бежать, да ещё и отбиться, если что. Правда, застрелить свои же могли на месте... Но выбор был очевиден в пользу ополчения.
Мощный, быстро нарастающий гул заглушил сначала треньканье медведки за магазином, потом плеск реки, голоса людей, и материализовался, в конце концов, в виде разрисованного крестами, цветными линиями, цифрами и какими-то символами, блестящего, отполированного до блеска, немецкого истребителя Messerschmitt Bf.109G-2. Блестя солнцем на стёклах герметичных кабин и лакированных плоскостях, истребитель шёл вдоль реки прямо на толпу людей у моста. Столько сил, умения, таланта, трудолюбия потратили американские технологи и финансисты, немецкие инженеры и рабочие на создание этой летающей машины смерти, даже окраска самолёта была верхом технического совершенства и организационной мысли. Если бы какому-нибудь художнику итальянского Возрождения, вместо того, чтобы потратить два года на создание фрески или мраморной скульптуры пришлось бы заниматься этим, он, наверное, так же талантливо выполнил окрасу истребителя. По крайней мере, совокупное время и талант сюда был направлен множеством людей не меньший. Только вот целью была не красота и гармония, а убийство и разрушение наилучшим способом. Преуспевшие в этом люди, где-то далеко, в баварском Регенсбурге, саксонском Лейпциге или австрийском Винер-Нойштадте, за тысячи километров от Пимено-Черни получали за это оплату, растили детей, пели на праздниках, ели, спали, гордились профессионализмом. У истребителей Люфтваффе было множество разных типов камуфляжа, изобретённых и реализованных даже на уровне эскадр и групп. Они располагали большой свободой компоновки камуфляжа после введения летом позапрошлого года правил докамуфлирования на месте боевого применения истребителей. Боковые поверхности окрашивались по-рыбьи, так, что верхний травянисто-зелёный камуфляж цвета RLM 71 плавно переходил в нижний RLM 65 небесно-голубой. Подлетающий к мосту гитлеровский истребитель был ещё разрисован на тёмной части червячками цвета RLM 79 по схеме “Ambush”. Он имел толстую красную полосу на хвосте за чёрно-белым балочным крестом и белым тактическим номером 12 за кабиной и задней кромкой крыла. На капоте около винта виднелась большая эмблема в виде жёлтой осы с длинным жалом в белом ромбе. Под две белых полосы было и на крыльях.
— Все в укрытие! — закричал Джавахян, схватил сапоги под мышку, и, чуть не сбив с ног, вылезающего из-за стола сержанта, побежал к пулемётному окопчику.
Сержант, оттолкнув бойца с тушкой курицы в руках, крикнул:
— Иван, чего стоишь? Гришку быстро в броневик к пулемёту! Может, завалим фрица!
Иван кинулся в магазинчик. Выпустив на улицу водителя бронемашины, он уже после этого столкнулся в дверях с радистом. Матюгнулся, бросил нож и курицу на крыльцо, толкнул радиста обратно в проём двери:
— Давай назад, твоё дело связь с полком!
Скрябин двинулся вслед за лейтенантом и, прыгнув к нему в окопчик пулемёта, уже надрывая голос, сквозь гул, прокричал часовому находящемуся рядом с задержанными у ящиков:
— И ты тоже там не отсвечивай! Скройся с глаз!
Джавахян начал, сопя, натягивать сапоги.
— Это, наверное, самолёт по душу батальона, что там за леском окапывается, прилетел! — сказал Скрябин сквозь прорезь пулемётного щитка “Максима” посмотрел на мост, — был бы зенитный станок у нас, можно было бы вести огонь, а так, всё равно, что с ведром за птицей гоняться. Его “Рама” подвела к нам, видимо, из-за скопления народа, заметная цель появилась. Однако, они, обычно, парами летают, а этот один! Но, может, и просто мимо пройдёт, что ему тут интересного?
Истребитель тем временем нырнул вниз, на высоту всего сотни, полторы сотни метров, качнул полосатыми крыльями и начал делать разворот над лесопосадками. Всем стало понятно, что он просто так не минует Пимено-Черни. Со стороны Котельниково, показался второй такой же Messerschmitt Bf.109G-2. От этого истребителя отделился и медленно упал куда-то в степь, вращаясь в воздухе, пустой сбрасываемый 300-литровый бак из-под горючего.
— Чего они не летят стрелять по батальону за лесом, зачем ему беженцы? — спросил сам себя Джавахян, всматриваясь в эволюции самолёта.
Гитлеровский самолёт закончил разворот и стремительно прошёл над горящими с утра на пригорке тракторами на Пимено-Черни. Когда до моста оставалось метров двести, трёхтонная машина смерти чуть заметно клюнула носом, так, что ось корпуса оказалась нацеленной в толпу, и тут же перед крыльями и винтом возникли пульсирующие белые вспышки. Разрывные снаряды авиационной 20-миллиметровой пушки, разрывные и трассирующие пули двух 7,92-миллиметровых пулемётов, врезались в беззащитных людей, в лошадей, коров, повозки и скарб, как коса в высокую траву. Даже через рёв двигателя и оглушительный треск выстрелов, сталь слышно, как страшно закричала, завопила толпа людей, словно единое раненое и испуганное живое существо.
Несколько секунд, заглушая звук двенадцатицилиндрового двигателя “Даймлер-Бенц” мощностью полторы тысячи лошадиных сил, работающем на отличном высокооктановом горючем с американскими присадками, слышался только оглушительный грохот выстрелов автоматической пушки и пулемётов, треск разрываемого дерева, цоканье металла и глухие удары, словно трамбовками уплотняли землю. Было видно, как снаряды и пули врезались в толпу, сбившуюся вдоль дороги к мосту, словно ударил ураган, опрокидывая всё на своём пути. Метровые фонтаны пыли, искр, ослепительных вспышек маленьких взрывов, земли, травы, тряпок и щепок, взлетели там, где пули и снаряды не попали непосредственно в людей и животных. Осколки металла, стекла щепки из настила, от кузовов машин и телег, явили собой картечь, наносящую раны не хуже, чем осколки непосредственно снарядов и пуль. В тех местах, где попадания пришлись в живую человеческую плоть и в животных, взметнулись брызги крови, кляксы кожи и мозгов, части тел. Полетел пух перин и живой птицы, черепки посуды, зерно, молоко, вода, пыль, дымок загоревшихся тряпок. Всё это произошло в мгновение ока. В облаке дыма и пыли почти пятьдесят человек было убито сразу на месте, втрое большее число покалечено. Истребитель гитлеровского аса, унтер-офицера Рихарда Мюнца из JG3 “Удет” флота Рихтгофена за пять секунд мастерски выпустил тридцать разрывных снарядов М-geschoss с гексогеном и алюминиевой пудрой, и двести разрывных пуль по огромной мишени. Толпа стояла крестом; в одном направлении от спуска к реке до места пропускного пункта НКВД на мосту, образуя, как бы, одну балку креста, а другую балку креста образовывала масса людей, расположившихся на берегу.
Это был, хорошо читаемый вверху, огромный живой крест, обращённый в небо. Такой же двухбалочный крест был на крыльях боевого самолёта. Первый раз убил людей этот унтер-офицер у Дюнкерка два года назад, когда, спикировал на баржу с английскими солдатами, на палубе стоящих плечом к плечу, как в час-пик в лондонской подземке. Тогда он ограничился одной очередью из четырёх пулеметов своего Ме Bf. 109Е-4, поскольку шёл бой со “Спитфайрами” королевских ВВС, и боеприпасы нужно было беречь. Тогда он убил двадцать пять британских солдат, а потом сбил английский самолёт, едва не погибнув. Потом была Польша, Югославия и Греция, бесконечное небо России. К моменту расстрела мирных людей на Курмоярском Аксае, этот унтер-офицер Мюнц уже убил в общей сложности пять тысяч человек в пропорции, примерно, 100 убитых гражданских на одного убитого военного. Сумасшедший член английской королевской семьи, известный миру под кличкой Джек-потрошитель, как серийный убийца проституток был дилетантом по части убийств по сравнению с этим двадцатилетним массовым убийцей простых людей. Унтер-офицера растила и лелеяла немецкая женщина в Силезии, в семье пастора, в него вкладывали знания педантичные учители, даже греческий язык и философию, закаляли в играх и потасовках товарищи, муштровало военное училище в Вердере, недалеко от Берлина. Аскет, спортсмен: лыжи, плавание, не пил алкоголь, не курил, признался в любви только одной девушке — Анне...
Всё для того, чтобы он здесь и сейчас мастерски и хладнокровно убивал ни в чём неповинных людей, женщин и детей, стариков и калек. Всё ли правильно понимаем мы о себе самих, о том, кто такие есть люди? Он, как католик, веровал в распятого Иисуса Христа, и ещё боготворил германского бога Одина, самого себя распявшего на мировом дереве Иггдрасиль. Убивая, он испытывал упоение властью и восторгом выполнения своего предназначения в жизни. Может быть музыка марша лётчиков “Was wollen wir trinken” звучала сейчас в его ушах, может быть главная тема струнного квартета С-dur opus N 3. II Poco Adagio Cantabile австрийца Йозефа Гайдна, являющую собой теперь устрашающую тему гимна третьего Рейха “Deutschland, Deutschland uber alles!”
Самолёт пролетел над мостом и уже начал медленно, неотвратимо закладывать вираж над крышами домов, чтобы развернуться для нового захода вдоль другой балки креста, и только тогда опали страшные фонтаны пыли и брызг. Повалившись друг на друга кучей люди, поползли, побежали в разные стороны, поскальзываясь в крови и внутренностях, в большом количестве вдруг оказавшейся вокруг на земле и досках. Наступая на убитых, раненых, спотыкаясь об упавших, неподвижных и шевелящихся, слепо толкая друг друга, невзирая на то, кто перед ними, ребёнок, старуха или женщина, завыла, закричала как единое раненое существо. Заревели десятки коров от страха и боли, заржали лошади, загоняли козы и овцы, зашлись бешеным лаем собаки. В такие мгновения личность человеческая замирает, исчезает, только звериная сущность выживания существует вне разумного, только инстинктивное. Немногие могут сохранять в такие моменты человеческий рассудок и действовать здраво.
В этот момент второй Messerschmitt Bf.109G-2, управляемый другим унтер-офицером, быстро снизился до высоты бреющего полёта, и с дистанции в триста метров, оптимальной для прицеливания, открыл огонь вдоль берега. Здесь, по брюхо в воде, изнывая от жары, стояли десятки коров, овцы, лошади. Пятисекундная очередь — коса смерти в руках гитлеровца прошла поперёк моста, ударила по животным, по женщинам и детям, что стояли, открыв рты и глаза от ужаса, с мокрыми от стирки вещами в руках, вдоль берега. У воды было меньше пыли, и было лучше видно, как падали крестьянки, в тяжёлых юбках, и горожанки, в кофточках и пиджачках с рюшами и воланами, как летели во все стороны клочки шёлка, жоржета, всех цветов радуги, вперемешку с клочьями травы и сгустками разорванной плоти, буро-красной, как заросли ракитника на берегу. Смолкла ужасная трещотка выстрелов и разрывов, рёв моторов и винтов чуть удалился, и стали слышны крики, стоны, вопли, мольбы сотен голосов. Они выкрикивали имена, звали, проклинали, молили, пронзительно кричали грудные дети. Ревели коровы, ржали лошади, блеяли овцы, бестолково носясь повсюду. Хаос, смерть, безумие...
— Они стреляют в беженцев! — закричал Прохор, размахивая руками, — там нет военных, они стреляют в женщин и стариков... Отгоните их! У вас броневик и пулемёт! Сбейте их, гадов!
Подбежав к окопу, он встал над Джавахяном и Скрябиным, тыча обоими указательными пальцами в мост.
Джавахян и Скрябин в страшном шуме не слышали его. Неподвижные, остолбеневшие они смотрели, как всего в полусотне шагов от них женщины с детьми на руках, мужчины с раненными в обнимку, старики, поддерживающие друг друга, калмыки, евреи, девочки в кукольных платьицах, мальчики в шортах метались на пятачке перед мостом, сталкивались, падали, спотыкались, наступали на мёртвых и живых. Кто-то пытался тянуть под уздцы лошадей, чтобы вывести на телеге барахло, кто-то пытался направить обезумевшую корову-кормилицу в заросли, или, подняв руки, взывать о помощи и заступничестве высших сил.
Первый Messerschmitt Bf.109G-2 закончил замедленный, словно в страшном сне, разворот и снова открыл огонь вдоль моста. Всё повторилось снова: пыль, вспышки, щепки, клочья тел... Несколько возов задымились, загорелся брезент на рыжем грузовике АМО, а потом ярко вспыхнул, зачадил. Мост заволокло дымом и пылью. Трудно сказать, действовали ли асы Люфтваффе сейчас самостоятельно, или под диктовку командования через свои самолётные радиостанции FuG 17 фирмы Lorenz AG, принадлежащей американской корпорации ITT Inc. Их командный пункт располагал подвижной тактической радиостанцией Fu 7 с 1,4-метровой антенной в задней части автомобиля, созданной в 1937 году немецкой компанией Telefunken с использованием приемника Ukw.E.d и передатчика 20W.S.d по технологиям владельца своего контрольного пакета акций — американской компании Моргана “General Electric” и голландской “Philips”. Fu 7 обеспечивала голосовую связь с самолетной радиостанцией при высоте полёта самолёта свыше 500 метров на дальности 50 километров, а на малых высотах дальность голосовой связи составляла всего 10 километров. Диапазон расширялся на четверть при использовании стационарных 4-х метровых секционных антенн, но всё равно, командование эскадры, группы и эскадрильи должно было сейчас располагаться как минимум за Доном, и возможностей связи не хватило бы...
— Почему они обстреливают не батальон за рекой, а мирных людей? Я же этого гада-лётчика в его очках в кабине как тебя вижу, Фрунзик! Он улыбался! — на ухо лейтенанту прокричал сержант, — видно же ему, гаду, что тут бабы в платках, дети в панамках, да тюки подушек с матрасами!
Лицо Джавахяна словно постарел сразу лет на десять. Он ударил ладонью по щёчке пулемёта Максима со словами:
— Был бы ты на треноге, а не на станке, Максимка, а так в тебе четыре пуда веса без воды. Одна коробка с лентой пуд весит! Мамат кунем!
Ствол пулемёта броневика чуть качнулся, башенка повернулась вправо-влево и остановилась — истребители были слишком скоростными целями. Джавахян потряс сжатыми кулаками в воздухе. Глаза его бешено сверкали. В этот момент, отбросив в сторону никем больше не охраняемые рогатки моста, в начало улицы Ленина вырвался поток людей. Впереди бежал крымчанин старик Меркулов. Через его плечо был перекинут всё тот же рушник с вышитыми петухами рушник. В одной руке его был огромный жёлтый чемодан, в другой руке маленькая кареглазая девочка, глядящая вверх. Обгоняя их, безжалостно стегая кнутом по двум лошадиным спинам, сидел на телеге, на качающейся пирамиде незамысловатого крестьянского скарба молодой сельхозартельщик.
— Геть, мёртвые! — кричал он, — пошли, пошли!
На телеге, обняв добро, сидела напуганная женщина в опрятной юбке и ситцевой кофте. Цепляясь за неё, подпрыгивали на ухабах комочки двух маленьких девочек. Одна из них прижимала, словно спасала от опасности страшненькую самодельную тряпичную куклу.
Разрывные снаряды и пули врезался в эту повозку. В одно мгновение на дорогу упало тельце ребёнка, лишённое головы, за ним потянула руки, прыгнула мать с леденящим душу криком:
— Ка-атя-я!
Сделав шаг, она упала, изрешечённая мелкими осколками, словно десятки ножей одновременно пробили её тело. Во второе мгновение, разлетающаяся на куски повозка накренилась: правая лошадь, путая и разрывая сбрую, повалилась через голову, дёргая ногами, а вторая вздыбилась, будто заарканенная, и упала хребтом на переворачивающуюся повозку. Возницу накрыло повозкой и вещами. От кучи из лошадиных тел и тюков в разные стороны полетели куски крови, кусочков кожи вместе со щепками, лоскутами тряпок. Вторая крохотная девочка с тряпичной куклой упала около тел сестры и матери. Кукла отлетела в сторону и девочка тянулась к ней, как к спасению, к последнему, что осталось, вдруг, от всей её прошлой, прекрасной жизни. Ударившие вокруг неё пули и осколки, будто не посмели коснуться её.
— Я сейчас! — крикнул Джавахян.
Как на пружинах он выскочил из окопа под маскировочной сетью. Расталкивая бегущих навстречу, словно ослепших от страха людей. Задыхаясь от обжигающей внутренности горячей пыли, он схватил невесомое тело девочки, и перед тем, как броситься назад, взгляд его упал на разорванного пополам старика Меркулова, на убитую осколком кареглазую девочку.
— На, Прошка, спрячь её в магазине под столом! — лейтенант передал ребёнка на руки станичнику, и спрыгнул обратно в окоп.
Почти неслышный в рёве моторов истребителей и грохоте их пулемётно-пушечных очередей, щёлкнул выстрел из винтовки.
Лейтенант всё-таки услышал его и обернулся. Он увидел, как пятеро из числа задержанных, сжимая в руках кепки, бежали, пригнувшись, в сторону яблоневого сада. Часовой сделал предупредительный выстрел в воздух, и теперь прицелился в беглецов, крикнув:
— Стой! Стрелять буду! — крикнул он.
— Стреляй, Сомов, чёртов сын, это же дезертиры явные!
Часовой медлил.
Тем временем до покосившегося дощатого сарая на краю огородов оставалось несколько шагов. Забежав за него, дезертиры могли сбежать, уже не опасаясь выстрелов. Скрябин рывком поднял на уровень груди автомат ППД и дал длинную очередь. Один из них дёрнулся от попадания, другой упал сразу, словно железная палка ударила по спине, как по ковру, выбив пыль. Ещё с одного слетела кепка, он сделал несколько шагов и повис на жерди ограды. Трое всё же скрылись из виду. Остальные задержанные, их было человек тридцать, начавшие уже было привставать и потихоньку подползать подтягиваться к углу магазина, увидев такую решительную расправу, застыли на месте.
— Растяпа ты, Сомов, не мог их прикладом огреть, как только первый встал! — крикнул Скрябин часовому, — три наряда вне очереди!
Пара истребителей Messerschmitt Bf.109G-2, блестя полированными, расписанными знаками стилизованных орлов, крестами и полосами на фюзеляжах и крыльями, прошли ещё раз над побоищем. Было видно, как двигаются головы пилотов, изучающих обстановку внизу. Затем, удовлетворённые результатом охоты, они сделали разворот в сторону дымов над Котельниково и стали быстро набирать высоту, спеша в излучину Дона. Они очень быстро превратились в две чёрных точки на фоне безоблачного, выцветшего августовского неба.
Жуткий женский крик потряс округу — это на мосту молодая мать увидела разорванное тело своего маленького сына, только что смотревшего на неё незамутнённым, ясным и святым взглядом, как могут смотреть только маленькие дети. Сойти с ума только и оставалось этой ростовчанке или крымчанке. Великие композиторы Гайдн, Бах, Моцарт, Вивальди множество сил, таланта, десятилетий потратили, чтобы с помощью массы музыкантов выразить сильнейшие человеческие чувства.
Тщетно!
Ни одному из них не удалось и близко подойти к бездне горя, и страданий, заключенных в этом вопле простой женщины над убитым ребёнком. Сколько раз земные небеса со времён рождения человеческого вида слышали подобное? Не сосчитать! Истребление неандертальцев, разрушение Карфагена, уничтожение Булгара батыевцами, Варфоломеевская ночь, Нанкинская резня, убийство немцев Карлом Великим, массовые расстрелы евреев в Бабьем Яре под Киевом...
Сейчас такой пронзительный и страшный крик прозвучал на мосту около Пимено-Черни в раскалённой сальской степи. Затем послышались другие вопли, крики отчаяния и горя. Под гул удаляющихся фашистских самолётов, на мосту в пыли и дыму зашевелились упавшие люди. Они подняли головы, начинали ползти, вставать, садиться. Многие встали, озираясь вокруг. Страшное зрелище предстало их взорам. На мосту, на берегу, на пригорке за рекой уже больше не было рынка, очереди, отдыхающих и купающихся. Везде вповалку друг на друге лежали убитые и раненые люди и животные, стояли разбитые вазы и грузовики, пестрели разноцветным ковром разбросанные вещи. В сторону горящих комбайнов и тракторов медленно брёл каурый жеребец, таща за собой застрявшего ногой в стремени, человека в калмыцком халате. Озираясь, среди убитых стоял подросток в окровавленной рубашке, и звал жалобно:
— Мама, мама, ты где, не прячься, пожалуйста!
Под вещами кое-где кто-то шевелился, бегали бестолково овцы и козы, ногами била и ржала в конвульсиях лошадь в воде реки, горел разлившийся из пробитого бидона керосин на одной из машин. Слышались стоны, плач, причитания.
— Витя-я! Витя-я-я-я!!! — слышался истошный зов.
Несколько калмыков, только поднявшись, опустились на колени рядом с убитым товарищем и тут же начали горестные причитания, поднимая руки к небу и призывая Аллаха увидеть правоверного, погибшего от нечестивой руки гяура. Вправо и влево от моста, даже, наверное, метрах в ста от моста в каждую сторону, вдоль берега Курмоярского Аксая, среди зарослей винограда и на бахчах, пестрели кофты, рубашки, платки и кепки всё ещё бегущих от переправы беженцев. Уцелевшие повозки остались сами по себе, коровы, лошади, овцы и козы сами по себе.
— Всё... Гады! — стиснув зубы, прошептал Джавахян.
Несколько раз ему приходилось уже видеть искромсанные тела после немецких бомбежек скоплений беженцев и эвакуированных на переправах и железнодорожных станциях, где его полк обеспечивал охрану тыла. В кислом запахе сгоревшей взрывчатки и пороха, среди горящей травы лежали куски мяса и внутренностей, как на прилавках мясников, кровавые тряпки висели на деревьях и ползали безногие, безрукие дети и женщины со слабыми стонами и проклятиями. Однако, прицельный огонь из скорострельных пулемётов в плотно стоящую толпу, когда одна пуля пробивала сразу несколько человеческих тел и потом ещё взрывалась, он видел впервые. 20-миллиметровые разрывные снаряды МХ-geschloss, предназначенные для борьбы с бронированными штурмовиками и повреждения двигателей истребителей, попадая в массу человеческих тел, работали как шнеки мясорубки. Нечеловеческая жестокость и сатанинский промысел виделся в этом советскому армянину. Зачем эти европейцы оказались здесь, за две тысячи километров от своего дома, и изуверски убили обычных людей, не обидевших в своей жизни, иногда, даже цыплёнка? Вспомнились ему жуткие рассказы родителей про улицы в Армении и Турции, заваленные расчленёнными трупами армянских женщин и детей в ходе страшного геноцида армян в начале века, развязанного турецкими фашистами и их западными вдохновителями. Как украшения на заборах горных селений развешенные кишки и насаженные на частоколы головы, привиделись ему. Сквозь выступившие от несправедливости мира слёзы, смотрел он из-под зелёно-серых тряпиц маскировочной сети вверх, в небо. Несколько орлов-курганников, совершенно по-библейски, уже невозмутимо летающих кругами над Пимено-Черни, избалованные за последние дни обильной пищей. Когда-то давно, римский легионер армянской национальности ударом копья прекратил мучения Иисуса Христа на кресте на горе Голгофа. Первой страной, ещё до Римской империи принявшей человеколюбивую суть христианства была Армения. Более древний народ, чем даже библейские евреи, но никогда не терявшие своей родины, воевавшие с Древним Римом, давшие Византийской империи императоров, простые армяне восприняли советскую справедливость как светлый путь к счастью, заповеди которого были им близки последние две тысячи лет. Библейская суть произошедшего избиения агнцев, святая жертва ради спасения, странным образом проникла в сознание этого кавказского коммуниста, лейтенанта Наркомата внутренних дел, человека, в общем жестокого и практичного. Несправедливость — вот, что вызывало в нём ярость и гневное неприятие...
Фрунзик Джавахян облокотился на глинистый край окопа и, уткнув в сгиб локтя мокрое от пота лицо, зарыдал.
— Ну, ты же кавалерист, дашнаков шашкой рубил! — взял его за плечо сержант, весь бледный, с выражением ужаса на лице.
— За что они их? — еле слышно произнёс лейтенант, — мы воины в форме воюющей стороны, наша участь понятна, но они почему? Детей очень жалко...
— Этот фашист, зверь совсем, — сказал, подошедший пулемётчик из бронемашины, — он сюда пришёл, чтобы всех тут убить... Они в батальон не стреляли за лесом, они в детей стреляли, падло германская!
Джавахян распрямился, утёр красные глаза ладонями. Он уже пришёл в себя.
— Значит так! Зови сюда этого Михалыча, пусть поднимает всю станицу, собирает лопаты копать братскую могилу. Будем людей хоронить. Пусть все хуторяне займутся ранеными, заберут детей, оставшихся теперь беспризорными. Кто откажется отдавать еду или бельё на бинты, или откажется по домам разобрать раненых, лично пулю в лоб пущу именем Советской власти!
— Сомов, чёрт косой! — крикнул сержант часовому, поводя стволом ещё тёплого автомата — давай этих задержанных на мост, разгребать, кто живой, кто мёртвый. Поскольку они ещё не допрошенные, то тот, кто побежит, значит, вину свою знает, значит, враг, значит, стреляй без предупреждения! Всё, пошли живее Родине служить!
На дороге и мосту стоял плач и стенания. Сотни людей, едва отойдя от шока не могли сдержать рыданий и воплей отчаяния. Всего три раза по три секунды стреляли убийцы из своего оружия. Выпустив девяносто снарядов и четыреста пуль, они оборвали жизнь ста человек, ещё двадцать должны были позже умереть от ран, двести сделали навсегда калеками, пятьсот сделали навсегда несчастными, потерявшими своих любимых родителей и детей, потерявших веру в человечество и человечность. Такая она случилась — война!
Виванов, наблюдая из-за яблоневого сада происходящее у переправы, вспоминал своё. Он вспоминал убитых коммунистов, партийных и беспартийных при занятии отрядами Деникина Краснодара, тогда ещё Екатеринодара. Отмщение за надругательство над трупом генерала Корнилова весной 1918 года стоила тогда подельникам Воронина, рабочим и мещанским районам трехдневного погрома, грабежа, расстрела на месте и в балках под городом. Они там лежали вповалку, как страшный человеческий мусор, как эти люди на мосту сейчас.
Зря они тогда носили русскую военную форму. Русская императорская армия сражалась с Германией и истекла кровью, проданная в тылу своим фабрикантами, любящих больше наживаться на дорогих снарядах на заводских складах, чем поставлять дешёвые снаряды на фронт, и преданная генералами, считавшими возможным оставить страну при почти остановившемся транспорте и гиперинфляции во время войны без царя - главнокомандующего и системы управления. Эти бойцы Деникина в 1918 атаковали не немцев, занявших к лету 1918 весь юг России, а своих же русских революционных бойцов из народа. Большая часть красных командиров и солдат воевали с ними на фронте с 1914 года в одних окопах, училась в одних юнкерских училищах и служила в одном и том же Генеральном императорском штабе. Зря деникинцы носили русскую военную форму! Они воевали против Родины на деньги сбежавших в Париж и Лондон фабрикантов и банкиров, воевали фактически на стороне Германии и её оружием, полученным Донским правительством с германских складов. Они 22 февраля 1918 начали атаку на Екатеринодар, после того, как один из их нанимателей Вышнеградский лишился денег своего Петроградского коммерческого банка, реквизированных декретом Совета народных комиссаров за несколько недель до этого. Эта атака белогвардейцев Деникина проходила удивительным образом одновременно со стремительным наступлением немцев: 18-го февраля немцы заняли Двинск, 20-го февраля Минск, 21-го февраля Полоцк, 24-го февраля Житомир. Белогвардейцы обвинили Ленина в шпионаже в пользу Германии за перемирие на фронте, мирную конференцию, прерванную немцами и, наконец, за заключённый 3 марта в обстановке наступления немцев вглубь России мир. Но РСФСР не имела армии, не имела работающей экономики, транспорта чтобы сражаться со странами, разгромившими до этого Российскую империю. Эту старую русскую армию уничтожили именно Алексеев с Корниловым и Деникиным вместе с Временным правительством. Не РСФСР развязывала войну с Германией, это сделали и имперские генералы в том числе. Почему рабочие и крестьяне в составе уже советского государства должны были по логике генералов хотеть умирать и дальше за то, чтобы обеспечивать заказами Вышнеградского, Каменку и Путилова, обогащать акционеров их банков в лице Дойче Банка и банкирской группы Ротшильда и отдать американцам и французам астрономический царский долг в 7700 тонн золота? Начав гражданскую войну в Москве и Питере, и продолжив её на юге России, они заставили Ленина торопиться с переговорами и идти на самые кабальные условия Брестского мира с немцами. Именно Алексеев и Деникин посчитали возможным совместно с немцами явочным порядком оккупировавшим Украину, Дон и Кубань, выступить против сил центральной России. Заключению Брестского мирного договора предшествовали соглашение о перемирии на Восточном фронте и мирная конференция, проходившая в три этапа с 22 декабря 1917 года.
Если большевики и эсеры плохие, то почему сами белогвардейцы не стали защищать от немцев Ростов-на-Дону, а поступили так же, как и Ленин - договорились с немцами? В Ростове-на-Дону белогвардейцы ходили патрулями вместе с германскими патрулями, сидели в одних ресторанах с германскими офицерами и ходили к одним проституткам. Он напали вместе с немцами, украинцами, прибалтами, кавказцами на своих же русских, обескровленных, ограбленных, голодных, решивших прекратить хаос на транспорте и в финансах! Собравшись в хлебном краю, белогвардейцы лишили возможности голодающую центральную Россию получить хлеб и уголь, заставили её снова умирать от голода и холода зимой! Как они могли называться после этого Русской армией? Не то, что Виванов был сторонником коммунизма, вовсе нет! Он был дворянином, и собственность свою земельную считал святой. Но он не мог понять и простить две тысячи офицеров, кадетов и юнкеров, собравшихся на деньги еврея Каменки, входившего своим Азовско-Донским банком в банковскую группу Вышнеградского в поход вместе с немцами против своих же русских. Их вёл Алексеев и Деникин, арестовавшие царя и Корнилов, арестовавший царицу и наследника, против своих русских людей вместе с немцами. Виванов был потомственный дворянин, а Алексеев был внуком крепостного крестьянина, Деникин тоже из крестьянских перевёртышей, Корнилов сын калмычки и казака-хорунжего. Как русская аристократия и дворянство могли сплотиться вокруг таких поганых вождей? Никак! Виванова держала в белогвардейской армии жажда мести за зверски убитую в Кронштадте семью. Догадываясь, и увидев воочию дела их, дела наёмников, увидев кто они такие, даже он отшатнулся. Да, немцы, конечно, навели на Украине в Ростове и грузинском Поти отчётливый порядок к августу 1918 года, но это был немецкий порядок, и они остались бы там навсегда, не случись в Германии социалистической революции, свергнувшей монархию и отменившей условия короткого Брестского мира с запредельными репарациями и контрибуциями для русских. Как финансовый агент “Союза экономического возрождения”, Виванов знал, а если бы не знал, то и так догадался бы, что авантюриста Корнилова убил в марте 1918 годе совсем не шальной снаряд. Один-единственный снаряд как бы попал в крохотный домик, полный людей из штаба отряда, только в комнату Корнилова, и точно в него. Никто другой в доме фантастическим образом не пострадал, деревянный дом не обрушился и не сгорел от взрыва семикилограмового артиллерийского снаряда! При попадании снаряда тело Корнилова совсем не изменилось, только маленькая рана на виске! Такого не бывает. Виванов всего насмотрелся во время октябрьского сражения в Москве, будучи в самой гуще событий... Добровольцы и туркменский конвой текинского джигита Хаджиева странным образом отдали тело красным, а не увели с собой, чтобы предать его земле с почестями в Ростове-на-Дону, а практически бросили его в немецкой колонии, с лёгкостью отдали красным, как обычно бросают убитых предателей. Виванов никогда не верил вранью Деникина и Алексеева. Корнилова убили свои же офицеры из-за денег, обещанных за захват столицы Кубани, за то, чтобы не мешал Алексееву и Деникину брать деньги российских олигархов для организации наёмной частной армии на юге, за бездарность организованного штурма Екатеринодара, когда вместо обещанной прогулки и грабежа, белогвардейцев и чеченцев встретили красные бронепоезда и отчаянные матросы-черноморцы. Поэтому его тело и не забрали с собой при отступлении, а оставили на растерзание красным. Его труп, труп врага народа России, арестовавшего царицу, пытавшегося свергнуть Временное правительство во главе казачьих и кавказских полков, организатор наёмных офицерских отрядов, развязавших бойню в октябре в Москве, организатора похода наёмников на захват и грабёж Екатеринодара, солдаты, черноморские матросы и рабочие привязали к лошади и таскали по улицам, пока не превратили в бесформенное месиво. Трижды предатель, генерал четырёх проигравших армий в течение одного года. В марте 1917 он генерал императорской армии, до июня 1917 года главнокомандующий армии Временного правительства, в и не 1917 года командующий собственной армией путчистов, финансируемой Вышнеградским, Путиловым и Каменкой, в феврале 1918 года главнокомандующий Добровольческой армией при нападении на Екатеринодар. В первом случае он предал императора, во втором случае Временное правительство, в третьем случае его самого предали казачьи войска, в четвёртом случае его убили свои тоже за предательство. То ли он собрался бросить свой разбитый белогвардейский отряд и убежать, как когда-то бросил Наполеон свою армию в Египте, а потом бросил армию в России, то ли банкир Каменка не заплатил наёмниками обещанных денег, потому, что Екатеринодар они не взяли. Точно не ясно. Может быть всё вместе. Отряд белогвардейцев и чеченцев понёс страшные потери. С ними шли жёны, дети, торговцы и проститутки, как и положено ландскнехтам всех времён. А ландскнехты во все времена всегда были очень чувствительны к невыплате денег. Корнилов был рекордсменом среди генералов всех времён и народов по количеству измен. Именно поэтому из 20 тысяч офицеров, скопившиеся в Ростове-на-Дону в феврале 1918 года, в его армию вступили только две с половиной тысячи. Какое хорошее дело мог возглавить такой человек вместе с генералом Алексеевым, сначала проигравшим войну германцам, а потом арестовавшего своего царя? Какой человек будет вести войну в степи лютой зимой? Только тот, кого гонит в бой жестокий заказчик! Несостоявшийся русский Наполеон — полуказак-полукалмык генерал Корнилов был ненавистен Виванову в той же мере, что и организатор Красной Армии Лев Троцкий, получавший американские и французские деньги из-за границы за обещание выплатить царские долги и открыть рынки американским и французским банкам и товарам. За Корниловым стоял Вышнеградский и Барк и его Международный банк с немецкими, американскими и французскими акционерами, и киевский еврей Каменка со своим Азовско-Донским банком, опять же входящим в группу Вышнеградского. Правление “Дойче Банка“ и французских банков Ротшильда  руководило Вышнеградским и Каменкой, а они руководили белогвардейцами. Тогда, в августе 1918 года, после захвата Екатеринодара Виванов видел, что делают немецкие и французские деньги, заплаченные русским наёмникам за свою власть. Рвы и ямы под Екатеринодаром, в Чистяковской роще, у Бжегокая, в лесу “Круглик” и за еврейским кладбищем были, завалены расстрелянными, зарубленными, сожжёнными и прикопанными заживо людьми. Земля кубанская стонала, вздыхала и плакала, сочилась кровью и нечистотами. Бойцы генералов Дроздовского, Казановича, Кутепова, Покровского, чеченцы генерала Эрдели не знали жалости и милосердия. Жажда грабежа и убийства победила человечность. Она была тогда проклята, человечность, как и земля Кубани, Дона и Царицына. И вот оно, это проклятие продолжало действовать! Это оно действовало сейчас, спустя 22 года, в бесконечный жаркий летний день 2 августа 1942 года, снова огромные деньги, на этот раз американские деньги Моргана и Рокфеллера привели сюда немецкие войска как своих наёмников и марионеток.
Как и тогда, летом 1918 года, Виванов сейчас испытал ощущение необычайного спокойствия при виде искромсанных тел людей на берегу Курмоярского Аксая, светлое чувство удовлетворения.
— Так вам и надо, сволочи, чтоб вы все передохли! — сказал он сквозь зубы.
После этого он, напрягая зрение, стал всматриваться в людей на другом берегу реки, и с облегчением разглядел Наташу Адамович и еж дочку Лялю. Они были живы!
— Какое счастье! — воскликнул станичный учитель.
У него были другие планы на их счёт, и было бы обидно, если бы они зазря погибли при этом расстреле.
Он решил, что хоронить убитого агента и своё домохозяйку не стоит сейчас. Скоро здесь будут немцы, и всем будет не до разбирательств, даже если трупы даже и обнаружат. Подумаешь, убитый чекист и зарезанная старуха! Он сможет придумать любое объяснение произошедшему, ведь тут, Пимено-Черни хозяйничал кровавый заградотряд НКВД и преступный Совдеп. Прекрасное воспитание, образование домашнее, немецкий Лейпцигский университет кайзеровских времён, Санкт-Петербургский университет, неустанное самообразование давали ему фору над любой в ситуацией, когда нужно было что-нибудь придумывать. В этих глухих местах на самом восточном краю Европы его держала только странная прихоть, мистическая сила этих мест, ощущение великого предназначения души, как по теории Блаватской, чувствующей географическую точку своего наибольшего раскрытия и реализации.

Глава 8. Шабаш ведьм

Иосиф Сталин провалился в сон, и тело его со всех сторон как будто обжёг раскалённый песок. В сознании сновидения начали сопрягаться с не останавливающейся работой сознания, соединяя видимое и знаемое в один поток образов и обстоятельств...
Для разных слоёв русского общества революция и её последствия выглядела по-разному. С точки зрения правящего дома, великих князей, потомственной дворянской аристократии, это было клятвопреступлением, насилием над помазанником божьим, реквизицией веками собранного имущества и ценностей, лишение страны генетически отборных людей с высоким уровнем образования и социальных навыков. В их представлении, диктатура царя-самодержца всего и вся, была наиболее подходящей формой власти над народом, а унижения и нужда низов являлись, по их мнению, естественным состоянием вещей. Эта ничтожная по своему количественному составу часть общества в большинстве своём потеряла всё, однако, некоторые её представители вполне сносно устроились за границей на часть своих прежних баснословных состояний, а их потомки рассчитывают на реституционное возвращение своих земель, дворцов и заводов. Они не участвовали в активной борьбе против большевиков, поскольку все заграничные  белоэмигрантские боевые организации состояли из тех самых представителей других слоёв общества, что лишили их всей их прежней жизни в феврале 1917 года.
Следующий слой, имеющий свой взгляд на революцию и её последствия, был слой крупной буржуазии, банкиров, землевладельцев и высшего генералитета. Обласканные царём, защищаемые им с помощью армии, жандармов, полиции от недовольства среднего класса, интеллигенции, от восстаний крестьян и рабочих, они сделали на хищениях государственных средств, взятках, спекуляциях огромные деньги. Крупная буржуазия банкиры и генералы, явились той самой силой, что свергла власть царя и дворянской аристократии в обстановки проигранной войны и развала экономики. В этот момент на их стороне выступили все: офицеры, средняя буржуазия и лавочники, интеллигенция, зажиточные крестьяне, казачество, деревенская беднота, рабочие, армия и флот. Однако, крупная буржуазия, банкиры и генералы продолжили то, чем занимались и при царе, только уже безо всяких ограничений, только уже безо всяких ограничений, доведя страну до территориального развала и остановки транспорта, снабжения городов и производства в условиях продолжающейся мировой войны. Зажиточное крестьянство, выступив самым активным борцом с царизмом, имело свой интерес. Безвластие в стране дало возможность зажиточным крестьянами выйти из подчинения какой бы то ни было власти, организовать на селе вооружённый захват и делёж между собой, по решению сельских Советов, возглавляемых богатыми крестьянами, царской, помещичьей и церковной земли. Деревенская беднота оказалась под контролем зажиточных крестьян-кулаков.
Рабочие приняли февральскую революцию 1917 года как избавление от расстрельных гвардейских команд и казачьих карательных отрядов. Теперь у них появилась возможность требовать у работодателей зарплату, 8-и часовой рабочий день, охрану труда, но возможность осталась только возможностью, поскольку крупная  буржуазия и генералы имели такие же представления о рабской доле пролетариата, деревенской бедноты батраков, что и царь.
Учредительное собрание, контролируемое крупной буржуазией, банкирами и спекулянтами, должно было утвердить существующий порядок вещей. Рабочий класс, его немногочисленные политические партии и вооружённые отряды по решению Всероссийского съезда солдатских, крестьянских и рабочих Советов арестовали министров Временного правительства, в полностью неуправляемой и распавшейся стране, а затем прекратили работу Учредительного собрания, образовав своё правительства, продолжив цепь революционных преобразований в свою пользу. Они имели на это такие же права, какие имели право царские генералы арестовать царя и царицу, и странно было бы утверждать, что действия генералов было революцией, а действия Всероссийского съезда не было революцией, а было переворотом, захватом и так далее, как утверждает буржуазная пресса. Рабочие, крестьяне и солдаты разогнали капиталистов, устроивших голод, хозяйственную разруху, паралич транспорта и финансов, это понятно, но генералы Корнилов и Алексеев с Деникиным арестовали царя, своего кормильца! Что есть переворот, а что революция? Почему буржуазии Путилова, Каменки и Вышнеградского позволено нанимать офицерско-юнкерские отряды и расстреливать из пулемётов рабочие мирные демонстрации, а рабочие не могут защищаться с помощью Красной гвардии?
Реакцией крупной буржуазии, банкиров, генералов, части офицерства, кулаков и националистов всех мастей стал террор и организация антиправительственных вооруженных формирований, начало боевых действий по на Кубани и Дону.
Голод, карточки на хлеб, царь, продразвёрстка...
К последнему дню своего существования 25 октября 1917 года Временное правительство России и его комиссары на местах конфисковали за полгода своей лихорадочной деятельности продовольствия в три раза больше, чем царь за два года войны. А вот паровозов и вагонов за полгода вышло из строя при Временном правительстве вдвое больше, чем при царе за два года войны, без пополнения численности, если не считать малочисленные поставки паровозов из США, вдвое выросли все цены. Комиссары Временного правительства, опираясь на военную силу, отобрали у населения 280 миллионов пудов хлеба, вдвое больше, чем царь, планируя изъять в три раза больше, и только яростное сопротивление народа этому помешало. Правительству Ленина и в голову не пришло бы организовать такой масштабный грабеж собственного народа. Победа свободы в виде свержения капиталистами своего царя явилась свободой повального грабежа сильным слабого, пока слабый не спохватился и не взялся за вилы.
Временное правительство переплюнуло царя в грабеже народа социалистическим путём — ввело хлебную монополию! Теперь весь произведённый хлеб принадлежал правительству. Раньше царю-самодержцу принадлежал хлеб только с его сельхозземель, пусть и огромных, а хлеб с земли собственников принадлежал всё же землевладельцам. Вопиющая социалистическая мера в руках капиталистов стала диктовать передачу всеми собственниками всего объёма выращенного ими хлеба, за вычетом установленной нормы потребления на личные нужды, в распоряжения правительства Керенского. За несколько месяцев действия хлебной монополии, как главный регулятор процесса, правитель Керенский стал одним из богатейших людей страны, и его банковские счета пополнялись взятками и поборами ежеминутно. Капиталистическая продразвёрстка отныне приобрела вид полной конфискации хлеба. Если бы население реально сдало всех хлеб правительству, то всё бы оно умерло от голода зимой, и не помогли бы никакие карточки, поскольку социалистическая система распределения в руках капиталистов при неработающих железных дорогах действовать не могла. Однако сельское население хлеб прятало, как когда-то прятала от продразвёрстки княжеских дружинников Рюрика, от продразвёрстки баскаков хана Батыя, от поляков Лжедмитрия, от продразвёрстки Наполеона, от продразвёрстки Николая II. Тем самым население спасло себя от гибели само, хотя крупные города голод всё же ожидаемо настиг. С августа 1917 года третий состав Временного правительства, конфисковав почти весь урожай хлеба в стране, тем не менее, ввёл норму отпуска хлеба для Питера — 200 граммов хлеба в день, а это уже по калорийности уже за чертой голода. В последний день своего правления Керенский объявил на закрытом заседании в Зимнем дворце:
— Хлеба в столице — на полдня!
Особая ирония заключалась в том, что комиссарами демократического Временного правительства по продразвёрстке и конфискации хлеба были всё те же царские чиновники, занимавшиеся продразвёрсткой до победы революции. Они не бойкотировали новую власть и продолжали своё дело после февраля 1917 года.
В Москве начали распределять по карточкам сахар ещё при царе — с 16 августа 1916 года, но лишь с момента отречения царя в марте начались выдачи карточной системе хлеба. Через три месяца Керенский ввёл карточки уже на крупы, потом на мясо, ещё через месяц на коровье масло, в сентябре — на яйца, в октябре на растительные масла, кондитерские изделия и чай. Социализм затрагивал продукты питания прямо пропорционально ослаблению железнодорожного снабжения. В России во время голода 1917 года хлеба не кончился, в хлебородных районах заготовленный хлеб гнил в сараях на станциях и в вагонах, а перевезти его в нужном объёме не хватало транспорта. Разруха поглотила паровозы, вагоны, мосты, пути, квалифицированный персонал. Засуха сделала для барж непроходимыми многие реки. Спекулянты и мародёры открыли дорогу для хищения хлеба эшелонами. Торговцы принимали на реализацию конфискованный хлеб в огромных объёмах и везли его в том числе за рубеж. Спекуляцией хлебом, казалось, занялась вся стране от мала до велика. Наибольшую выгоду получив: конечно люди, имеющие изначально капиталы для их вложения в пшеницу — Вышнеградский, Путилова, Каменска, Нобель, Рябушинский, Гучков и другие. Деньги делали деньги каждый день, и каждый день у власти был им дорог. Население крупных промышленных городов оказалось без поставок продовольствия и топлива на будущую осень и зиму. Из больших городов началось бегство — из двух миллионной Москвы к осени 1917 года уехало полмиллиона человек. В Питере в начале правления Временного правительства капиталистов весной 1917 было 2 миллиона 400 тысяч человек, а к последнему дню деятельности Керенского и его закулисных хозяев в конце октября 1917 года осталось 1 миллион 400 тысяч человек! Население проголосовало за свободу демократии от порядка самым практическим образом — ногами.
К 24 октября 1917 года в Рязани хлебные пайки с начала осени были сокращены до 200 граммов хлеба, будто бы Рязань была осаждённым городом. Рязанские предприниматели начали изготовление хлеба из суррогатов, в городе начались заболевания на почве недоедания — цинга и голодный тиф, самоубийства. По сентябрьскому наряду мука в городе получена не была, горожане получили взамен муки швейку — плохие хлебные отруби, обычно идущие для корма скота. В некоторых уездах Рязанской губернии начался полный голод. Управа Рязани спешно заключила договора с местными мануфактурными фабрикантами об обмене на хлеб ситца, полотна и сукна и в урожайных местах губернии, деньги потеряли всякую ценность, на базаре на деньги ничего получить нельзя — чай, керосин, спички обмениваются на хлеб, масло молоко.
В Астраханской губернии наряды от министерства продовольствия правителя Керенского не выполняются. При истощении запасов возможен голод. Запасы хлеба в области истощены, карточки отоварить невозможно, государственные склады разгромлены вооружённым народом. Избивают, убивают и захватывают в заложники продовольственные комиссары Временного правительства. Жизнь служащих продовольственных комитетов запоздало решено страховать. Никаких военных сил для борьбы с восстанием астраханцев нет. Весь губернский продовольственный комитет подал в отставку, а новые люди категорически отказались работать в нём. Крупные спекулянты и перекупщики по всей стране начали отказываться продавать хлеб частным магазинам и лавкам из-за фиксированных низких государственных цен в условиях гиперинфляции. Удвоение фиксированной цены при ажиотажном спросе положение не спасает. Крупные игроки на хлебном рынке из жадности ждут нового повышения цен на зерно.
В Оренбургской губернии началось открытое сопротивление проведению продразвёрстки. В Оренбурге и Орске ощущается недостаток хлеба.
В Калужской губернии для борьбы с голодом продовольственный комитет решил организовать помощь железной дороге автомобильным и гужевым транспортом для перевозки продуктов и принять принудительные меры к изъятию хлеба при противодействии добровольной сдаче его государству. Однако автомобильного транспорта область не имеет вовсе, а лошади в основном в армии. Врачи Калуги в связи с голодом предлагают населению разработанные ими научно варианты суточных пищевых пайков с минимальным допустимым наукой калорическим эквивалентом и сообщают рецепты в целях сохранения муки и суррогатов, имеющих пищевое значение.
Калужские крестьяне говорят:
— Пойдёмте в город, лучше умереть на улице, на глазах продовольственного комитета, чем гнить в своих камышах!
На Кубани в сентябре 1917 года съезд собственников земли постановил упразднить государственные продовольственные комитеты и комиссаров Временного правительства и все вопросы хлеба решать торговлей и самими станицами, волостями, сёлами, хуторами и аулами. Повышение твёрдых государственных цен на хлеб в два раза после недавнего заявления Временного правительства о их неизменности вызвало панику и полную уверенность в их дальнейшем повышении.
На Северном Кавказе всеобщие волнения и полный беспорядок. Разгром магазинов, продовольственных и товарных складов, грабежи, разбой, похищения людей, заложники, убийства и положи. В Тифлисе идёт агитация за отделение от России. Повсеместно спекулянты скупают хлеб без ведома продовольственных организаций по взвинченным ценам и тут же перепродают его с ещё большей наценкой, полностью срывая продразвёрстку. Поспешное увеличение государственных твёрдых цен вдвое, не усилило подвоз коммерсантами зерна для частных магазинов во Владикавказе. Крупные торговцы ожидают к зиме последующего увеличения цен, и хлеб придерживают, невзирая на разрушение госвласти и возникающий из-за их жадности хаос.
В Ростове-на-Дону и Азове массовые беспорядки из-за двукратного повышения цен на муку, разгром казаками и иногородними продовольственных управ и канцелярий уполномоченных по закупке хлеба для армии. Широкая контрабанда вывоза хлеба и скота в северные губернии для самостоятельной продажи по спекулятивным ценам. Сотни пудов хлеба и кишмиша ежедневно перегоняют в спирт. Борьба безрезультатна — в Таганроге самогонщики пригрозили городской управе самосудом за попытки милиции мешать их делам.
Атаман казачьего донского войска, и по совместительству правительственный комиссар призвал собственников земельных участков и производителей хлеба пожертвовать прибылью и ввести в города на севере хлеб, чтобы не настал час, когда голодные массы солдат и пришлого населения, впав в отчаяние, двинуться на Дон, чтобы все истребить на своём пути. Призывы донского атамана к коммерсантам оказались тщетны и избиения членов продовольственных организаций и комиссаров на Дону не прекратились.
В Саратовской губернии избит и скончался член продовольственной управы, кулаки и крестьяне отказываются везти хлеба, представители районных и городских продовольственных комитетов заявляют о сложении с себя полномочий.
В Царицыне продовольственный комитет заявляет, что без серьезной вооруженной силы ищите зерна более невозможно, некоторые царицинские купцы-спекулянты за продажу цене пшеничной муки выше государственной цены приговорены окружным судом заочно к тюремному заключению, но решение исполнять некому. Решено ходатайствовать перед Временным правительством о снижении твёрдых цен, считая повышение их мерой крайне опасной, увеличивающей цены на другие продукты, керосин. С повышением цен на зерно повысились цены на муку и печёный хлеб. В Ставропольской губернии подвоз хлеба несколько улучшился...
В Крыму и всей Таврической губернии волнения, в сельской местности громят лавки и грабят казённые склады продовольствия. Из Севастополя вызывались крейсер и миноносец для устрашения крестьян. Городские управы из-за отсутствия денег от сбора налогов прекратили закупки и ввоз хлеба для распределения, что вызвало разгром продовольственных лавок. Симферополь ввиду отсутствия в кассе денег решил выдавать городские векселя, которые оплачивались бы по истечении срока Государственным банком. В Херсонской губернии раскрыта организованная банда погромщиков, вооружённая пулемётами, винтовками, ручными гранатами, ножами и ломами. К массовым погромам призывался безработные. Водка погромщиками раздавалась бесплатно...
В Полтавской губернии производится насильственный вывоз хлеба из сёл, однако украинцы устраивали беспорядки и насилие над продовольственными комитетами — для продолжения изъятия хлеба власти требуют дополнительные военные отряды кавалерии, большинство государственных продовольственных комиссаров за последний месяц разбежались, опасаясь за свою жизнь. В Ромнах продкомитет сложил полномочия ещё раньше. Служащие продовольственного комитета Одессы заявили о сложении полномочий.
Задерживается поставка хлеба в Харьков, там задержаны 50 погромщиков — все профессиональные воры. Зато в Киевской губернии удвоение твёрдых цен благоприятно подействовало на ход снабжения города хлебом, хотя в губернии самостоятельно закрылись больше 2000 сельских комитетов. Поступление хлеба в Казань задерживается, но в самой Казанской губернии скупщики хлеба из других губерний, получив за взятки и по знакомству удостоверения волостных и других продовольственных организаций, спешно покупают у кулаков хлеб по бешеным ценам и перепродают его крупным перекупщиками, сводя на нет заготовку хлеба потребителей в городах. Зато в Казань вывезен золотой запас с мизерной охраной и ждёт экспроприации нужными Шипову людьми. В Уфе после массового погрома магазинов почти все торговые фирмы самоликвидировались, прекращено кредитование и торговые сделки.
В Бессарабии, в Кишинёве молдаване разгромили магазины, склады, проводят самочинные обыски хранилищ, вагонов, расхищают чай, сахар, мыло, хлеб, табак и муку. Повсюду буйство толп пьяных дезертиров и демобилизованных, не имеющие из возможности вернуться домой по железной дороге. Только энергичные меры Совета солдатских и рабочих депутатов охладили погромщиков. Массовые репрессии представителей народа против представителей власти в ответ на попытку организовать массовые репрессии против народа привели к потере управляемости в стране.
В Курской губернии спекулянты из Калуги вывозят на свои склады огромное количество хлеба, срывая продразвёрстку. Комиссара губернской управы при попытке навести порядок, коммерсанты убили камнем по голове.
Избиения, взятие в заложники сотрудниками продовольственных комиссаров Временного правительства произошли в Саратовской губернии, где они теперь отказываются от своих должностей, опасаясь за свою жизнь.
В Томской губернии приезжие киргизы скупают по высокой ценам местный хлеб у кулаков и землевладельцев, и вывозят его через Туркестан в Турцию, а самогонщики в Каинском уезде губернии действуют при покровительстве милиции.
Из Калужской губернии недостаток годового сбора по продразверстке хлеба составляет миллиона пудов, а хлеба в соседние губернии кулаками на конной тяге и по железной дороге ежедневно отправляется до 10 тысяч пудов по очень высоким ценам без всякого учета и в обход закона о государственной хлебной монополии. Военными отрядами ударников и казаков вывоз по железным дорогам перекрыт, но перекрыть грунтовые дороги не получается из-за недостатка сил. Местные власти бессильны. На ссыпные пункты крестьяне почти не доставляет зерно из-за отсутствия обещанной в качестве оплаты ткани и мануфактуры. Зерно они предпочитают прятать и перегонять в самогон.
В Минской губернии завоза хлеба нет, хлебные пайки сократились до 200 граммов хлеба в день. Закупленный и конфискованным хлеб не выпускается из сёл крестьянами. Паёк в Минске сокращён до трех фунтов на человека в две недели, но карточки отоварить невозможно. В южные хлебородные губернии посланы представители фронтовых, армейских и корпусных комиссий, чтобы с оружием в руках поведать пахарям о своих нуждах. На Волыни крестьяне разогнали продовольственные комитеты. В Витебске хлебные запасы исчерпаны. Повальное самогоноварение при плохом урожае ржи отягощает ситуацию со снабжением.
В Могилёвской губернии критическое положение — заболевания на почве недоедания, множатся погромы магазинов, избиения чиновников продовольственной управы на почве отсутствия хлеба, продовольственные комиссары отказываются работать. Гомельский продкомитет уже сложил с себя полномочия по снабжению населения. В Екатеринославская губернии разгромлены винные склады, вызвавшие панику населения в Бахмуте, повсеместно происходят погромы, грабежи, обыски складов и магазинов. Власти губернии и милиция деморализованы страхом и дезорганизованы, для пресечения беспорядка сил у них не имеется. Спекуляция хлебом происходит свободно. Присланные для охраны винных складов войска перепились...
В отсутствии теперь в России промышленного производства из-за военной разрухи, вернувшее её во времена феодализма, при остановки военный заказов по причине разрухи, спекулятивная торговля хлебом для всех богатейших русских капиталистов стала основным родом деятельности Вышнеградский, Путилов, Каменка, Шипов, Гучков, Нобель, Рябушинский и другие ради своих мегаяхт, элитной недвижимости на тёплых берегах Европы и США, ради дорогостоящих противоток и роскошных застолий отбирали весь хлеб даже самых последних нищих, у сирот и вдов, стариков и калек, чтобы продать его тем, кто заплатит больше, а тем, кто умрёт от голода, глумливо советовали сменить страну или род деятельности. Такие люди правили теперь бал, такую людоедскую дрянь выпестовала страна Россия, таких жадных вурдалаков выдвинула Россия в свои правители. Таков русский капитализм в действии. Царь окружил себя такими людьми. Сам царь сидел сейчас под арестом и всё ещё лелеял надежду уехать жить за границу и жить в золоте и бриллиантах, наивный, поверил обещанием предателей своих! Марионетка капиталистов Керенский отвез бывшего царя не на запад, поближе к границе, а наоборот, на восток, в Тобольск, в глушь, чтобы не дай бог бывший царь не уехал. Что-нибудь типа тайно сжечь, а пепел развеять по ветру… Ведь бывший царь Николай II так много знает про их деньги, так много, что жить ему с такой информацией не следовало на свете вовсе. Царь отлично знал, что из 7700 тонн золота долга страны минимум 1000 тонн золота осели на их счётах как взятки от западных и американские банкиров. Когда старый Вышнеградского взятку, эквивалентную 500 килограммам золота у Ротшильда за невыгодный заём для Россией огромных средств и его раскрыли, высокопоставленный АОН и взяточник царю рассказал сказку про то, что это взятка на благотворительные цели, и остался высшим вором страны и дальше в Минфине, а потом передел ремесло воровства Вышнеградскому-младшему...
Нет, такой свидетель, как Николай II, русским ворам был не нужен, и было выгодно, чтобы он исчез, унося с собой их тайны, кроме того, для иностранных покровители русских иду было крайне выгодно, чтобы все царские сокровища, приготовленные им для безбедной жизни за рубежом, и хранящиеся за границей в крупных банках, остались бы в распоряжении банков и их основных владельцев — барона Ротшильда, лорда Ротшильда, Рокфеллера и Моргана. Они, а не наследники из семьи Романовых должны были распоряжаться его сокровищами, тем более, что он был их крупный должник, и поэтому он должен был не просто умереть, а так умереть, чтобы факт его смерти доказать было тяжело, и наследники не имели бы из-за этого прав на его много миллиардные вклады...
В Амурской области спекуляция дошла до биржевой покупки в течении одного дня несколько раз одного и того же объёма хлеба всё время увеличивая цену, при полной невозможности подкомитета этому препятствовать. Железнодорожный транспорт почти не работает.
В Симбирской губернии изъятие хлеба идёт только с помощью военных отрядов, однако губернский комиссар не разрешает вывоз хлеба из губернии по распоряжению министра продовольствия, самоуправно выйдя из подчинения. В Новгородской губернии ощущается приближение голода, везде самовольная вырубкам леса, грабежи, убийства, власти волостных земств и милиция бессильны.
В Вятской губернии отмечается повсеместное противодействие производству учёта хлеба регистраторами, что сорвало реквизиции в соответствии с хлебной монополией. В Вятскую и Якгаинскую волость этого уезда вызваны отряды казаков и ударников, происходят вооруженные стычки. На станциях без погрузки под открытым небом портится заготовленное зерно.
В Тамбовской губернии вскрыты хищения продовольствия городской управой Тамбова на миллион рублей да продажи по спекулятивным ценам и для самогоноварения, после чего Тамбовское чрезвычайное губернское дворянское собрание решило возглавить продовольственные комитеты.
Продовольственные комиссары Костромы тоже стали отказываться от должностей, опасаясь за свою жизнь.
Во Владимир и Ярославль подвоз продовольствия прекратился вовсе. Железнодорожное грузовое сообщение почти остановилась. В Ярославле и Рыбинске идут продовольственные обыски и изъятия, взламывают дамки, избивают людей, в основном самых неимущих, даже последние крохи отбирают. В Спасске, как и во многих городах региона, препятствием для погрузки и отправки хлеба является отсутствие налоговых сборов и денег в местном казначействе, в Акмолинская области на причалах скопились запасы хлеба, но вывоз задерживается мелководьем Камы.
В Московскую губернию поступление хлеба от перекупщиков и продовольственных комиссаров даже увеличилось после двукратного увеличения цен, но некоторые хлебовладельцы воздерживаются от продаж, ожидая к зиме дальнейшего повышения цен. Количество хлебных карточек в Москве, выданных за сентябрь мошенническим образом вдвое превысило число жильцов — до сих пор карточки выдавались по реестрам, составлявшимся дворниками и швейцарами, теперь этим заняты домовые комитеты. В столице хлеба на полдня...
В Нижегородскую губернию подвоз хлеба сократился, в Нижнем Новгороде хлеба осталось на сутки, карточки отоварит нельзя. Власти города пытаются организовать работу делённой дороги и начать бартерных обмен обуви и других товаров на продовольствие. В Костроме началось изготовление хлеба из суррогатов, В Смоленск поступление хлеба ничтожно, продовольственная организация беспрерывно меняет свой состав. В Тульской губернии волнения, продовольственной милицией арестованы мошенники с поддельными хлебными карточками, и так далее, и так далее...
Возмездие?
Убийство, казнь - кто и что знает о казнях, какими одни должны быть?
Уничтожение бывшего царя Николая II...
Александра III — деда бывшего царя Николая II убили эсеры по своему приговору, то есть в их представлении казнили. Премьер-министра Столыпина — премьер-министра царя Николая II тоже убили эсеры по своему приговору. Множество чиновников, офицеров, черносотенцев и предателей убили эсеры до революции и во время неё. Пули, холодное оружие, взрывные устройства, яды, кислота... Имеющие всегда широчайшую поддержку среди сельского населения эсеры вместе с анархистами были в большинстве или составляли значительное большинство в дружинах в революцию 1905 года. Глава эсеровских террористических отрядов Борис Савинков стал военным министром Временного правительства после падения самодержавия, продолжив гнать солдат в наступление на немцев. Эсеры преобладали численно в революционных комитетах воинских частей и флотских экипажей бывшей царской армии и армии Временного правительства, в Красной гвардии и ЧК. Вместе с анархистами они численно превосходили большевиков в органах власти, за исключением Москвы и Петрограда. Местные советы с преобладанием эсеров и анархистов контролировали больше территории Советской республики, чем большевики. Большевикам безоговорочно подчинялись только те территория, где непосредственно стояли части РККА или отряды ЧОН, собирающие хлеб по продразвёрстке. Эсеры выступали за капитализм с учётом передела собственности царя и церкви, за войну с Германией. В этом они кардинально разошлись в большевиками и искать компромиссы не собирались. Спустя 7 месяцев после разгона Учредительного собрания, которое возглавлял лидер эсеров Чернов, и через три месяца после заключения Советской Россией мира с немцами, эсеры решили, что им с большевиками окончательно не по пути, и 6 июля созвали свой съезд.
Лидер эсеров — Спиридонова. Воплощенная революция, живая легенда борьбы народа за свободу. Авторитет этой божественной героини для любого революционера любой партии был непререкаем. Дворянка, красавица Спиридонова в 1906 году по приговору народного суда эсеров в Тамбове убила черносотенца, советника губернатора, кровавого палача крестьян Луженевского из револьвера в упор, не дрогнув, на вокзале. Ее схватили и повезли в Петербург для предания Военному суду. Жандарм Жданов и полицейский урядник Абрамов над ней всю ночь в поезде издевались, тушили об ее тело папиросы, били, вырывали волосы, насиловали. Её приговорили к смерти через повешение, но началась широкая общественная кампания за отмену приговора, в том числе за границей и царь, напуганный продолжающейся революцией заменил повешение бессрочной каторгой. Спиридонова считала, что как нам ни чужды эсерам грубые шаги большевиков, за ними идёт основная масса населения, то есть народа, а Советы всех уровней более полные выразители выражение народной воли, чем даже большевики!
Ореол великомученицы сочетался в Спиридоновой с известностью эмоционального оратора и политика, радеющего за крестьянство — Спиридонова она была одной из самых популярных женщин России. До марта 1918 года, до самостоятельного выхода её из правительства, Спиридонова совсем ещё недавно говорила всем:
— Брестский мир подписан не эсерами и большевиками, а мир подписан нуждой, голодом, замерщики железными дорогами, нежеланием народа воевать за прибыли фабрикантов!
Эсеры — социал-революционеры были до революции всегда достаточно сильны среди рабочих, особенно в Питере, посильнее даже, чем большевики. Все социалистические партии до октябрьских сражений в Москве и Питере в 1917 году относились друг к другу по-товарищески, хотя было много споров и публичных диспутов, многие большевики с эсерами были по-настоящему дружны и партийные разногласия никак не влияли на крепкие личные отношения. Эсеров охотно принимали в партию большевиков с зачётом стажа в их партии.
Эсеры считали необходимой социализацию земли, конфискацию её у помещиков, установления рабочего контроля над производством, широкие демократические свободы — необходимым компонентом для социализма должна быть свобода, личная свобода и свобода большинства народа.
Земля должна передаваться в распоряжении сельских общин и распределяться подушно, по крестьянским дворам: сколько народу в семье, столько и наделов, время от времени производить перераспределение, потому что семьи меняются. Для того чтобы не плодились кулаки — полное запрещение наемного труда батраков на земле. Главным делом эсеров была борьба с царизмом и его ликвидация. 25 октября 1917 года эсеры восприняли сначала как узурпацию, объявив, что большевики — не социалисты, предатели, изменники, изменившие собственной программе и лозунгам. Сами эсеры раскололись на левых и правых, самая старая и заслуженная революционная партия разрушилась, одни остались с большевиками, другие примкнули к реакционерам — капитал солистам и бывшей царской военщине. Но и правые и левые эсеры хотели исключения из власти всех буржуазных партий, тянущие страну назад. Это было не демократично, но любая революция не демократична. Эсеры понимали, что из Временного Правительства нет никакого толка, несмотря на то, что там много эсеров и Керенский эсер. Разгон Учредительного Собрания, где большинство были эсеры 5 января 1918 года эсеры восприняли как позор, хотя им было понятно, что момент для собрания упущен — новое правительство уже наводит в стране порядок, налаживает снабжение, борется с разрухой, отбивается от внешних и внутренних врагов. Революция идёт своим шагом и живёт своей логикой. Когда правые эсеры вошли в союз с кровавыми военными реакционерами Колчаком, белогвардейцем Деникиным, Пепеляевым, они перестали быть революционерами для всех. Шла Гражданская война и эсеры в этой войне сражались на стороне белых. Колчак позже повесил 9 эсеров, которые с ним работали. Попали под подозрение в контрреволюции все эсеры вообще. Деникинцы и Кубанская Рада их не преследовали, давали даже выпускать газету "Родная земля", хотя были эсеровские боевики, боровшиеся с кавказскими головорезами Шкуро. Партия эсеров оскандалилась совершенно, и многие из них уже считали, что эсеры не должны мешать тем, кто хочет что-то сделать и наладить — большевикам. Стоило посмотреть, что у большевиков выйдет. Было понятно, что Россия — некультурная страна и что режим большевиков — некультурный по этой же причине. Подавляющая часть населения не умеет писать и читать, и только мизерный процент из умеющих читать и писать, кроме этого имеют в себе какие-то ростки культуры. Русский народ не имеет реальных государственных демократических традиций. Из феодального крепостного права он перешёл сразу в самодержавие капиталистическое. Всеобщая первобытная жадность и жестокость всех слоёв населения поедает любые цивилизованные ростки. Откуда у такого народа могут возникнуть традиции демократического государства? Вслед за революцией социальной в России предстояло провести революцию культурную одновременно с революцией индустриальной и научной! И всё в кратчайший срок...
Кому это был под силу? Культурные эсеры, не имея такого вождя, как Ленин, прозевали революцию, прозевали власть, когда можно было что-то сделать по-своему, но они смогли, отдали власть, так уж надо было потом помалкивать и помогать товарища социалистам. Социализм — все же некое этическое учение, когда не имеет значения ни эксплуатация, ни у кого какая собственность, а главное в социализме — чтобы соблюдались этические правила равенства человека человеку. Только социализму по силам по-настоящему реализовать лозунг "Свобода, равенство, братство". Казалось, что большевики смогут построить в России справедливый строй, когда будут преодолены издержки гражданской и внешних войн. Многие всё понимали и во всём отдавали себе отчёт, в существующих ошибках, промахах, перегибах, но если бы победила сторона белых — страшно подумать, что было бы с национальными республиками бывшей России, с русской беднотой и пролетариатом. Правота тогда была за большевиками, как защитниками идей революции. За убийство германского посла Мирбаха левые эсеры было властью прощены, за обстрел Кремля летом 1918 года дали всего по 3 года тюрьмы и после этого ссылки на хорошие работы на юге. Ленин испытывал к эсерам симпатию, мысленно связывая их со свои погибшим на царском эшафоте старшим братом. После мятежа сначала эсеров приговорили к смертной казни, полтора дня в правительстве шли споры: что делать, потому что эсеры не подали заявления о помиловании. Когда начали голосовать, то за расстрел было только два голоса — Троцкий и Дзержинский. Все окончилось благополучно благодаря Ленину.
Другой лидер эсеров Савинков, полностью замаравший себя сотрудничеством с Корниловым, Алексеевым и Деникиным, которые воспринимали его, впрочем, весьма враждебно, был противоположностью Спиридоновой — совсем аморальный человек, у него не было этики. Он создал в Париже на деньги Нобеля и Вышнеградского международную террористическую организацию и засылал их массово на территорию России. Савинков проповедовал свои боевикам:
— Почему нельзя убить мужа своей любовницы, но можно убить министра? Если вообще можно убить человека, то безразлично, кого и по каким мотивам!
6 июня 1918 года эсеры, со свойственной им решительностью и жестокостью приступить к захвату контроля над правительственными учреждениями Москвы, Красной армии и ЧК. Эсеры из состава ЧК убыли немецкого посла в Москве, был схвачен председатель ЧК Дзержинский и другие большевики. В Москве началось вооружённое восстание эсеров против Ленина и бои с применением артиллерии. Почти повторилась история более чем полугодовой давности, когда с 24 по 3 октября 1917 года эсеровский комитет главы голода Руднева и полковника Рябцева организовал кровавую бойню в городе после свержения Временного правительства. Тогда к эсерам примкнули наёмные офицерско-юнкерские отряды Корнилова и Алексеева под командованием полковников Дорофеева и Трескина, теперь состоящих в армии Деникина штатными палачами. До сих пор вся Москва была в следах того сражения, избита пулями и снарядами, везде стояли разбитые и сожжёненые дома. И опять...
8 июля 1918 года началось новое восстание эсеров в союзе с белогвардейцами в поволжских городах под общим командованием Савинкова — опытного руководителя дореволюционной боевой организации эсеров, бывшего военного министра Временного правительства, организатора террористической организации “Союз защиты Родины и свободы”. Большевиков эсеры-савинковцы теперь или расстреливали на месте, или пытали, или держали без еды, без воды на барже посреди Волги.
10 июля, спустя два дня, согласуясь с общим планом, командующий Восточным фронтом Красной Армии эсер Муравьёв поднял мятеж, объявил войну Германии, арестовал большевиков в штабе фронта.
13 июля из гостиницы Перми был похищен неизвестными и пропал бесследно бывший великий князь Михаил Романов, освобождённый ранее Лениным из под стражи в Гатчине и сосланный в Пермь с автомобилем Роллс-Ройс, деньгами и прислугой. растворились в воздухе и его наёмные охранники из числа бывших офицеров лейб-гвардии организации "Союза георгиевских кавалеров". Этот член императорской фамилии мало того, что имел все права на российский трон, он был наследником сокровищ Николая Романова, хранящихся в банках Ротшильдов и Моргана в Европе и США, и соответствующих в золотом эквиваленте 3000 тонн золота. Ни барону и лорду Ротшильдам, ни тем более Моргану было не выгодно, чтобы этот наследник пришёл за своими деньгами после неминуемой смерти Николая Романова с семьёй в дебрях Урала. В этот момент восточнее Перми территория больше не контролировалась эсерами или большевиками, в Перми скопилось множество офицеров и беженцев — сторонников реставрации монархии, бегущих от революции за Урал, и просто бандитов разных мастей и национальностей. Возможный наследник на престол Романов жил в голодающей Перми на широкую ногу, в окружении прихлебателей и охраны, вёл себя вызывающе и мог легко убежать в любую секунду. Чуть ранее, подчинённый эсерам Уралсовет закрыл путь для конвоирования семьи и прислуги семьи бывшего царя Николая Романова из Тобольска, куда их под арестом выслало Временное правительство, в Москву, где их ждал открытый суд. Большевики эсеровского Уралсовета, были бы арестованы или убиты, не подчиняйся они эсерам Урала, особенно в отношении ликвидации Романова, его жёны немецкой жены и его детей — немецких принцесс и принца. Для представителей простого народа России — эсеров, боровшихся против царизма много десятилетий, ликвидация проклятых Романова была очевидным благом и долгожданным возмездием, и не требовала никаких дополнительных аргументов. Если бы приговор Романовым и был опубликован, то ничего нового для себя современник в нём не прочли бы. Всё Романовы без исключения были виновны и причастны к сознательному развалу армии, разрухе в стране, созданию и поддержанию человеконенавистнического режима, системы голодоморов и террора против населения, постоянным расстрелам мирных акций протеста вместе с женщинами и детьми, казней инакомыслящих, ведению бессмысленных и разорительных для простого народа кровавых войн, созданию условий для хаоса и Гражданской войны. Злодеяния всех Романовых со времён их воцарения на русский престолах с помощью польских наёмников в 1613 году по совокупности были запредельные для человеческого понимания. Романовы начали со Смутного времени и закончили им же.
17 июля в Екатеринбурге произошло приведение в исполнение народного приговора эсеровского Уралсовета в отношении врагов народа Романовых и их пересмешников. Любой, кто попробовал бы тогда помешать уральцам совершить этот акт возмездия, оказался бы в могиле вместе Романовыми.
30 июля эсеры убили в Киеве командующего оккупационными немецкими войсками генерала Эйхгорна, провоцируя немцев разорвать мирный договор.
Началась эсеровская охота на Ленина. Прошло ещё тридцать дней, и вот...
...Ленин едва дышал...
Тяжёлый московский августовский воздух словно застыл вокруг, исчерпав свой живительный запас кислорода. Окровавленная рубашка и пиджак прилипли к телу. Из раны на шее всё ещё хлестала кровь. Рвота заливала нёбо и совершенно невозможно было дышать. Только хрипы вырывались из приоткрытого рта. Он, то терял сознание от адской боли, и перед его внутренним взором бежали нескончаемые волны людских голов, тусклые окна тёмного города, заваленного мусором, с разобранными на дрова заборами и сараями, обвалившейся штукатуркой фасадов и выбоинами в брусчатке, то приходил в себя и видел прыгающие при ходьбе части одежды несущих его людей.
  - Что же это? - вынырнул из его спутанного сознания вопрос, - раньше они застрелили Володарского, утром они убили Урицкого, теперь убили меня, за что? - чёрная пустота поглотила его и выпустила снова, - мы просто хотели остановить хаос, дать простым людям хлеб, мир, землю, даже не успели толком взяться за дело, а нас убивают, как преступников против народа или собак...
  Это была воистину чёрная пятница! Несколько минут назад два выстрела в упор достигли своей цели. Одна пуля с нарезанным крест-накрест наконечником и введённым туда ядом кураре прошла под челюстью в шею, между сонной артерией, гортанью, застряв в изгибе шейного позвонка. Словно железным ломом кто-то ударил с размаху.
Адская боль не дала почувствовать второе попадание, уже в руку. Вторая отравленная пуля, ударив словно кувалда, пробила кость и мелкие осколки брызги в разные стороны, разрывали мышцы и сухожилия, став причиной обширного внутреннего кровоизлияния. Крестообразный распил позволил пуле при контакте с костью раскрыться, нанося дополнительные повреждения в раневом канале. Был и третий выстрел, угодивший в стоящую рядом женщину, говорившую что-то о хлебе и мешочниках на железной дороге. А он ей отвечал, что Сталин вот-вот наладит поставки хлеба из Царицына на Волге, перекрытое чиновниками-саботажниками и донскими казаками, в Москве появится хлеб и голод отступит...
Женщина была ранена в грудь и упала рядом с ним с диким криком, дёргаясь в конвульсиях. Сама же убийца попыталась скрыться в темноте и затеряться в толпе. Ему показалось, что стреляла именно она, хотя во мраке было трудно это точно утверждать. Там была рядом ещё одна женщина и несколько мужских теней. Но эту он знал, много раз видел на митинге и далее беседовал как-то раз, пару месяцев назад. Её звали Фани Каплан. Он без труда узнал её даже поздним вечером по возбуждённому взгляду и характерной еврейской внешности.
  - Почему вы не хотите договориться с Деникиным о созыве Учредительного собрания? - вспомнил вдруг Ленин её слова после митинга месяц назад, когда она протиснулась к нему через плечи латышских чекистов в кожанках, - это могло бы остановить добровольческую армию на Кубани и объединить силы для продолжения войны с немцами, товарищ Спиридонова и Чернов допускает такую возможность на базе Комуча.
  - Добровольческая армия собралась из убийц и насильников, они сотни лет грабили и истязали Россию, теперь их цель тоже грабить и убивать простой народ, - ответил он тогда со своей неизменно обаятельной, предназначенной для молодых женщин, улыбкой, - представляю какие выборы депутатов они могут устроить. Деникин и Корнилов, это не Минин и Пожарский, а мы не поляки с боярами в Кремле! Мы - это власть Советов депутатов рабочих и крестьян. Нам мне нужно избрание нового Романова на трон! Победа или смерть!
  - Товарищ Ульянов, вы не правы! - крикнула она тогда ему след и ушла.
  Казалось, что ушла в вечность, бормоча:
  - Победа или смерть! Победа или смерть...
  Сейчас же, 30 августа 1918 года, крики вокруг сливались в сознании Ленина в гудящее эхо, не разделяющееся на слова. а только накатывающее волнами. Слёзы выступили через его плотно, с усилием сжатые веки. Одна пуля попала в крайне опасное место его тела. Это ранение было смертельным. Сразу представлялась зыбкость его жизни. Малейшая победа инфекции могла привести к заражению крови и смерти всего организма, или необходимости отнимать поражённый гангреной орган, лишённый возможности нормального кровообращения из-за повреждения сосудов или невозможностью справиться с последствиями обширного внутреннего кровоизлияния, удалить или купировать кусочки кожи, кожи, одежды и оболочек пуль. Если пули были отравлены, то нужно было ещё каким-то образом бороться с ядом, с токсическими проявлениями, распространяющимися на органы, не задетые продолжительное время, и вызывая заболевания напрямую, как бы не связанные с ранением.
  - Надя... - прошептал Ленин, - Надежда, как же это...
  - Ильич ранен! Покушение на Ленина! - закричал какой-то мальчишка в грязной кепке и бушлате не по росту, кричал так, словно призывал купить завтрашний выпуск газеты 'Правда', где обязательно будет статья с подробностями сегодняшнего террористического акта контрреволюции против вождя пролетариата, - покушение на Председателя Совета Народных Комиссаров Ленина, вождь пролетариата тяжело ранен! Председатель ЧК Петрограда Урицкий убит наповал!
  - Быстрее разгоните толпу, нам нужно срочно ехать в больницу! - в отчаянии кричал сквозь многотысячный гомон водитель Степан Гиль, - пожалуйста, товарищи рабочие, разойдитесь!
  - Держи, лови убийц! - закричал стоявший неподалёку комиссар в кожаной куртке и фуражке с красной лентой.
  Однако это было сделать трудно, поскольку люди двигались в разных направлениях примерно с одинаковой скоростью, и трудно было понять, кто же убегает, и кого нужно хватать.
  - Убейте, убейте их, они стреляли в Ленина! - закричали несколько молодых рабочих в полушубках и бушлатах, оглядываясь по сторонам, в надежде заметить убийц, - где они?
  - Я председатель завкома Иванов! - пропустите скорее машину вождя на улицу!
  Около автомобиля полутора тысячная толпа рабочих, солдат и служащих стояла так плотно, что Ильича несли на руках, подняв над головами. Сначала все решили, что в толпе машина не сможет выбраться на Серпуховскую улицу, и Ленина понесли к воротам, но потом, после замешательства латышей, присланных в последний момент Берзинем, его решили вернуть его снова к машине. Его машина, четырёхлетний Rolls-Royce Silver Ghost с 55-сильным мотором и мягким верхом, экспроприированный у великого князя Михаила Романова, стоял у внутреннего забора, к сожалению, капотом не в сторону выезда.
  Латышские стрелки, дежурившие у ворот рядом со своим грузовиком, бросились внутри, и стали сдерживать пытающихся уйти, полагая, что соучастники убитого террориста находятся среди толпы, и до приезда отряда ЧК, нужно никого не выпускать. С другой стороны, она старались образовать коридор для Rolls-Royce.
  - Es ruinju krieviski! - кричали они на свой лад, не зная русского языка, и не собираясь, в общем-то, его знать, поскольку их командиры, всё понимали и думали за них, - izeja sligta!
  Двум мужчинам в неплохих пальто, выбежавшим под свет фар их грузовика, латыши прикладами разбили головы, после чего толпа около ворот ещё более сгрудилась, а наиболее сообразительные начали разбредаться по территории завода, ища, где бы можно было перелезть через забор, или воспользоваться лазом.
  Отчасти латыши сейчас были правы той рассудительностью прибалтийских хуторян, помогающих российским рабочим среди объятой революционным хаосом стране, некогда бывшей им тюрьмой, а теперь ставшей единственной надеждой на избавление от германской оккупации и террора буржуазии.
  Конечно, у эсерки Фанни Каплан, которую многие знали по прошлым митингам Ленина, Троцкого, Каменева и других вождей в Москве, должны были быть сообщники. По крайней мере, все прекрасно знали особенности боевой деятельности эсеров. Их боевые группы прославились убийством царя Александра II, убийством губернаторов, полицейских. Никогда террорист не действовал один. Если эсеры стреляли, значит их ЦК ПСР вынес приговор. А это значило, в свою очередь, что на исполнение приговора выделялась, снабжалась и вооружалась особая боевая группа под руководством опытного революционера, члена ПСР. Сам командир боевой группы никогда не стрелял и не бросал бомбу, его задача была координировать подготовку и проведения теракта. Город разбивался на участки, в них дежурили ответственные и опытные убийцы, а наружное наблюдение должно было узнать о появлении на митинге Ленина и сообщить ближайшему исполнителю, бомбисту или стрелку. Исполнителями выбирались наименее заметные в толпе, но настроенные решительно, члены группы. Их предварительно готовили, настраивали психологически, рассказывали о худших сторонах приговорённых к смерти врагов, учили стрелять, приводить в действие бомбы. У эсеров всегда хватало таких людей, например, Семёнов, Коноплёва, выгнанные ЦК партии эсеров из Питера за множество разбойничьих экспроприаций с множеством человеческих жертв.
  Совсем недавно, меньше двух месяцев назад, в июле на V Съезде Советов эсеры выступили против мира с Германией, они хотели продолжения войны. Продразвёрстку, введенную ещё при Николае II, продлённую с ещё большим размахом Временным правительством Керенского, они желали свести к минимуму, оставив города и Красную Армию на грани голода, а комитеты бедноты, призванные обеспечить в деревни справедливый раздел царских, церковных и помещичьих земель и вовсе разогнать. Эсеров поддерживали и кулаки, являвшие собой в деревне теперь единственную вооружённую власть. Обрезы, наганы и бомбы - этот стиль разговора с оппонентами у эсеров и русских кулаков совпадали, как и суть их идеологии - личное и безграничное обогащение. Ленина, Троцкого, Сталина эсеры обвинили как 'предателей революции' и 'продолжателей политики правительства Керенского'.
  После этого эсеры снова подняли военный мятеж в Москве. Мятеж был подавлен латышским частям с помощью артиллерии и бронемашин. Захваченный в заложники председатель ВЧК Дзержинский был освобождён, члены ЦК ПЛСР и Спиридонова арестованы, их военные отряды разоружены и распущены.
  Однако убийство в день восстания посла Германии барона Мирбаха террористом-эсером, всё ещё мог привести к боевым действиям, и сильно осложнило бы борьбу Красной Армии с белогвардейщиной всех мастей.
  Ленин чувствовал, что умирает, по крайней мере так сигнализировало его тело. Проваливающееся сознание выталкивало на поверхность мышления разрозненные картины и мысли. В него самого стреляли не раз. И когда он был в подполье, и на Петроградский улицах в 1917 году, и позже, спустя всего месяц после провозглашения победы власти Советов рабочих и крестьян в России. Тогда несколько министров Временного правительства, не сумев организовать в октябре 1917 года своих сторонников на борьбу с партизанскими отрядами Красной Гвардии, пошли на персональный террор, одновременно с началом белогвардейцами гражданской войны на Кубани. Воспользовавшись гуманностью Петроградского совете рабочих и солдатских депутатов, избежав ареста и содержания в тюрьме, оставленные без народного суда за их деятельность в течение девяти месяцев управления страной, эти министры составили заговор и стреляли в него. Только отсутствие хладнокровия у гражданина Некрасова, бывшего министра финансов во Временном правительстве, а потом генерал-губернатора Финляндии, не позволили ему из браунинга пробить Ленину голову. Был только ранить стоявшего рядом швейцарского коммунистов Платтена.
  Другое покушение, спустя месяц, было сорвано ВЧК и личными стараниями Феликса Дзержинского. При переезде правительства из Петрограда в Москву его поезд обстреляли дезертиры и бандиты.
Боялся ли он? Такой опытный подпольщик, конспиратор и умный человек... Он разве не знал, что сразу после отречения царя по амнистии вышли на свободу массы уголовников и Москва стала столицей преступников — одних только крупных банд, численность до сотни человек за десять месяцев существования Временного правительства в первопрестольной сложилось десять, и с ними никто серьезно не боролся. Наоборот, демократические власти города были с бандитами в доле… Из-за бегства армии с фронта, хищений со складов и заводов, Москва была буквально нашпигована всевозможным оружием вплоть до пулемётом и бомбомётов. В Москве совсем недавно прошли два кровавых вооруженных эсеровских восстания: первое — восстание комитета Руднева и Рябцева в октябре 1917 года с участием юнкеров и офицерских отрядов Алексеева и Корнилова, второе — восстание ЦК эсеровской партии. Спиридоновой и июне 1918 года. В обоих случая применялась артиллерия и бронетехника, в обоих случаях стреляли из орудий по Кремлю, горели дома, гибли люди. Перестрелки были нередки и при бандитских нападениях, при проведении чрезвычайной комиссией изъятия оружия, задержания контрреволюционеров. По всей Москве ещё стояли сгоревшие дома, сараи, расщепленные взрыва пулями деревья. Жестяные крыши домом, простреленные шрапнелью и пулями, иногда имеющие вид решета, был залатаны где как, чем попало и как попало, протекали нещадно, отчего карнизы и лепнина фасадов отсыпались, и дома от вторичных повреждений имели вид более даже жаркий, чем от самого артобстрела. Многие окна до сих пор не имели стёкол и были забиты досками, кусками торговых вывесок, затянуты тряпьём. По всему городу фасады домов имели пулевые отверстия, отбитые снарядами углы, дыры в кладке, расколотые окна и двери.
Кроме бандитов, в городе было множество эсеров, анархистов и офицеров, скрывающихся в различных учреждениях или просто так, поступивших на службу в Красную Армию. В городе постоянно шла стрельба — то бандиты стреляли в милицию, то чекисты в белогвардейское подполье, то бандит делили территорию, то муж убил любовника жены...
Зачем в такой обстановке глава правительства Ленин ездил по московским заводам, где его большевики были в меньшинстве, и выступал день за днём с речами перед многотысячной толпой один, без охраны? Он не знал, разве, что в любой московской толпе всегда было множество его врагов — переодетых бывших офицеров, юнкеров, эсеров, анархистов, агентов иностранных разведок, членов подпольных организаций, финансируемых из Парижа находящимися в злобе из-за потерянной власти над страной Вышнеградским, Путиловым, Каменкой, Нобелем, Шиповым, Барком и другими? Знал! Он не знал, что всего волномеры дне пути по железной дороге стояли огромные наёмные армии убийц Деникина, Колчака, обладающие возможность формировать и забрасывать в Москву террористические группы из профессиональных убийц?
Знал!
Почему ездил?
Потому что Ленин был вождь! Настоящий. Без позы. Он показывал всем, что его дело правое, что враг будет разбит, и победа будет за рабочими и крестьянской беднотой, он демонстрировал всем, что народы бывшей Российской империи с ним заодно, и ему незачем боятся своего народа! Его старший брат, любимый Саша пошёл на эшафот в Шлиссельбурге ради этого народа и отдал жизнь, и он отдаст, если будет нужно!
Он понимал, захлёбываясь кровью, что ездить на митинги по Москве всего через полтора месяца после вооружённого восстания эсеров, без охраны, демонстрируя этим убеждение в своей исторической правоте и пользе для народа, было бравадой. Рабочие его безусловно боготворили, но среди них были радикалы-анархисты, эсеры, и просто психически больные. Латышские стрелки из комендатуры Замоскворечья приехали уже к окончанию митинга и не успели ничего сделать, они абсолютно не владели технологиями телохранителей, охранных служб, контрразведки.
  Сейчас, во дворе завода Михельсона, после трёх выстрелов в вождя пролетарской революции, руководствуясь классовым чутьем, латыши Петерса быстро отделили от толпы нескольких мужчин, на их взгляд имеющих возможность быть причастными к стрельбе. Они выбрали немолодых мужчин, одетых слишком чисто для рабочих, имеющих во взгляде ум и решительность. При обыске у одного из них был найден пистолет 'Браунинг' у другого финка и свинцовый кастет. У ворот фабрики, стараясь покинуть её территорию, находились не только рабочие с завода Михельсона, но и труженики с других заводов Москвы. Осунувшиеся от многолетнего недоедания лица, серая кожа от отсутствия солнца и нахождения в пыльных помещениях, тусклые глаза из-за хронических болезней, табака и алкоголя...
  Революционные вожди использовали любую возможность, чтобы напрямую говорить с трудовым народом новой столицы. Объём печатного поля газет и листовок не позволял живым языком донести до людей сущность момента. Радио было недоступной роскошью и имеющейся только в генштабе Красной Армии и некоторых губернских советах. Охранник и водитель выбивались из сил, крича и нещадно толкая во все части тела людей с каменными лицами, вытаращенными глазами и открытыми ртами. Ленин для них был почти божественен, его именем вершились такие переменяя в их жизни, что даже неграмотные, полностью зашоренные примитивным бытом, ужасом многовекового издевательства. недоедания, наследственных и приобретённых болезней рабочие и солдаты, в подавляющей массе своей недавние крестьяне, могли понять их великое значение.
  Ленинский декрет о мире дал им надежду на лучшую жизнь. Империалистическая война, начатая царём Николаем II как бы из-за обид, нанесённых австрийским императором сербам, на самом деле велась для того, чтобы дать возможность русским производителям зерна беспошлинно продавать зерно, особенно кубанское, твёрдых сортов в любом объёме, безо всяких ограничений, и то же касалось производителей хлопковых тканей на среднеазиатском сырье. Если пшенице ставили заслоны Европе все, кому не лень, даже румыны и болгары, то конкуренцию своим хлопковым тканям на индийском и американском сырье английские производители означали очень откровенно. Никому не хотелось пускать российских производителей в магазины европейских городов, занижая цены и отбирая покупателей. Только итальянцы не возражали, а сами поощряли ввоз кубанской пшеницы, потому что другого твёрдого сорта, наиболее подходящего для производства традиционных паст, для них не существовало ещё со времён средневековой торговой Венецианской республики. Повод нашёлся легко, и англичане, и американцы, справедливо собирающиеся разжиться на поставках военных материалов и вооружения, с удовольствием внушили кайзеру Германии мысль, что в случае его войны с Российской империей, они вмешиваться не будут. Слово своё они, как водиться, не сдержали. Выступив против Германии и Австрии, имея военный и экономический потенциал, в несколько раз превосходящий Германию, Австро-Венгрию и Турцию вместе взятые, они заранее готовились к победе, позволяя своим правительствам бешеными темпами набирать кредитов для закупок у своей промышленности вооружений, снаряжения и других, необходимых для армии и флота материалов. Германии и Австро-Венгрия должна была проиграть войну и оплатить контрибуциями со своего населения займы правительств Англии, Франции и США. Хотя Российская Империя и выступала на стороне Антанты, она была бы настолько измотана войной, что никакие контрибуции не помогли бы ей оправиться ни за что и никогда. Сырьевой характер её экономики, открытый для западных товаров по любой цене таким образом был бы обеспечен навсегда. Развитие на уровне Румынии и Болгарии был для неё приготовлен добротно, и роль колонии под управлением марионеточных правительств предначертан банковскими и промышленными воротилами западных стран.
  Никогда ещё в истории Земли, промышленность не давала двукратного роста всего за полгода. Но для народов Российской империи, крестьян и рабочих, не участвующих в получении сверхдоходов, а являющихся пушечным мясом и живыми производительными станками, обслуживаемыми сами себя за гроши, само размножающимися, война стала кошмарной истребительной акцией. Продвинувшись за счёт кумовства, взяток, подхалимства и подлости вверх по служебной лестнице генералы и адмиралы воевать не умели и учиться не желали. Выслуга чинов, повышенные оклады, взятки за сокрытие недопоставок вооружения и продовольствия, сговор с врагом, являлись для них привычным в империи занятием со времён севастопольской обороны 1855 года. Повальное воровство казённых денег со строительства военных заводов, закупки кораблей, вооружения, бесхозяйственность железнодорожного транспорта и тыловых служб, привело императорскую армию к краху 1915 года. Оставшись без кадровых офицеров, гвардии, винтовок, снарядов, сапог, продовольствия, императорские дивизии смогли устоять только против слабой турецкой армии в кавказских теснинах, нищей румынской и составленной с бору по сосенке австро-венгерской армии. Только изуверское истребление солдат Германии на западном фронте под Верденом, отсрочило крах Российской империи на два года. Не имеющей танков, серьёзной авиации, химического оружия, автомобильного военного транспорта, тяжёлой полевой артиллерии, современного флота и резерва обученных войск, Российская империя парадоксальным образом не желала выходить из войны. Наиболее подходящие для призыва возраста были исчерпаны, лошади изъяты для нужд армии по максимуму, ресурс железнодорожного транспорта, единственного транспорта ввиду полного отсутствия шоссейных дорог с твёрдым покрытием, иссякал, инфляция к довоенному курсу рубля составила 1000 процентов и стремительно нарастала, долг царской России составил рекордные 7740 тонн золота...
  Простой российский народ решил иначе. В 1916 году началось массовое уклонение от призыва и дезертирство из запасных частей, госпиталей и с фронта. Никто не хотел умирать. Принудительное изъятие продуктов царским правительством и фиксированные цены привели к сопротивлению крестьян и, прежде всего кулаков и подкулачников, последовало укрывательство продуктов, спекуляция. Начинался всеобщий дефицит. Из продажи в магазинах начали пропадать один за другим привычные продукты; масло, мясо, рыба, выпечка, сладости, переходя в сферу спекулятивной рыночной торговли. Промышленные товары повседневного спрос стали исчезать тоже, являясь способом сохранения накоплений вместо обесценивающихся рублей. Пышно и кроваво расцвела преступность, бандитизм, проституция взрослая и детская, гомосексуализм и другие извращения, наркомания и алкоголизм. Общество погрузилось во всеобщую шизофреническую лихорадку, фрустрацию, агрессию, направленную вовне и внутрь себя. Временное Правительство, как и царский генералитет, заставивший отречься царя и его наследника от престола, не собирались заканчивать кровавую бойню собственного народа на войне, приносящую им баснословные барыши. Их интересовала в революцию только возможность не делиться прибылями с сошедшими с ума от жадности и вседозволенности великими князьями - родственниками царя, их гротескным и одиозным приближённым, Распутиным, Кшесинской, Сухомлиновой и других. Девять месяцев существования Временного Правительства привели к полному исчезновению дисциплины на фронте и в тылу, захвату земли и власти в стране сельскими Советами во главе с местными бандитами-кулаками и другими авторитетными личностями, остановке транспорта и заводов, прекращению крупной продуктовой торговли между регионами, голоду в городах и эпидемиям. От империи тут же отделились все национальные окраины, создав свои вооружённые силы и государственность. От империи отпала Польша, Финляндия, Украина, Белоруссия, Средняя Азия, весь Кавказ, где националисты и бандиты вырезали русских, самостоятельно стали управляться казачьи земли Дона и других казачьих образований. Страна распалась. Богачи уехали за рубеж, вывезя свои капиталы. Очередная Российская катастрофа, страшная своей закономерностью, предсказуемостью и апакалиптичностью, свершилась. Временная правительство через девять месяцев существования перестало управлять чем либо. Началась гражданская война в каждом из осколков и между осколками тоже. Не замедлила сказать своё слово и иностранная интервенция, немецкие, английские, американские, французские, турецкие, бельгийские, японские войска вступили на территорию бывшей Российской империи и начали хозяйничать на своё усмотрение. Грабёж пошёл в колониальном духе, с размахом и садистической жестокостью времён захвата Америки конкистадорами. Это и был окончательный результат того, что царь и его преступная клика триста лет разоряли и грабили свою страну, и наконец, и вовсе отреклись от неё, разорённой, обескровленной и обесчещенной, и бросили, как бросили её и капиталисты, и помещики Временного Правительства, уничтожив остатки системы государственного управления и финансов. Только большевик Ульянов вступился за неё и стал бороться с её могильщиками, и первым делом он дал ей окончание пагубной войны.
  Ленин дал стране мир с Германией, Австрией и Турцией. Это было началом выхода к свету из бездны и хаоса. Декрет о мире 1917 года и Брестский 'похабный' по своим условиям мир 1918 года стал фактом. Один человек остановил истребление миллионов, вернул отцов детям, мужей жёнам, сыновей старикам. То ужасное, противоестественное человеческому рассудку действо, что организовали всем миром промышленники и правительства самых крупных стран, заработавшие триллионы золотых рублей, купившие себе славу в веках, огромные яхты, дворцы, целые города и страны, остановил симбирский адвокат, брата которого повесили за борьбу против царского деспотизма, проведший полжизни в изгнании с милого его сердцу Родины, пожертвовавший для спасения собственного народа личным счастьем, здоровьем и семьёй. Он сделал как надо, а получилось то, что получилось.
  Никто, кроме крестьян и рабочих России не хотел этого мира. Промышленники российские и иностранные лишались налаженного коррупционного канала сбыта своей нужной только армии продукции, всех этих бесконечных ремешков, пуговиц, кальсон, ложек, мешков, гробов, штыком и подошв для сапог, банкиры лишались процента с оборота и кредитов, генералы и офицеры лишались бешеных надбавок, орденов и наполеоновских лавр спасителей революционного отечества, националисты забеспокоились, как бы высвободившиеся силы Россия не направила бы для возвращения их самозахваченных территорий, про преступников всех мастей и говорить нечего. Даже большинству революционных партий конец войны был не выгоден, особенно радиальной социал-революционной партии эсеров. Этим левым эсерам, проводникам идеологии кулачества в деревенских Советах, война виделась как средство распространения революции на другие страны без всяких границ, получения удовлетворения для своей болезни вождизма и других формам социальной психопатии без учёта нужд и чаяний собственного простого народа.
  Ленин всё это знал.
  - Нас предадут и забудут за то, что мы спасли страну и народ от полного распада и гибели, от голода и холода, таков удел всех настоящих героев человечества, - сказал он как-то Бухарину, сидя ночью вместо сна за составлением воззвания к труженикам Средней Азии, - чаще всего реакция восстанавливает положение после временного отступления, потому что восставшие за народное дело, вроде Спартака или Парижской коммуны, действуют по большей части спонтанно, ситуативно, не имея чёткого плана удержания первоначального успеха. Они проигрывают тяжёлой массе порядка несправедливости и угнетения, имеющего отработанные схемы подавления революции. А победившие контрреволюционеры мстят потом даже памяти революционеров.
  - Но у нас же всю будет по-другому Владимир Ильич! - воскликнул тогда Бухарин, мило улыбаясь, и прибавил, обращаясь в Сталину, черноусому молодому красавцу, сидящему в углу в тени, от чего рябость его кожи была не видна, - правда, Коба?
  - Я не очень хорошо умею говорить сразу обо всём, как вы, товарищи, - ответил Сталин, - думаю, если революция не сможет победить во всём мире, революционную страну сомнут всей тушей капиталистические враги, как задавили тушей французская армия Парижскую коммуну или все римские армии раздавили повстанческую армию гладиатора Спартака, потому что они все слишком долго думали, что делать после первоначального успеха.
  - Ты правильно говоришь, товарищ Джугашвили, я тоже думаю, что трудно будет выиграть бой с капиталистическим окружением финансово-экономическими империями разорённой царизмом и войной отсталой аграрной стране, - ответил Ленин и внимательно всмотрелся в сумрак комнаты, - но у нас не было другого выхода, товарищ Джугашвили.
  - Посмотрим... – ответил, как бы нехотя тогда Сталин, и его должность комиссара по вопросам национальностей показалась Ленину, в который раз слишком скромной для этого рассудительного и очень точного в выражении своих мыслей кавказца, так много сделавшего для снабжения партии деньгам.
  Однако, мнение Троцкого о Сталине было иным, и ссориться с создателем и руководителем Красной Армии сейчас было совсем ни к чему. Конфликтных вопросов и так было больше, чем следует. Сталин между своих всегда казался немного чужим. Но то было между своими, а между чужими...
  Ленин, принеся своему исстрадавшемуся народу мир с Германией, становился врагом почти всему миру всесильных. Зато простые крестьяне и рабочие, пусть безногие, пробитые штыками, отравленные германскими газами, потерявшие слух и зрение от разрывов снарядов, вшивые, тифозные, с цингой и обморожениями, потерявшие веру в Бога и человека, могли благодаря Ленину вернуться домой.
  В разорённой стране, где и до революции контрразведка, как все другие органы власти была поражена кумовством, взяточничеством, воровством казённых денег, подхалимством и очковтирательством, была малоэффективным средством борьбы со шпионажем и изменниками Родине. После начала строительства государства на социалистических принципах, она была в зачаточном состоянии, была одним названием. Разведки всех стран, включая разведки новообразованных Польской, Финской и прибалтийских буржуазных республик хозяйничали в Москве и Петрограде как у себя дома. Открыто жили резиденты разведки стран Антанты в шикарных апартаментах и особняках, нанимали персонал, заводили красивых молодых женщин-любовниц, сорили деньгами, скупая заодно за бесценок антиквариат и драгоценности. Они вербовали массу осведомителей и агентов действия в органах государственной власти. Россию наводнили и предприимчивые американские дельцы, скупавшие предметы искусства, оказавшиеся на толкучках и базарах в руках людей, не знавших им цены. Лес, уголь, железная руда, пушнина их тоже весьма интересовали. Они давали возможность иностранным разведкам не выдаваться особенно из общего фона, создаваемого иностранными гражданами, растаскивающих из голодающей страны богатства почти задарма. Особенно ценились старинные китайские вещи, в массовом порядке попавшие в российские столицы после русско-японской войны и строительства КВЖД. Масса китайцев, сделавших неотъемлемой частью столичной толпы, немало способствовало появлению и распространению китайских поддельных художественных вещиц.
  В обстановке, когда штаб Красной Армии, чрезвычайная комиссия, охрана Кремля  была заполнена членами анархистской и эсеровской партий, бывшими офицерами царский контрразведки и генерального штаба, иностранцами из Коминтерна, узнать, когда и где будет в очередной раз выступать Ленин, было не сложно. Обещания о поддержке и признании правительства РСДРП, составленного из чисел не большевиков, укрепляло уверенность ЦК левых эсеров в правильности выбора курса на физическое устранении и ликвидацию вождей рабочей партии.
  Если бы убить Ленина не планировали эсеры при поддержке иностранных разведок, заинтересованных в возобновлении войны России с Германией, то это сделали бы террористы из числа белогвардейцев Деникина, или напрямую агенты английской или американской разведки. Ни англичанам, ни американцам не нравились двадцать германских дивизий, высвободившихся с восточного русского фронта, и обрушившихся на их войска на реке Марна. Двадцать дивизий - это только малая часть германской армии, но всё же...
Ленин должен был быть убит, а Брестский мир разорван. И лучше бы он был убит не ядом, а эффектно, по-революционному. Это должно было произойти так, как всегда было принято у эсеров со времён убийств ими императора Александра II - при максимально большом стечении народа. Лучше всего для этого подходил митинг. Взрывы зданий были эффектны, даже очень. То, что Фанни Каплан оказалась еврейкой, не имело никакого принципиального значения. Когда-то революционная сила состояла их трёх составляющих: социал-революционеров, то есть эсеров, рабочей социал-демократической партии РСДРП и союза революционеров-евреев 'Бунд'.
  Человек, давший русскому народу мир и защиту от истребления, должен был быть убит, человек, давший свободу нациям и право на самоопределение в бывшей тюрьме народов, должен пасть жертвой убийства, человек, давший народу землю, принадлежавшую раньше только царям, их дворянам и земельным ростовщикам-кулакам, должен был быть убит... Убит... После таких ранений, затрагивающих позвоночный мозг, долго не живут...
  - Надя, родная... - прошептал Ленин, - Надежда, как же это так...
Словно реквием, трагично и горько зазвучали в его ускользающем сознании аккорды 'Лунной сонаты' - сочинения для фортепиано N 14 до-диез минор Людвига ван Бетховена. Простые и ясные ноты печали и великого одиночества, заключённые в его самом любимом музыкальном произведении, медленно плыли над миром. Великая, нечеловеческая музыка!
После смерти Владимира Ленина в результате последствий теракта и Якова Свердлова от смертельного гриппа-испанки, молодое государство фатально лишилось двух своих самых главных и авторитетных организаторов. Это надолго предопределило продолжение смуты в России.

Глава 9. Свои в доску

— Там двое в листве, следят за нами! — прошептал Коля Петрюк, — вы только не показывайте вида, что их заметили, чтобы у нас было преимущество в неожиданности действий, если что...
— Похоже, это те, что на нас охотились! Ну что, Петрушка, снимем гадов в глаз, чтоб шкурку не попортить? — спросил тихо Гецкин у Надеждина, вполне как дальневосточник, жадный до охоты на дичь, — я не особо меткий стрелок, но вот Коля, вроде, кое-что может... Но и мне нужно когда-то начинать.
Гецкин привстал на одно колено и, держа винтовку СВТ-40 за магазин, как его научили на стрельбище в Славянке, плавным движением поднял ствол. На этот раз он перевёл флажковый предохранитель у спускового крючка в положение “Огонь”.
Люди в зарослях остались стоять неподвижно, словно вообще смотрели в другую сторону. Были видны только их тёмные силуэты, и они вполне могли стоять и спиной к красноармейцам. Совместив мушку с прорезью в планке секторного прицела на силуэте одного из незнакомцев, он покосился на Надеждина и спросил:
— Огонь?
— Подожди, Зуся! — шёпотом ответил тот, кладя ладонь на перфорированное цевьё винтовки Гецкина и опуская ствол к траве, — а вдруг это не они?
— Смешной ты! А кто это? — ответил с досадой Гецкин, — а может лучше гранатой их? Мы из них в момент жаркое сделаем! У нас на троих шесть "лимонок”!
Черноглазый юноша проворно извлёк из кармана галифе рифлёное тело осколочной гранаты Ф-1.
— Да подожди ты, чёрт аргентинский, может это и не они стреляли в нас. А что если их тут не двое-трое, а больше, и на выстрелы целая банда прибежит! Не стоит нам сейчас устраивать перестрелку. Наша задача девчонок найти. Надо этих людей остановить и расспросить. Может быть, полезное чего скажут нам, что тут лесопосадках твориться...
— Вы оба умом тронулась! То сразу стрелять, то идти целоваться. Это ж вам не игра в казаки-разбойники, или в пионерскую игру “Красные и белые“... — прошептал горячо Коля Петрюк, утирая рукавом со лба обильно выступивший пот, —  Тут наверняка дезертиры прячутся, беглые уголовники, отчаянный и отпетый народ, а на нас форма полевая красноармейская, которая от полевой формы НКВД не отличается почти. Они как нас увидит на подходе, то и разговаривать не будут, либо побегут, либо будут стрелять. И не факт ещё, что это не немецкие диверсанты-парашютисты. Возвращаться нам надо на тропу, Петя, и ехать дальше в Дагановку. Зря мы тут!
— Надо всё-таки попробовать что-то у них разузнать у них про Машу. Если они ходят по лесу, а не по тропе, значит, они боятся попадаться на глаза. А если боятся, то будут скорее всего уходить от нас, а не сражение затевать.
— То-то в нас кто-то из зарослей из винтаря шмалял!
— Они попытаются нас тут грохнуть, чтобы за ними никто по лесу не шастал, — убеждённо сказал Гецкин, замыкая цепочку логических рассуждений товарищей..
Он быстро, как фокусник, спрятал гранату обратно в карман, снова поднял винтовку и прицелился:
— Огонь?
— Да ну, погоди ты со своим огнём! Какой ты, однако, горячий, всё не терпится за не снятый предохранителю оправдаться во время перестрелки! — снова осторожно опуская ствол винтовки Гецкина, сказал Надеждин, — и пальчик-то, Зуська, со спускового крючка убери, друг.
Но Гецкин уже и сам опустил винтовку. Держась за низ живота он закряхтел:
— Ух... Всё, ушли они. Ух, как от арбуза живот мне крутит-то. Мне, ребятки, кое-что надо по-быстрому сделать.
— Как ушли? — переспросили Надеждин, всматриваясь в игру светотени в разрыве листвы, где только что виднелись силуэты незнакомцев, — пошли скорее за ними. Давай, побыстрее делай свои дела, а то потеряем их.
Пока Гецкин, укрывшись за листвой отглаженном товарищей, быстро освобождался от ненужного содержимого своего живота, Надеждин и Петрюк прошли метров на тридцать вперёд, к прогалине, и стало понятно — торопиться не стоит, потому что в воздухе отчётливо запахло костром и жареной едой. Люди были совсем близко. К пению птиц добавился звук гармошки. Приглушённый листвой, этот звук музыкального инструмента, обычно сопровождающего деревенское и фабричное веселье, свадьбы, праздники, в прифронтовом лесу, среди буреломов и окружающего хаоса и ужаса войны, казался зловещей насмешкой, кощунственной инфернальной шуткой. Красноармейцы сделали ещё десяток шагов, пригибаясь и двигаясь так, чтобы не наступать на сухие ветки, и не задевать ветки живые. Потом они опустились на корточки, затем и легли на живот и ещё несколько метров проползли по-пластунски. Они остановились, потому что за стволом поваленного засохшего дерева, за кустами дикой смородины начиналась небольшая, залитая солнцем поляна. Посреди неё перед горящим костром, спиной к бойцам, стоял человек в кожаном пиджаке, вроде тех, которые любили носить в годы гражданской войны сотрудники ВЧК, и вообще все ответственные советские работники. Если бы не новенький автомат ППШ-41 в руке, то по его кепке, брюкам и сапогам, можно было бы подумать, что это какой-нибудь председатель колхоза, начальник плотницкой артели или зажиточный кустарь. Ещё один человек, в обрезанной выше колена солдатской шинели без хлястика, наклонившись, что-то выкладывал из вещмешка. Похоже, что это и были те двое, силуэты которых красноармейцы только что видели в чаще. Редкий теперь дореволюционный кавалерийский карабин системы Мосина был закинут на ремне за спину кургузым стволом вниз. Вполне возможно, это из него чуть не убили Колю Петрюка. На поляне около костра сидели, или спали в траве на расстеленных телогрейках и шинелях, шесть, может быть семь человек. Всё они были одеты кое-как, но с преобладанием армейских вещей цвета хаки. Выглядывающие из под шинелей мозолистые ступни, поломанные чёрные ногти, слипшиеся волосы в лесном соре, открытые участки тела в расчёсах от укусов блох и вшей. Далеко распространяющийся тяжелый запах давно немытых тел, сапог, ботинок, портянок и обмоток. Вокруг чего только не валялось: каски, патронные подсумки, мятые фляги, ремни, затасканные кальсоны, пустые консервные банки, бутылки, тряпки, птичьи перья, гражданские полосатые брюки с зазеленёнными о траву коленками и бурыми пятнами, может быть крови, какие-то пестрые дырявые платки, кули и даже несколько чемоданов. Двое, сидя на траве, жарили на винтовочных шомполах над костром, не то маленькие тушки цыплят, не то какой-то лесной птицы. Один из спящих сидел недалеко от них, обняв винтовку. Остальные наверняка тоже были вооружены. На другой стороне поляны в тени деревьев, виднелся большой шалаш. В его конструкции органично вплетались ветви лежащего рядом тополя и его ещё лопнувший, расщепленный пень. Рядом виднелся входы в пару землянок. Тут же лежала куча хвороста, стояли в беспорядке распряжённые повозки с тряпём и домашним крестьянским скарбом. За землянками к кустам орешника были привязаны три или четыре лошади, корова, козы. Корову, сидя на корточках, доил щуплый молодой человек, босой, в солдатских галифе и гимнастёрке без ремня. Лица людей были покрыты грязной многодневной щетиной. Всё указывало на то, что здесь долгое время располагается лесной лагерь. Гармониста, что играл мелодию старой казацкой песни “Ой, то не вечер, то не вечер...”, нигде видно не было, а звук доносился, скорее всего, из шалаша.
Человек с автоматом ППШ-41 сдвинул кепку на затылок. Не вынимая руки из рукавов, отбросил пиджак с плеч за спину, открывая мокрую от пота некогда белую, а теперь серую от пыли и грязи косоворотку. Сел прямо на траву и отложив автомат, он принялся, кряхтя от усилия, стаскивать с себя выпачканные землёй кирзовые сапоги с застрявшими под каблуками пучками травы. Лица его было не видно, но, судя по низкому, сиплому голосу, ему было за сорок лет.
— Все дрыхнут опять. Жратвы нет, курева нет, на дороге солдаты, а он дрыхнет целый день. А ты, Мордюков, почему здесь? — произнёс он, замахнулся над головой сапогом и запустил им в спину одного из спящих.
Тот, получив подошвой под лопатку, дернулся и повернулся заспанным лицом на свет, захлопал мутными глазами, — тебя же к сестре в Пимено-Черни мы послали за хлебом, а ты тут прохлаждаешься? Просыпайся, сука!
— Чего такое? Прекрати, сапа, кидаться, Худосеев, ты, что ли!
— Чего? Где харчи от сеструхи где? Я тут обыденкой рыскаю, как волчара за добычей, а другие шлынды только жрать горазды! — Худосеев неожиданно заложил два пальца в рот и пронзительно, резко свистнул. Остальные от этого свиста вздрогнули, завозились, привстав на локтях, растирая тыльными сторонами кистей сонные глаза. Гармонь в шалаше стихла. Отодвинув брезентовый занавес, щурясь, на свет выглянул здоровенный детина, лет тридцати пяти с тупым, скуластым лицом, с синими тюремными наколками на руках и груди: на ключицах его были изображены глаза, на груди профиль Сталина и Ленина, смотрящих друг на друга.
— Ты что, мильтон, охренел тут свистеть? В чёрную луну ещё свистни! О-о! А где Гращь с Варёным, почему вернулись только вдвоём, в натуре?
— Сам не охренел на гармошке наяривать, и коней с коровами тут держать. Нас же так любой баран обнаружит так. Граща, между прочим, только что у дороги солдаты подстрелили. Кость в плече у него, кажись, не задета, но видок был такой, что не ровен час загнётся. Варёный его к фельдшерице в Даргановку повёл. Слышали перестрелку?
— Ну?
— А чего тогда спите все, засыпаться хотите?
Детина выбрался наружу, задев своей холкой жердины шалаша. Он, видимо недавно что-то ел, потому что всё время икал. При этом он ковырял палочкой прокуренные зубы со стальными фиксами, то и дело вытирая ладони о чёрные расклёшенные брюки.
— Что за масолы здесь, менты, НКВД? Лес прочёсывают, сюда валят?
— Балбесы Гращь с Варёным красноармейцев обстреляли, хотели отогнать, и харчи с велосипедами взять. А те начали в ответ лупцевать, как из из пулемёта. Всё кусты повыкосили, но потом, вроде, ушли! — ответил за Худосеева человек с карабином за спиной, разгружая вещмешок от консервных банок тушёнки с красными этикетками “Наркомпищепром СССР. Главмясо. Ворошиловский мясокомбинат”.
Детина озабоченно почесал щетинистый подбородок:
— Если масолы вокруг начали на швейных машинках шнырять, значит, фронт опять и надо винта отсюда давать. Мордюков с утра пошёл к сеструхе в Пимено-Черни, а там НКВД у моста с броневиком. Всё! Теперь в Пимено-Черни нельзя, надо канать дальше за Волгу.
— Куда за Волгу? Лучше остаться и переждать. Когда немцы дальше туда пройдут, можно будет здесь по станицам, хуторам и станциям ходить, вроде как партизаны или полиция, еду, вещи забирать. Автоматом перед носом потрясешь, и всё колхозники или артельщики отдадут. Не пропадём! — произнёс Худосеев с обидой и раздражением, — а с фронтом и толпой беженцев, и скота на восток если пойдём, то окажемся за Волгой в голой степи среди заградкомендатур, патрулей, ополченческих дружинников и так далее. Там, за Волгой, ни лесочка толком нет, ни перелеска, поселений совсем почти нет, и, если там застрянем, то зимой, когда ждать будет нечего и морозы будут ниже сорока градусов, все подохнем. На пароходы или на железную дорогу надеяться нельзя, попасть на борт или в вагон будет тяжело. Патрули НКВД нас переловят в два счёта, и всё, пиши — пропало, с маршевой ротой обратно на фронт в атаку ходить. Хорошо, если сразу не шлёпнут у стенки. Надо нам тут потихоньку сидеть пока, ждать немцев. Без гармошки сидеть, без костров и без коров. Лично я за большевиков воевать больше не собираюсь, мне работы в милиции хватило!
Он вынул из кармана пиджака портсигар, щёлкнув крышкой, достал папиросу. Человек в обрезанной шинели без хлястика закончил заниматься с тушёнкой, достал из костра ветку с горящим углём на конце, и угодливо подал её Худосееву со словами:
— Давай, покури, участковый!
Из-за завесы входа в шалаш, выскочил голый по пояс, маленького роста тощий парень, с отсутствующими передними зубами и болезненным румянцем на прыщавых щеках.
Он принялся развязно изображать танец, размахивая тонкими женоподобными руками, и напевая песенку из повторяющегося словосочетания “Опа-опа”. Двигая костистыми ключицами, притоптывая, прихлопывая ладонями по своей заднице, паясничая, ходил он вокруг костра, между проснувшихся мужчин, но, в основном около Худосеева. Наконец, странный танцор запел фальцетом:

Жил-был на Подоле Гоп-со-смыком
Славился своим басистым криком.
Глотка была прездорова,
И мычал он, как корова,

А врагов имел мильон со смыком!

Гоп-со-смыком — это буду я!
Жулики, послушайте меня:
Ремеслом избрал я кражу,
Вечно с кичи не вылажу,
А менты скучают без меня!

— Опа, опа, жаренная грабля! — сказал с усмешкой Худосеев, — слышь, ты, Бороздин по прозвищу “Мышь”, ждут меня жена, дети, пара внуков дома, а ты мне эти шкетские танцы вокруг пляшешь,всё подначиваешь. Не пляши, не цепляет меня... Не нравятся мне твоя песня. Иди своему пахану шкетские танцы танцуй!
Худосеев глубоко затянулся табачным дымом.
Бороздин прекратил петь, изобразил на лице обиду и спросил писклявым голосом:
— Чё, папаша? Или мы уже все тебе не нравимся? Чё ты против блатных имеешь?
Было видно, что “Мышь” напрягся, сгруппировался, словно для прыжка. Всё ещё продолжая приплясывать, уголовник вытащил из кармана финку в кожаных ножнах с наборной плексигласовой рукояткой. Обнажив остро отточенное лезвие, блистающее на солнце, он стал гримасничать и делать в воздухе режущие движения, приговаривая:
— Попишу пером, клюквенный квас пущу!
Детина в наколках подошёл к Бороздину сзади и, блаженно улыбаясь, схватил его за ягодицы:
— Обижаешь, начальник, такого клёвого шкета, это же чистая не курва, а чисто лярва, только люлей не хватает! Смотрю, Худой, ты со своими дезертирами совсем нюх потерял… На кого тянешь? На блатных? — произнёс детина, играя голосом, — Пашуля, убери от меня этого гадкого фраера, он меня раздражает! Не хочу с ним больше никуда канать...
Бороздин притворно прижался к детине, и вдруг дернулся, повалился на спину, Пытаясь одной рукой разорвать майку на груди, он, вдруг войдя в состоянии полной истерическое экзальтации, продолжая другой рукой размахивать над собой в воздухе ножом.
— Гад, гад! Опозорить меня хотел, изнасиловать, гад, убью! Порежу на куски, гад!
Бороздин по кличке “Мышь” некоторое время катался по траве, по плевкам, окуркам, по шелухе от семечек, и было похоже, что его на самом деле начала бить дрожь и брать судороги. На поляне все окончательно проснулись. Сонно ворча, стали садиться, подниматься на ноги, приподниматься на локте вертя головами. Нетрудно было понять, что если люди спали далеко за полдень, значит, ночью они бодрствовали, и нетрудно было догадаться, чем они ночью занимались среди хаоса быстро приблизившейся от Дона прифронтовой полосы. Явно чужие хуторские поводки с домашним скарбом, стоящие в зарослях, подтверждали это. Из своего укрытия за кустами черёмухи и барбарисом, Надеждин и Петрюк, разгоняя перед глазами мошкару и мух, отчётливо видели, как из шалаша вылезли ещё несколько человек в наколках и с блестящими фиксами на зубах. Подошли поближе к Худосееву те, кого детина называл дезертирами. Это были люди хоть и одетые в гражданскую одежду, но имевшие какие-то предметы военного снаряжения: ремни, ботинки, у некоторых галифе, фуражки со следами от звёздочек на околышах. У них у всех в руках было наготове оружие: наганы, ТТ, автоматы, винтовки. Приготовление мяса на костре и доение коровы ввиду возможной драки с применением оружия было тут же окончено. Вид у всех был злой и решительный, видимо, конфликт в странном союзе бывших красноармейцев и милиционеров с блатной шпаной назревал давно. Худосеев продолжал, однако, невозмутимо дымить папиросой.
Между двумя группами и между отдельными персонами на поляне начался мало понятный разговор:
— Ты же четырёхугольной губернии куклим! Хаву закрой!
— Ну, и оставались бы в Ростове-папе, чего за ними увязались?
— Нет, кореша, нужно было в Ростове наколоть хазовку у барыг, а теперь уже чего нищего по мосту тащить...
— Шайтан тебе на гайтан, фараоново племя!
— Сам или к чёрту!
— Правильно вас товарищ Сталин перековывает, только слишком мягко!
— Не затирай бузу, легавый!
Пока на повышенных тонах дезертиры и уголовники увещевали друг друга с помощью матерных угроз, блатной музыки и демонстрировали оружие, сзади с шумом, как слон в посудной лавке, к двум красноармейцам подобрался Зуся Гецкин.
— Ты чего, Аргентина, так шумишь-то, блин горелый! — зашипел на него Надеждин, расширяя глаза, — облегчился, значит и легко, и бесшумно передвигаться должен!
— Я не настолько сильно облегчился, Петь, от этих яблок. Как просто не избавиться! А что там такое?
— Лежи и молчи...
— Стрелять будем?
— Да погоди ты, стрелок, что ты такой неугомонный-то?
— Тише! — шикнул на них Петрюк, — тут не густая тайга, нас услышат и заметят...
Словно в подтверждении его слов, за спинами красноармейцев хрустнула ветка. Грубый голос скомандовал:
— Руки вверх, пацаны! Медленно встать, и винтовки оставит на траве!
— Шаг вправо, шаг влево, считаю побег, стреляю без предупреждения, и не вертухаться! — произнёс другой голос с украинским акцентом, — скидайте ремни с ножами.
— Вот и дошумелись! — уже громко сказал Надеждин, вставая сначала на колени, а потом в полный рост с поднятыми над головой руками, — чёрт, как подкрались то, совсем без шума. Это ты, Зуся их на хвосте привёл...
Гецкин и Петрюк тоже поднялись на ноги с поднятыми руками, оставив винтовки на траве, расстегнув и отбросив ремни со штык ножами, флягами и двухсекционным патронными подсумками.
Чьи-то руки обшарили их карманы, изъяли гранаты.
— Смотри, как богато у них яблок было! — сказал грубый голос.
— Теперь пошли, и не вертухаться! — скомандовал другой голос.
Трое бойцов с поднятыми руками перешагнув через свои винтовки, прошли через кусты барбариса и смородины, и оказались на поляне.
Все споры и ругань здесь сразу стихли. Множество взглядов с любопытством и злобой впились в пленных.
— Опачки! Вот и Варёный вернулся, да ещё и с добычей! — сказал детина с наколками вождей пролетариата на груди.
Он сунул руки в карманы брюк на подтяжках. Бороздин рядом с ним перестал, наконец, вращать нож между пальцами.
— Ты зачем их сюда привел, Варёный? — спросил Худосеев, поправляя на плече ППШ-41, — что теперь с ними делать?
Ему было лет сорок, его широкое лицо всё было в оспинах и морщинках, и имело тёмно-коричневый от степного загара цвет.
— Я их не приводил, они тут за кустом и сидели с винтовками. Если бы они из своих пулемётов стали бы по вас стрелять, вы уже все сыграли в ящик!
— Да не собирались мы стрелять, товарищи-граждане, мы девочку ищем из Пимено-Черни по просьбе старосты Текучева, Машей её зовут! — быстро ответил Надеждин, — не знали как подойти и спросить, не видели ли вы её где-нибудь здесь, да оробели...
— Похоже на игру на заманку, арапа гонят тут нам... — выходя из-за спин пленных, сказал Варёный, немолодой уже мужчина с большим родимым пятном на шее, в красноармейский ботинках, обмотках, галифе и потной косоворотке без ремня,— надо их взять на жагу.
В его руках был обрез, сделанный из трёхлинейной винтовки Мосина образца 1898/1930 года. Дуло винтовки было срезано до половины деревянного ложа, от приклада оставлена только пистолетная рукоятка, как обычно делали кулаки по всей стране лет десять назад, когда воевали с коммунистами за свои земельные участки. Варёный сдвинул свою серую кепку на затылок и, показывая большим пальцем в сторону зарослей смородины, сказал:
— Я тут с Гращём к клёвой фельдшерице в Даргановку поканал и стал возвращаться. Слышу, кто-то рядом по большой нужде на весь лес распространяется. Я подошёл тихонько, смотрю масол этот рыжий штаны натягивает на чёрную луну, и с винтом под мышкой направляется в сторону нашей малины. Я за ним. А тут, за деревом ещё двое чалятся. Похоже это те, кто на дороге в нас стреляли и Граща уговорили штымпа поямо в купол!
— Мы в ответ стреляли! — как бы сам для себя, но достаточно отчётливо сказал Гецкин.
— О! Бриц носатый в адвокаты записался на грызню! — сказал притворно умиляясь, и перекладывая из ладони в ладонь нож, Бороздин “Мышь”, — ушлый какой, не трепись, а то будет тебе кают и амба!
Он подошёл к Гецкину, открыл клапан его нагрудного кармана и извлёк оттуда красноармейскую книжку, пару небольших фотографий и письма. Из другого нагрудного кармана вынул серебряную ложечку, выменянную утром на мосту, портсигар с эмалевыми ирисами. Опустил правую руку красноармейца, он одним движением снял с его запястья сияющие перламутровым циферблатом часы.
— Смотри-ка, котлы, но бабок нет не едина... Где деньги?
— В сумке не велосипеде остались, — ответил за товарища Надеждин, сумках и вещмешках. Могу принести...
— Заливаешь, фраер! Мы тут чисто кимарим, а он с винтовкой крадётся... Ну-ка, выворачивайте шкары...
Пока красноармейцы выкладывали из карманов всё нехитрое содержимое, Варёный принёс их самозарядные винтовки. Худосеев, рассматривая СВТ-40, с видимым удовольствием отсоединял, присоединял магазин, щёлкал затвором и спусковым крючком.
— Вот это настоящее русское оружие, — сказал он, прицеливался в небо и цокая языком, — не то, что при Николае Кровавом. Я в Германскую войну с японской винтовкой “Арисака” воевал, когда винтовки Мосина-Нагана кончились. А в соседней дивизии винтовки Бердана N2 прошлого века были только. Старые такие были, иногда затвор при выстреле назад вылетал... Патронов к ним 4-х линейных мало было. Надо ж было так страну довести, чтоб винтовок не могли запасти к войне, военный министр Сухомлинов со своей молодой женой украинкой всё пропил, старый хрен...  Значит, давай народ, своими жизнями и ранами отрабатывай моё воровство и глупость. Помню 1915 год. Германцы, из Пруссии, а Гинденбург из Галиции в клещи начали брать центральный фронт из двадцати пяти дивизий. Немец артиллерией тяжёлой, часто, как на барабане, начинает обстрел. Все окопы и всех, кто в окопах, вместе с лесом и винтовками перепахивает, никого в живых не остаётся. У нас пушек тридцать раз меньше чем у немцев, дальнобойных полевых вообще нет, и снарядов по пять штук в день на пушку. Потом германец легко всю линию уничтоженную занимает пехотой, ставит пулемёты через каждые тридцать метров, чтоб мы не могли к ней обратно подойти, снова подтягивает артиллерию и всё повторяется. У нас на одного убитого германца тогда десять погибало. Кто разорван, кто засыпан, кто оглушённый в плен попал. Так Макензен с Гинденбургом протаранили оборону с двух сторон и начали весь западный фронт окружать. И фронт начал отступать и драпать. Ели успели убежать. За одно лето 1916 года Польшу бросили, Литву, пол Белоруссии, Западную Украину. Если бы у кайзера было бы больше кавалерии, в 1916 году дошли бы до Питера! А теперь им Питер не взять ни за что, и погонят их опять восвояси!
— Вот блин, митинг ты прочитал, начальник, — сказал на это детина с наколками на груди, — что за базар такой? Ты же дезертир или нет!
— Я своё отвоевал, не стариковски это дело. В Германскую, в Гражданскую. Что такое фронт, знаю по с шрамам и туберкулёзу. Если б меня в железнодорожные войска или связь в двинули, я бы остался за паёк. А из шофёров в пехоте я уже на второй день сбежал. Хватит с меня, я думал, милицию призывать не будут... Семью мою они чёрта с два найдут — у жены фамилия другая. Она сразу после взятия Воронежа уехала к родственникам в Пермь. Учителя, знамо дело, везде нужны, так что проживут.
— Ща заплачу просто, прости такого нищего по мосту протащил, только ещё “Гоп-со смыком” спеть под тальянку! — сказал детина с усмешкой, и перевёл злые глаза на красноармейцев, — ну, что с вами делать, масолы, зашухерите вы нашу малину?
— Ничего мы не зашухерим, у нас задание девочек пропавших найти из Пимено-Черни, а потом вернуться в батальон и принять бой с фашистами! — ответил Надеждин.
Он решительно опустил руки. Поскольку оружия они были лишены, и на это возражений не последовало, Гецкин и Петрюк тоже опустили руки.
— Чё, ты туфту гонишь про девочек? — искренне тонким голосом произнёс Бороздин-Мышь, проведя по воздуху лезвием ножа.
— Чистая маза, — сказал Варёный, — фельдшерица накапала, что у них тут упырь-беспредельщик, кошатник завёлся и малолеток мокрит, и вообще девок. Ну, дальше звони, фраерок!
Испытывая чувство дежавю, как если бы всё то, что сейчас происходит, уже с ним однажды происходило, стал рассказывать бандитам, что они — бойцы из 208-й дивизии с Дальнего Востока, их батальон сейчас занимает оборону у Пимено-Черни, что Михалыч просил у генерала Чуйкова, помочь найти пропавшую девочку Машу, дочку Андреевны. Он рассказал про Лизу, и о том, что в Пимено-Черни, Даргановке, и в других населённых пунктах пропадают дети и женщины, и находят их  потом только мёртвыми, а в округе милиция больше нет. Учитель Виванюк сказал им, что, вроде, Маша может быть у тёти своей в Даргановке, и видел он её недалёко отсюда — у Змеиной балки. Поэтому они и ехали на велосипедах в Даргановку, когда их обстреляли.
— Парнишка верно говорит, есть такие люди в Даргановке и Пимено-Черни! — сказал хмурый молодой человек с худым, болезненным лицом и белёсыми ресницами, — значит, действительно они девочек ищут, а не в засаде на нас тут сидят вместе с заградотрядом НКВД.
— Да, в этих местах зверюга завёлся, это точно! — добавил стоящий рядом с ним босой, сильно загорелый юноша в солдатских галифе, солдатской гимнастёрке без ремня, — я-то сам из Чилеково был призван в зенитчики, да убежал сразу… Так вот, сначала мы все в округе Котельниково думали, может быть это калмыки или чеченцы казакам мстят за обиды по разоружению аулов и отлов банд, или из-за выкупа наводят страх. Но теперь на юге уже почти сплошной немецкий фронт, идущий к кавказским горам, и чеченцам не пройти, а убийств стало ещё больше!
— Значит это, что изверги пришли не из Чечни и не из Калмыкии, они живут среди нас, — продолжил говорить зловещим голосом юноша с белёсыми ресницами,— по всей округе между Котельниково и Даргановкой куски человеческих тел разбросаны. Только женские — это по одежде видно. И казачьих детушек, и городских ребят убивают.
— Жуть, зверь, Сатана, какое-то чёрное зло тут поселилось! — в тон другу произнёс загорелый юноша и неумело перекрестился.
— Да, гнида где-то рядышком с нами тут гнездится. Когда я был здесь участковым милиции, то думал, что это кулаки и подкулачники, сбежавшие из мест спецпоселений вернулись и терроризируют колхозников, но потом понял, что среди убитых есть девочки из бывших кулацких и казачьих же семей, — согласно кивнув головой, ответил им Худосеев, — знал бы, кто это делает, сам бы голову отрезал простым ножом. Мы же ранним утром недалеко отсюда, за Змеиной Балкой, нашли нескольких, волки их уже погрызли и тявкуши... Может быть и ваша девчонка там есть, бойцы?
— Да? — неловко разведя руки, выдавил из себя Петрюк, не сводя глаз с дула автомата: нацеленного прямо в его грудь.
Бывший милиционер неосознанно при этих словах положил палец на спусковой крючок автомата, а захваченную самозарядную винтовку другой рукой не очень ловко отдал другим, чтобы они её рассмотрели. Не то, чтобы дальневосточник не верил, что Худосеев не умел обращаться с 7,62-миллиметровым ППШ-41, висевшим на его плече дулом в сторону Петрюка. Просто два раза на учения в Славянке он удостоверился, что этот простой автомат, будучи заряженным, хотя и имел предохранитель ползункового на рукоятке взведения затвора, очень легко мог произвести выстрел при неудачном ударе о предмет или падении.
— Вы нас отпустите? — спросил с надеждой Гецкин.
— Там недалеко сбитый немецкий лётчик под утро опускался на парашюте, — словно не слыша вопрос, продолжил говорить Худосеев, — парашюты у немцев цветные, а у наших лётчиков белые. Тот парашют цветной был, поэтому мы понимали, что это немец спускается. Думали мы его найти и взять живым, подержать у себя, а как немцы подойдут, так отдать его вместо пропуска и рекомендации для поступления на хорошую службу. Подарок можно было бы получить за него от немцев, еду, водку, сигареты, шоколад или ещё чего, может, земельный участок. Но немец-то дохлый оказался, и даже одежда лётная вся обгорела и в дырках была. Документы только у него взяли, печенье, ракетницу и пистолет.
— Это что такое медицинское стырили? — поднимая из кучки личных вещей Надеждина пригоршню эбонитовых капсул посмертных медальонов, спросил “Мышь”, — это что, кокс?
— Чего?
— Кокаин?
— Нет, это опознавательные жетоны наших ребят, убитых немцами на дороге, — ответил Надеждин, — мне нужно их семьям извещения-похоронки заполнить, и у комбата подписать, если сам буду жив...
— А-а-а-а… Ксивки жмуров, — протянул уголовник, бросая со стуком кап узлы обратно на траву.
— Зато парашют целый взяли, — продолжил разговор о лётчике загорелый и босой юноша, — там ткань отличная, шёлк на платье девкам и бабам, и стропы крепкие, для хозяйства такие верёвки милое дело — лучше не придумаешь. А там рядышком их и нашли бедняжек растерзанных.
— Платье жёлтое, пионерский галстук видели там? — спросил Надеждин с облегчением наблюдая, как уголовник “Мышь”, наконец-то отошёл в сторону, спрятал в самодельные ножны финку, и принялся обсуждать с двумя дезертирами вопрос о том, как лучше дожарить тушки птиц на шомполах.
— Темновато было, рассвет ещё не разгорелся. Да и не интересно было нам особо рассматривать мёртвых детей. Как только немца обыскали, так обратно и пошли. Только мороз по коже гулял. В степи же утренней, то птица закричит, то зверь заскулит, и оттого всё казалось, что девочки мёртвые зовут нас… — сказал Худосеев — а на дороге это Гращь в вас стрелял. Думали мы только пугануть, и самокаты забрать с пожитками, когда убежите. Кто же мог подумать, что такие как вы молокососы так жёстко ответит из пулемёта.
— Это винтовка, — с виноватым видом прошептал Петрюк, хлопая рыжими ресницами, — мы не хотели никого из вас подстрелить, дяденька, честное слово! Отпустите нас девочек найти, а потом идти Родину защищать.
— Хорошо! — неожиданно согласился Худосеев, — война пришла к нам страшная. Вам, пареньки, может, завтра умирать в бою. А нам жизнь ваша без интереса. Идите, ищите своих девочек, может, и живы они. Эй, мужики, верните винтари и ксивы этим служивым!
Худосеев неопределённо махнул ладонью.
— Я чего-то не пойму, Худой, ты что, отпускаешь их кукушку слушать? —произнёс детина растянув слова и выпятил глаза, — а если они зашухерят нашу малину. Надо их всех замокрить по-тихому!
— Нет, нет, мы никому от вас не скажем, клянёмся! — поспешно и восторженно воскликнул Надеждин, словно пятнадцатилетний капитан Дик Сенд из одноимённого романа Жюля Верна, — вокруг столько сейчас разных людей, что никому до вашей полянки в России кровлях уже и дела нет. Кровавый Гитлер наступает!
— Ты вот здоровый жлоб тут со мной стариком в лесу ховаешься, знай за сайку держишься, а этих, кто завтра за Россию смерть пойдёт принимать, укокошить здесь решил? — всё, советской власти тут уже никакой нет. Кто тебе угроза? Кому они нас сдадут в этой чащобе? Глаза завяжем и у Даргановки развяжем. Чёрта лысого они нас ещё раз найдут. Цепями лесопосадки прочёсывать сейчас с тывками здесь никаких сил нет. Вокруг толпы беженцев и эвакуированных, толпы дезертиров всех мастей, шпионы, диверсанты, воры, убийцы, налётчики, казнокрады и предатели. Никому теперь до нас дела нет. А парни пусть идут своей дорогой. Даже оружие им оставим, а сумки с едой возьмём и самокаты тоже.
— И зверя жидочка тоже отправить кукушку слушать? — с сожаление пропищал Бороздин.
— А какая разница, жидочек или не жидочек? Он же тебе не продавал на рынке в еврейском местечке полумёртвую от старости лошадь с гнилыми зубами, окрашенными белой масляной краской по цене головной лошади? — с усмешкой произнёс Худосеев, — тем более, что это больше цыганские штучки.
— Не бурей, Худой... Складно звонишь, хер с ними, но колёса и кооператив их заначиваем, — бесстрастно ответил на это детина с наколотым профилем Сталина на груди, — пусть гуляют!
Главарь сразу потеряв интерес к пленным красноармейцам. Сунув большие пальцы рук за ремешки брючных подтяжек и цыкая зубом, пошёл обратно к шалашу.
Гецкин облегчённо выдохнул, но опять с гримасой боли схватился за низ живота. Все документы красноармейцев, письма и фотокарточки, вынутые магазины винтовок, гранаты кучей положили на снятую с Петрюка гимнастёрку и завязали тугим узлом. Разряженные винтовки со снятыми штыками велели повесить за спины. Перед тем, как Варёный завязал всем троим глаза тряпками, Надеждин успел увидеть, что окружающие их люди, переходят в первоначальное состояние: кто ложиться на свои подстилки, кто садился к костру, худой юноша снова устраивался около коровы, главарь со своим любовником сковываются в шалаше. Всё здесь вернулось в состояние предшествующее захвату пленных около самого стана, только вот солнце стало заметно выше, тени стали короче, а жара сильнее. Оттенки солнечного света утратили красный и жёлтый, остался только ослепительный, как электросварка, белый свет.
— Давай, пошли вперёд, ноги осторожнее ставь! — скомандовал Варёный трём бойцам РККА, — кто повязку попробует снять, получит прикладом по затылку. Потом руки за спиной свяжу, чтоб себе все лбы о деревья поразбивали. Ну, масолы, гуляй левее!
Словно лоцман корабль, Варёный повёл красноармейцев зарослям на юго-запад, в сторону Даргановки. Быстро двигаться с завязанными глазами было невозможно. Был постоянный риск войти в плотный колючий кустарник, удариться о дерево, напороться животом в торчащую навстречу острую ветку. Если бы повязки на глазах были плотными настолько, что действительно не позволяли ничего видеть, то путь был бы попросту невозможен. Однако сквозь ткань повязки и в узкую щёлочку между щекой и носом удавалось видеть полоску земли под ногами, и отчасти просветы между кустами, и невысокими молодыми деревьями. Неся по очереди тяжёлый куль с боеприпасами, молодые люди постоянно спотыкались, падали, с трудом поднимаясь после этого. Путь был мучительным и показался очень долгим, хотя они прошли не более двух километров. К тому же из-за Зуси, борющимся с бурлящим желудком, приходилось подолгу стоять, ожидая очередного облегчения. Периодический гул канонады за Доном, звуки авиамоторов в небе, духота, паутина, мошкара, пыль, дым неизвестный исход пути, действовали угнетающе. Хотелось сорвать повязку с лица и бежать изо всех сил, куда глаза глядят, подальше от конвоира-бандита, трупов в бурьяне, запаха гари и чувства страшной беды, властвующей над всем миром. Усталость после ночной разгрузки батальона из эшелона на станции в Котельниково, изнуряющего ночного и утреннего марша вдоль Курмоярского Аксая, от блуждания по лесу без горячей еды и отдыха, миновавшая смертельная опасность, кросс с закрытыми глазами измотали бойцов настолько, что они думали только о том, чтобы присесть, прилечь и забыться дрёмой хотя бы на час. Этой расслабленности способствовало и то обстоятельство, что после донельзя взвинченного состояния возможностью немедленной расправы, нынешнее их положение, им вернули оружие, документы, их конвоирует всего лишь один лесной обитатель со старым карабином, и до освобождения оставалось совсем чуть-чуть.
Наконец Варёный разрешил снять повязки. Закинув карабин за спину, он, с сожалением поглядев на свои ботинки, потом на ботинки Петрюка, махнул рукой вперёд. Перед тем, как скрыться в листве, бывший конвоир обернулся и сказал:
— Впереди место, где мы этих нашли немецкого лётчика и этих... Давайте, парни, не попадайтесь больше. Повезло вам, что Худой был в малине. А то бы, шлёпнули мы вас за Граща, и за то, что малину нашли, как замокрили вчера двух милиционеров из Абганерово, что сюда приехали колхозные документы по району собирать. Канайте...
После того, как Варёный словно призрак растворился в тенях лесопосадках и звуках природы и войны, красноармейцы утомленно опустились на траву. Первым делом они развязали культи разобрали свои документы, письма и фотографии. Надеждин сложил обратно нагрудный карман пять эбонитовых посмертных гильз убитых товарищей. Одну из них он задержал в пальцах, с горечью вспомнив о погибшем на дороге несколько часов назад Саше, похожим на актёра Марка Бернеса. Его тело было теперь засыпано горячей землёй вместе с другими жертвами короткого авианалёта фашистов. Он обещал в последнюю ночь перед отправлением на фронт с берегов залива Петра Великого:
— Когда вернусь с войны с победой, буду работать на деревообрабатывающем комбинате, или в рыбсовхозе, и с каждой зарплаты буду покупать матери шёлковые китайские платки! Ведь я её так люблю!
Она часто передавала через дневальных или дежурного пирожки с грибами угощение для Саши и его товарищей по роте. В груди этого улыбчивого, стройного и голубоглазого юноши убийца проделал пулей отверстие с обломками костей, сухожилий, мяса и запёкшейся крови. Саша не успел ни о чём подумать перед смертью, он потерял сознание от сильнейшего удара и всё...
За что он погиб? Кто в этом виноват, кто ответит за убийство?
На глаза Надеждина навернулись слёзы, ведь и он мог сейчас лежать мёртвым в земле рядом с Сашей...
— Теперь порядок, — облегчённо произнёс Гецкин,— можно чуток отдохнуть, и живот мне перестало крутить!
— Это ты со страху! — хихикнул Петрюк.
— Так вот, кто всех бандитов распугал, струсили они, что ты на них как брызнешь из под снятых штанов! — произнёс Надеждину и вдруг засмеялся звонко и радостно, — испугались, что ты их весь авторитет опустишь своей жижей!
— Так и отправили нас на свободу урки от страха за свою жизнь! — воскликнул  Петрюк, заливаясь смехом.
— Вот дураки, — удивлённо произнёс Зуся, и вдруг тоже засмеялся кашляющим, похожим на приступ астмы, смехом, — это же всё яблоки с арбузом так подействовали немытые!

Глава 10. Степные миражи крестоносцев

— Господин лейтенант, мы приехали в ваш батальон 36-го танкового полка 14-й танковой дивизии генерала Хайма! Командир 1-го батальона майор Саувант и ваша 3-я танковая рота, правда, находится в тридцати пяти километрах южнее, у Пимено-Черни! — сквозь полудрёму сновидений в сознание Манфреда Марии фон Фогельвейде проник голос “хиви” Володи, словно ключ, отомкнувшая дверь в реальность, — а это поле перед нами — аэродром Котельниково!
Из своих запутанных рассуждения и судьбах Германии и военных ошибках Гитлера, он вернулся под жаркое голубое небо сальской степи в пыльные травы на склон балки у захудалой реки Курмоярский Аксай в ста километрах от Дона и двухстах километрах от Волги. Сами русские эти места не называли Россией, а называли лишь Калмыкией — что в переводе с монгольского — остатки. То ли имелись в виду остатки плодородных земель, то ли остатки народов, не пригодившихся в других, более привлекательных для проживания местах. Не то, что Италия, Испания, Флорида или Куба, были предпочтительнее для жизни, чем эта степь, но даже туманный Гамбург или промозглый Зальцбург был более желанным местом для живого существа. Калмыкия, как остатки, по-другому часть чего-то, находящаяся на краю ареала обитания большой общности, имела прямую аналогию с Украиной. Как в V-ом веке во времена заселения финских земель вокруг реки Москвы, Оки, озера Нерль с образованием городов Владимира и Москвы, те земли называлось киевлянами и черниговцами Залесской Украиной, так и спустя 1000 лет москвичи стали называть киевлян и черниговцев Украиной по признаку нахождения на краю основного ареала проживания русского народа. Когда сначала основной ареал подвластных русски народов группировался вокруг Киева — Москва и Владимир были Украиной. Потом основной ареал подданных русских князей сгруппировался вокруг Москвы — тогда Киёв стал Украиной, а по сути  — это был один и тот же ареал обитания славянских племён с вкраплением прибалтов и половцев под управлением русских князей из династии Рюрика.
Толчки и раскачивания скрипящего всеми сочленениями бескапотного французского грузовика Renault AHN с русским водителем, грузом запчастей и пятью русскими добровольцами-ремонтниками прекратитесь. Он осознал, что его, молодого, но уже прославленного бойцы попутным грузом запчастей сюда привезли русские “хиви”. Это было неприятно даже для скотских условий Восточного фронта. С удовлетворением отнестись к этому могли только любители острых ощущений, безнаказанности и пороков человеческих, но Манфред был аристократом духа, да ещё и настоящим аристократом. Он по своей матери Марии происходил из древней семьи Гильденбандт. По семейному преданию её предок участвовал во втором крестовом походе в Святую землю для освобождения города Эдессы. В битве с турками он спас жизнь германскому королю Конраду III, закрыв щитом от копья. Предок линии отца Густава — Вальтер фон дер Фогельвейде тоже участвовал в крестовых походах в Палестину, и заслужил благосклонность императора Фридриха II.
— А ведь меня, наверное, здесь скоро убьют! — некстати подумалось Манфреду.
Тело его по-прежнему ныло, в ушах звенело, металлический привкус за несколько часов дороги не прошёл.
Большое количество мелких групп противника без тяжёлого вооружения, припасов, чаще всего пешком, одиночки и даже крупные части, двигающиеся в пределах прямой видимости на восток по всей степи параллельно железной и грунтовой дороге Куберле — Ремонтная — Котельниково их не задержали. Солдаты врага сами подходили с поднятыми руками и пытались сдаваться, рассчитывая получить воду и еду. Эти азиаты были похожи на диких назойливых собак. Полевая жандармерия обыскивали их на предмет наличия оружия, и оставляла в степи до той поры, пока кто-нибудь не заберёт.
— Интересно, эта долгая дорога до нашего места в великом сражении закончится когда-нибудь? — из тени душного кузова донёсся голос Эрвина, — я мечтаю только где-нибудь поспать часок без тряски и рева мотора.
— Ну, это вряд ли! — ответил ему брат Манфреда юный Отто фон Фогельвейде,
Аэродром Котельниково на самом деле был ровным полем, что для степи, изрезанной старыми протоками рек и оврагами было редкостью.
На узкой грейдированной взлётной полосе вместо советских истребителей из 270-го истребительно-авиационного полка, в облаке пыли расположились грузовики, танки, бронемашины, бензозаправщики 14-й танковой и 29-й моторизованный дивизии, подошедшей со стороны донской переправы у Цимлянской и со стороны станции Ремонтная. От разнообразия видов и модификаций боевой техники рябило в глазах — каждой твари по паре. Грузовики, автоцистерны и автобусы продолжали прибывать. Руна "Одаль" танкистов из Дрездена и знак парящего орла моторизированный дивизии из Эрфурта здесь были представлены почти поровну. Грузовики буксировали противотанковые пушки, лёгкие гаубицы, шестиствольные химические миномёты, полевые кухни, цистерны и бочки с водой, платформы с зенитными орудиями разного калибра и станциями управления огнём, прожектеры, подтягивали к передовому отряду сапёров, подразделения связи, управления, снабжения, командование. Танкисты, невзирая на жару и усталость, лихорадочно занимались уходом за танками вместе с ремонтниками и “хиви”: заправляли их горючим, меняли гусеницы и катки — от безупречного обслуживания зависело, продемонстрируют немецкие танки свои высокие боевые качества в экстремальных климатических условиях или нет. В условиях постоянной нехватки запчастей танковые экипажи привыкли постоянно возили с собой особо важные запасные детали. До восьми запасных опорных катков можно было закрепить по сторонам корпуса или за башней, приходилось хранить и порядка 6-12 запасных гусеничных траков и два стальных буксировочных троса, запасаться канистрами с резервным запасом топлива, иногда к танкам цеплялся двухколёсный трейлер с горючим. Каждый танк, как железный верблюд, возил ящик с рацией, камуфляжные сетки, шесты, палатки, спальные мешки, одеяла экипажа и запас воды и продовольствия на несколько дней.
Невдалеке от взлетно-посадочной полосы расположилась крупная кавалерийская румынская часть. Другая кавалерийская часть двигалась с запада по кромке аэродромного поля, наполовину скрытая в пыли. “Хиви” занимались привычной работой — разгрузкой автомашин, боеприпасов и продовольствия, ремонтом техники и чисткой оружия. Присутствие духа Эрфурта здесь ощущалось вполне явно в создании из ящиков и бочек гор и стен, вроде как Эрфуртский собор и церковь Святого Севера стоят бок о бок и в центре Эрфурта, сообща возвышая церковные башни над городом, хотя место вокруг всегда было предостаточно. Основанный славянами город в Тюрингии не знал ограничений в земле, но и на Кремербрюке — мосту над рекой Гера эрфуртцы умудрились построить три десятка жилых домов...
В северной части поля учебной авиационной базы 2-го разряда виднелись постройки Качинского высшего военного авиационного училища имени Мясникова, эвакуированного ещё в прошлом году за Волгу. Большие щиты с плакатами “Слава Сталину и Ворошилову!”, “Слава советским ВВС!”, две фанерные звёзды, наблюдательная вышка, ангары, казармы, полосатые ветровые конусы, флюгеры, ветромеры, с десяток остовов сгоревших и разбитых истребителей и штурмовиков...
Отсюда Ил-2, Як-1, Лагг-3 и И-16 270-го истребительного советского авиаполка истребляли немцев и румын в боях за переправы у станицы Цимлянская, Николаевская и Мариинская. К огромному неудовольствию командующего 4-й танковой армией Германа Гота и начальника штаба ОКН Франца Гальдера советский авиаполк майора Гнедича настырно штурмовал паромы, автомашины, танки, пехоту и кавалерию у Цимлянской, периодически сопровождал на штурмовку в районе станицы Цимлянская и другие Ил-2 из состава штурмовых полков своей 229-й истребительной авиадивизии. В иной день истребителям и зениткам удавалось сбить четыре-пять Ил-2, но советские фугасные бомбы ФАБ-50, бронебойно-зажигательные и осколочно-трассирующие снаряды авиапушек ВЯ, сверхскорострельные ШКАС, реактивные осколочные снаряды РС-82 из-под крыльев штурмовиков периодически сеяли смерть, ужас и панику среди солдат, офицеров и “хиви” Германа Гота. Самолёты Ил-2 приходили на аэродромы Котельниково, имея до 400 снарядовых и пулевых пробоин, с перебитыми шасси, лонжеронами, пробитыми масло-водорадиаторами, горящими моторами, с израненными и обожжёнными летчиками и убитыми стрелками, но атаки продолжались. Погода была неустойчива, как и удача штурмовиков. Бывало в первую половину дня облачность слоистая, кучевая 5-6 баллов на высоте 1000 метров, или вообще только дымка, а ко второй половине дня уже облачность мощная 8-10 баллов, высота всего 400 метров, сильнейшие дожди и грозы, порывистый ветер, видимость всего один-два километра. Кроме всего, Сталин присылал к переправам по ночам свои Пе-8 из дальней бомбардировочной авиации центрального подчинения, и из-за скученности у переправ отборные войска несли обидные потери.
Целый месяц закалённая в боях 29-я моторизованная дивизия Макса Фремерея не могла вырваться с плацдарма к станции Ремонтной и аэродрому Котельниково, чтобы уничтожить это советское осиное гнездо и перерезать железную дорогу Сталинград — Ростов-на-Дону, как того настойчиво требовал на совещаниях Гитлер. Фюрер однако, своими руками по совету любимца Геринга генерала авиации Боденшатца стянул почти всю авиацию на Ростов-на-Дону, а сам требовал при этом добить советские авиачасти, мешающие переправится через Дон у устья Цимлы. Желание как можно скорее пробомбить путь танкам вдоль берега Чёрного моря к Поти можно было понять, но обеспечение действий 1-й и 4-й танковых армии при переправе через Дон тоже требовало авиаподдержки. Редкие удары Люфтваффе по аэродрому Котельниково в течение. Второй половины июля должного результате не давали. Только в последних числах июля генерал Фремерей дождался от ОKН должной авиаподдержки. Пикирующие бомбардировщики Ju-87 Stuka пробомбили дорогу через укрепления, артиллерию и советских солдат с плацдарма, открывая дорогу к Котельниково, и проклятый 270-й истребительный полк наконец-то спешно покинул свой аэродром и перелетел в Заветное. Ещё вчера, уже с нового аэродрома базирования 270-й полк бомбил передовую боевую группу 14-й дивизии и 29-й дивизии у станции Ремонтная, по счастью неудачно. Иначе боевая группа рисковала не успеть в Котельниково до разгрузки там эшелонов 208-й стрелковой дивизии. Дальневосточники могли успеть занять оборону в городе и тогда вместо расстрела растерявшихся юнцов в вагонах, пришлось бы ждать артиллерию, сапёров, амуницию, долго и кроваво штурмовать город по всем правилам.
Сейчас же посреди лётного поля разъезжали румынские кавалеристы. Всадники-рошиоры и калараши на лошадях породы фуриозо смотрелись весьма лихо. Притом, что они были дисциплинированны и славитесь крепким духом товарищества.
В прошлом году в июле румынская кавалерия лихо захватила советскую Бессарабию и Буковину, в боях под Одессой в сентябре было убито 100 тысяч румын. Рошиоры и калараши отражали атаки в знойных ногайских степях Крыма, боролись на Керченском полуострове с морскими десантами зимой, помогали весной штурмовать Севастополь, потеряв там ещё 100 тысяч человек, громили остатки Крымского фронта во время операции Манштейна “Охота на дроф”. Сейчас, в начале 300-километрового броска на Сталинград в составе 4-й танковой армии, румынская кавалерия была единственным родом войск, который не испытывал нужды в дефицитном горючем. Кавалерия могла поддерживать высокий темп наступления круглосуточно. Даже когда моторизированные части кавалеристов: мотоциклисты, броневики, грузовики с 47-мм противотанковыми пушками, сапёрам, оборудованием радиосвязи, сигнальщиками и снабжением останавливались, кавалеристские штабы, разведка, военная полиции, сабельные эскадроны, конно-миномётные, конно-артиллерийские с 75-мм пушками и 100-мм гаубицами, конно-зенитные батареи, кавалерийский пулеметные эскадроны шли вперёд. Командиры румынских кавдивизий Йон Кодряну и Корнелиу Теодорини были знаменитостями и ставились в пример венгерским, итальянским союзникам, казакам и горцам Кавказа.
В горячем пыльном воздухе витал волнующий запах горячего машинного масла и бензина, как бы проводник в страну дорог, опасностей и свершения вех судьбы.
— Так по крайней мере мне сказал только что один земляк, — продолжил говорить Володя, — сначала нужно, наверное доложить о прибытии начальнику штаба батальона, он должно быть сейчас здесь!
Манфред поморщился. Нужно было, наконец, выходить из проклятой машины-душегубки. Контузия от взрыва всё ещё держала его на грани сознания.
Рядом с лихими кавалеристами румынского короля Михая I расположились донские казаки в характерных плоских шапках, казакинах, черкесах от довоенной формы РККА и даже несколько всадников в сине-красных фуражках царских времён. Лошади новой Буденновской породы от лучших кобыл Донской породы и чистокровных английских жеребцов были такими же рослыми, как и лошади у румын, и выгодно отличались от беспородных лошадей обозов Красной армии или калмыцких лошадок. Хорошая холка, длинная лопатка, широкая грудная клетка, круп длинный, полный, спина прямая, пясть широкая, бабки правильного наклона… Казацкие лошади смотрелись отлично, тем более, что были все одного терракотово-песочного цвета. Казаков было между румын не более полусотни, и видимо они служили проводниками среди степных балок, оврагов, хуторов и станов. Пленные красноармейцы и молодые мужчины из числа местного населения, а может быть переодетые военнослужащие, сидели небольшими кучками рядом с разбитыми самолётами совсем без охраны.
Со слов “хиви” Володи казаки получили окрестные земли от царя за службу в войсках и карательных отрядах. Это была каста воинов, вроде касты сикхов в Индии. Полученную земли казаки сдавали в аренду приезжим или своим же односельчанам, являя собой сплошь кулацкое сословие мелких собственников. Казаки участвовали во всех карательных походах царя против своих крестьян и рабочих; расстреливали демонстрации рабочих, пороли крестьян за недоимки налогов. Любой губернатор и даже помещик мог вызвать казаков-карателей для избиений, убийств недовольных центральной и местной властью. Система казачьих войск Дона, Кубани, Терека, Оренбурга давала карательной системе царя Бориса гибкость. Ненависть лютая русских из центральной и северной России к казакам за их злодеяния и казаков к русским как к низшим была вполне устойчивой и взаимной. Большевики заставили силой казаков отдать земли, полученные за кровавую службу царям, заставили бывших собственников-надсмотрщиков самих работать на полях, считая это справедливым. Теперь всё возвращалось обратно. Непонятно было пока, как будут развиваться имущественные отношения на оккупированных немцами, румынами, венграми и итальянцами территориях. Реализация экономического раздела плана “Барбаросса” под названием “Ольденбург” была неразрывно связана с вопросом возврата американских и английских кредитов гитлеровской Германии. Размер кредитов был эквивалентен 6000 тысячам тонн золота. Такой огромный долг предусматривал напряжённую эксплуатацию захваченных территорий под присмотром кредиторов. Следовательно, реституция казачьих земель вряд ли последует. Было понятно, что низкая по сравнению с Германией и США урожайность никого не устроит. Практика сохранения колхозов на захваченных западнее территориях это подтверждала. Даже та земля, что за верную службу нацистам будет казакам возвращена, не сможет изменить общего положения.
Судьба колхозов и советского населения, перешедших из системы коммунистического хозяйствования в ведение “Восточной компании”, на примере английской Ост-индской компании королевы Виктории предопределялась вполне на сотни лет вперёд.
Плана “Ольденбург” по выжиманию соков из оккупированной территории был разработан при участии Шахта, его американских и английских советников из наднационального банка BIS. Вывозу подлежала нефть, платина, хром, молибден, магнезий, каучук, станки, оборудование, промышленные и продовольственные запасы. Все территории должны были стать аграрными колониями граждан Рейха под управлением капиталистов Штаба экономического руководства компании “Восток” и банкиров из эмиссионного банка “Остланд”. Европейцы сохранили 30 000 советских колхозов и кооперативов, 900 машинотракторных станций, 1900 совхозов. Площадь посевных полей под их контролем составила 30 миллионов гектаров. Планировалось расширение посевных площадей и поднятие урожайности вдвое за счёт улучшения производственных методов, создания питомников. Компания “Восток” задействовала на оккупированной территории 45 000 немцев и голландцев. Голландцы были средством колонизации Украины, наравне с немцами.
Летом возникла идея перейти от ограбления к планомерному освоению. На Украину отправлялись голландские фермеры. С зимы в Германию пошли эшелоны с русскими, белорусскими и украинскими “остарбайтерами” — восточной рабочей силой для прибыльной работы на немецкие концерны. Когда стало ясно, что желающих ехать добровольно мало, началась охота на людей. Хватали везде, где заставали. Еженедельно в Германию отправляли 5-7 тысяч. За полгода депортировали полмиллиона молодых людей. Их выставляли в Германии на торги, как рабов. Одних покупали капиталисты-фабриканты, других покупали капиталисты-помещики. Красивых девушек приобретали бордели. Безусловно, в случае победы над коммунистами Дон и Кубань ждала такая же участь. Это пока шла война, Вермахту и СС нужна была близкая база снабжения и пушечное мясо, а после войны это уже становилось не нужным. Также как своего протеже — лидера украинских националистов Степана Бандеру немцы арестовали и бросились концлагерь после захвата Украина за попытку организации независимо государства, а его военные отряды УПА объявили вне закона, также были бы арестованы лидеры казачества, а казачьи воинские формирования разогнаны. Не для того рейхсканцлер Гитлер, короли Михая I, Виктор III и регент Хорти пришли на Дон, не для того их накачали американскими деньгами и технологиями, чтобы они давали волю казакам. Казаки в схему колониального владения плодородными землями Дона и Кубани вписывались плохо, но эйфория, воцарившаяся в связи с высвобождением системы собственничество от коммунистов брала своё. Дон ликовал. К тому же Гитлер объявил дончан — потомков половцев, украинцев и беглого населения с севера России расово близкими арийцам, решив на некоторое время считать их потомками германского народа готов. Теперь казаки были верными союзниками и ревностными помощниками их. Казаков распирало от гордости — вернулись царские времена, когда они плётками и шашками в своё удовольствие и за щедрую оплату могли усмирять русские мужицкие деревни и города. Вернулись благословенные времена службы царям и богачам, описанные дедами, когда возвращались они из усмирённых русских деревень и столиц в свои курени с награбленным добром, медалями и чинами, как когда-то половцы или ордынцы. Жизнь повторялась теперь уже не при Николае II, а при Адольфе Гитлере. В 1918 году правительство Дона отделилось от России во главе с диктатором Красновым, и воевало на стороне белогвардейцев Корнилова, Деникина и Врангеля. Казаки продолжили жить по выгодным для себя законам Николая ll, игнорировав буржуазную революцию, воевали с немецким оружием в руках против сторонников национализаций заводов и земли. Дончане в кровавой борьбе пытались захватить Царицын, нынешний Сталинград, как сейчас делали это европейцы, и в конце концов захватили. Город тогда обороняли силы красных: большевики, анархисты и эсеры под командованием Сталина, Ворошилова, Тимошенко и Кулика. Но сохранить казачье государство на Дону под названием Всевеликого воинства Донское тогда не получилось. Сейчас казаки тоже решили, что-то у них опять появился шанс расстаться с русской безземельной голодранью с севера. И пускай пока урожайность казачьих земель втрое ниже германских и американских, но этот постоянный ресурс — хлеб, скот и выход к тёплым морям обеспечит казакам безбедную жизнь безо всякой России. Итальянцы вообще не признают другого зерна для своей пасты, как только таганрогский сорт! Донской и Кубанский хлеб — вот это золото, но металлическое золото может иссякнуть, а казачий хлеб никогда! Ну, и что, что большевики считают этот хлеб общенародным достоянием, главное, что казаки его считают только своим!
Слушая разглагольствования Володи о казаках и русских, Манфреда не мог поверить, что этот бывший советский офицер в красноармейской форме с белой повязкой на рукаве с надписью “Im Dienst der Deutschen Wehrmacht” в пилотке со следом от звёздочки теперь его левой товарищ. Как низко должен был упасть немецкий мир, чтобы опуститься до необходимости якшаться с такими предателями и зависеть от них! Как и все русские, Володя был низкорослым, слово в России для роста не хватало кислорода и солнечного света, с круглым черепом и приплюснутой челюстью. Подбородок был покатый, глаза глубоко посажены, чуть раскосые, в светлые, зубы мелкие и жёлтые.
Вид он имел, худой и утомлённый, но вполне опрятный, довольный и уверенный. Его рассказ о казаках, гарцующие вместе с румынами коллаборационисты, лихорадочные усилия торгового общество “Восток”, так любимого отцом Манфреда, снова привели его мысли об аналогии из колониальной политики английской королевской империи в Индии.
История торгово-экономического общества “Восток” сильно напоминало обстоятельства расцвета Ост-Индской компании, тем более, что за немецким “Востоком” стоял частично всё тот же капитал Великобритании, теперь, правда, вкупе с капиталом американским — деньгами, банками, промышленными и торговыми компаниями Моргана и Рокфеллера. Даже бутылка “Фанты” в руках “хиви” Володи и то принадлежала компании американца Моргана в нацистской Германии. Хотя “Восток” и Британская Ост-Индская компания, как и Ост-Индские компании голландцев, французов, австрийцев имели разную историю возникновения и проникновения к объекту эксплуатации, их грабительская суть, а значит, приёмы и результаты, в конце концов, становились единообразными, хотя и разнесенными на сотни лет друг от друга.
В 1615 году наёмники королевского акционерного общества Ост-Индской компании выбили португальцев из западной Индии, и компания за взятки и проценты от прибыли получила разрешение от местных властителей торговать. Акционерное общество под патронажем английской королевской семьи расширили свою торговую компанию в Индии за два века до размеров огромного торгового государства, где торговцы стали является и государственной властью тоже: армии, полиции, суды, законодатели. Конституцией этот государства были нажива и закабаление, как и у любого другого капиталистического государства, какой бы формой правления она бы не являлась, монархией, республикой или диктатурой. Индийцы, что индуисты, что мусульмане, недоумевали, видя, как белые люди идут по пути жадности и безжалостности вместо того, чтобы тратить силы и жизнь на осознание бескрайнего мира и гармонизации с ним. Белые тратили жизнь в душных конторах за записями, в алкогольном угаре в окружении местных шлюх. Величие древней культуры, самой большой цивилизации в истории Земли раздавило колонизаторов. Он приняли её внешние проявления, и стали жить как магараджи: гаремы, пьянство, обжорство, носилки с балдахинами, ларцы с драгоценностями, сады с фонтанами и павлинами. Бухгалтеры компании жили как цари, простые писари как герцоги. Попасть на работу в акционерное общество можно было только по родственным связям, будучи делим друзей директоров и так далее. Зарплаты были небольшими, но можно было совершать торговые операции, попутные основной деятельности компании наркотики, драгоценные камни, а ещё воровать, брать взятки на разных этапах торговли. Во всем остальном выходцы из Великобритании были плоть от плоти баптистами, протестантами — верующими в своё божественное происхождение и предначертание управлять другими.
К конечном итоге акционерное общество под патронажем английской королевской семьи стало государством настолько жадных и безжалостных капиталистов, что дважды стало организатором массовых убийств — самых страшных в истории рукотворных апокалипсисов голода. Первый массовый голод поданные королевы организовали в Индии в 1769 году — 10 миллионов жертв, второй в 1875 — 26 миллионов жертв. Это было время людоедов в переносном и прямом смысле. На улицах и в лесах люди ели друг друга, пока торговцы предавались балам, скачкам и прочим увеселениям. Они отстранились от функций власти по оказанию помощи населению. Наоборот, количество полей под хлопок вместо продовольственных культур увенчивались, цены на продовольствие спекулятивно повышались. Недовольных и повстанцев казнили с европейской мелодичностью, изобретательность и садизмом, в частности привязывали к пушкам и стреляли, чтобы индуист не смог после смерти снова вернуться в своё тело. Королевская компания монопольно производила опиум с тысячепроцентной прибылью, выводя огромные площади из-под производства продовольствия. Так же как две тысячи лет назад римляне разрушили реками алкоголя здоровье Галлии прежде вторжением легионов кровожадного Юлия Цезаря, так королева Виктория с помощью своего торгово-военного инструмента — Ост-Индской компании разрушила здоровье Китая рекой наркотиков перед вторжением туда империалистов всех стран и народов.
Никто не понёс за это никакого наказания, ни от бога, ни он людей, наоборот: королева, принцы и принцессы исправно получали свои кровавые дивиденды и кичились кровавыми богатствами, Великобритания цвела на костях, Лондон хорошел соками трупов, лорды смерти набирали силу и лоск... Это что, реальное царства от Сатаны?
Всего за время царствования английского капитализма в Индии жадные и безжалостные торговцы, имеющие королевские титулы, титулы лордов, сэров и так далее, только одним голодом убили 47 миллионов человек. Кроме того был ещё организован непосильный рабский труд, бесконечные войны и карательные экспедиции, эпидемии среди ослабленного населения... Они сделали Индию огромным концентрационным лагерем смерти. Воистину, остров Британия никогда не утонет, он поддерживается архипелагом из убитых ею индусов.
Стоит ли подаренный индускам крикет жизни хотя бы одного индийского ребёнка? Ответ на это вопросы сепарирует людей на рабовладельцев и прочих.
Интересно, насколько искренними союзниками могли быть друг другу в таком историческом контексте английской король Георг IV и сын сапожника коммунист Сталин, ведь именно сейчас летом 1942 года в Индии продолжался очередной страшный голод с миллионами смертей?
Наваждения и туманные рассуждения, вызванные жарой и контузией, с трудом оставили Манфреда. Он встал на пыльную землю, с удовольствием чувствуя, как кровь снова правильно циркулирует в мышцах, а тело отдыхает после адской поездки по грунтовым степным дорогам.
— Как много тут собралось конницы и как хорошо она снабжена и организована! — рассеянно пробормотал лейтенант, — если бы не сгоревшие современные советские самолёты рядом, может было бы подумать, что я перенёсся на тридцать лет назад, на прошлую Великую войну.
Из кузова бескапотного грузовика Renault AHN весьма бодро вылезли танкисты его экипажа, и первым был его младший брат Отто. Юноша оживлённо болтал под воздействием очередной таблетки "Первитина", и был в восторге от своего железнодорожного приключения со стрельбой из пистолета по живым мишеням, от романтики зоны жестоких боев у станицы Цимлянской и станции Ремонтная, где повсюду валялись тела убитых врагов, по степи стояли сожжённые автомашины, вагоны, будки, сараи и колхозные станы, остовы разбитых самолётов, где витал дым, пыль, чёрный туман, пустынное марево. Что может более волновать воображение девятнадцатилетнего немецкого героя? Он попал в царство моторов, в империю так горячо любимой с раннего детства техники. Немецкие, а особенно американские авиационные и автомобильные моторы, используемые теперь как лекала промышленностью Рейха, всегда вызывали у него полнейший восторг. Лишившись своего самого лучшего на свете танка из-за налёта советских безумцев на передовую базу снабжения у реки Сал, Отто с тревогой ожидал подвоха. Ему очень не хотелось оказаться на брезентовом сидении Pz.Kpfw.II Ausf. F, пусть даже с двигателем Maybach HL 62 TRM. Эта бронированное боевое транспортное средство фирмы МАН предусматривала только три человек экипажа, где его старший брат лейтенант должен был бы выполнять функции башенного стрелка, вращая башню вручную механизмом поворота, при этом отделение башни своего пола не имело. Ещё хуже было для Отто оказаться в архаичном Рz.Kpfw. I, печально знакомом юноше по нескольким месяцам боёв в Африке. И это после Рz.Kpfw IV mit KwK!
Если уж и была бы возможность ему выбрать при отсутствии свободного Pz.IV, он бы выбрал, наверное, Pz.III c 50-миллиметровой пушкой за удобство управления и высокую скорость. Даже трофейный сталинградский Т-34 с бензиновым двигателем подошёл бы, только бы не Pz.I или II.
Заряжающий Готфрид и стрелок-радист Эрвин выглядели менее восторженными, скорее даже озабоченными. Тряска на ухабах и жара изрядно их вымотали, и от благостного отдыха в вагонетке не осталось и следа.
— Вот там командир батальона! — показывая на несколько автоцистерн Opel Blitz TLF15 и автобусов Opel Blitz W39, сказал Володя, — совещается с румынами и коллеги из 29-ой мотопехотной. Его только вчера произвели в майоры за прорыв к станции Ремонтной. Теперь он большевиков всех до самого Сталинграда зубами голыми порвёт на куски от радости.
И действительно, танкисты из 14-ой танковой совещались с офицерами мобильной боевой группы 29-ой моторизованной дивизии рядом со штабными автобусами, грузовиками и бронемашинами. За автобусами стояли полтора десятка различных танков и бронемашин. Среди них сразу приятно бросались в глаза молодым ветеранам Роммеля три современных танка Pz.Kpfw.III Ausf J с орудиями-убийцами KwK 39 L/60, и два танка с надёжными KwK 38 L/42. На их фоне уныло смотрелись командирские малютки Pz.Kpfw.II.
Манфред решил, что не стоит хвастаться перед фронтовиками своим прусским шагом, а подошёл к командирам более подходящей случаю простой, но собранной походкой. В Африканском корпусе аккуратистов и поклонников шагистики не любили, вероятнее всего, с презрением относились и тут. Лейтенант пронял положение “смирно”, собираясь обратиться к одному из майоров, являвшегося центром внимания собравшихся. На него указывал Володя как на командира батальона Зауванта. Этому майору было на вид тридцать с небольшим лет. Среднего роста и коренастый, он был похож на боксера между раундами: будто бы тяжело дышал, смотрел вокруг сощурившись и исподлобья, руки были сжаты в кулаки, по лицу струился пот, промывая тонкие грязные ручейки. Манфред медлил, не решаясь нарушиться напряженный разговор.
— Ещё раз сначала! Сразу за Котельниково закрепились на местности остатки свежей 208-й дивизии, разбитой частично нами на станции ночью, и нашей авиацией у остановочного пункта Гремячая и Чилеково. Там вперемешку выгрузились в степь тыловые службы из 208-й дивизии, штаб, связисты, немного стрелков и саперов. Работы радиостанции штаба дивизии полковника Воскобойникова радиоразведкой не отмечено. Он или погиб при разгроме своих эшелонов, либо рация утрачена, либо боятся себя обнаружить из-за угрозы авианалёта по пеленгу. Однако у них ограничена боеспособность, их активность, скорее всего, будет определяться незначительным количеством носимых солдатами боеприпасов. Не думаю, что они смогут вести интенсивный огонь в течение хотя бы нескольких часов. Потом они отойдут или будут нами перебиты. Противотанковых средств, кроме бронебойных ружей, гранат и зажигательной смеси у них нет. Предлагаю выдвинуто вперёд боевые бронированные машины, вызвать них огонь и заставить сибиряков израсходовать боеприпасы. После этого дорога будет совершенно свободна. Между Гремячий и Чилеково железнодорожные пути повреждены авиацией, и подвоз из Сталинграда подкреплений невозможен.
— Но у нас нет этих суток! — усталым, но громким голосом проговорил майор Бернард Август Фердинанд Заувант, командир 1-го батальона 36-го танкового полка 14-й танковой дивизии, — нужно продвигаться немедленно. Папа Гот однозначно требует от Фердинанда Кюна не останавливаться ни за что. Как дела у боевой группы Зейделя перед Пимено-Черни? Почему они до сих пор не продвигаются?
Он оторвал прищуренный взгляд от карты масштаба 1:20000. Карта была на немецком языке и очень подробная, с грифом OKW и датой 1940 года. Кто-то как провёл здесь топографическую съёмку до войны, было загадкой. Может быть, немецкие колонисты из немецкой совестной автономии, или участники индустриализации и гидротехнических изысканий для строительства электростанции у станицы Цимлянской? Вряд ли это был результат полетов разведывательной эскадрильи “Викусты” или акт деятельности агентурной военной разведки — Абвера. Тем более, что фотограмметрическая карта, выполненная с помощью совершенных стереометров, мультиплексов, стереокомпараторов, вычислительной машины Z-3 Конрада тоже лежала у майора на столе. Советские карты масштаба 1:375 000 той же местности таким скрупулёзным отражением деталей местности, вплоть до отдельных муссонных свалок и оград, не отличались. Имеющиеся в распоряжении дивизии секретные Карты Генштаба РККА 1:100000 в целом копировали советские гражданские карты с небольшими дополнениям, касающимися участков зыбкой или топкой почвы, обрывистых берегов рек или балок, камышовых зарослей, такыров, подходов дорог к переправам.
При помощи местного казачьего населения, у передовых частей 4-й танковой армии не было проблем с ориентированием на местности, возникающей только в исконно русских областях СССР севернее Воронежа.
Разнообразная форма одежды, обувь, головные уборы, вооружение, знаки отличия и награды офицеров штабной группы были покрыты густой пылью. Знаки, награды, значки и пряжки амуниции тускло мерцали на ярком солнце. У всех без исключения на лбу были пыле-солнцезащитные очки разных марок и форм, многие имели на шеях платки, используемые во время движения как противопыльные маски, вроде того, как это делали когда-то ковбои в прериях Северной Америки.
Вид у офицеров был утомлённый, но возбуждённый. Люди были чёрны от загара и пыли. Множество родных немецких лиц после десятков километров невольно в обществе русских и в окружении толп бредущих пленных и беженцев пробудили в нём чувство ностальгии и уверенность, что теперь всё будет хорошо. Ему сразу сделалось будто лучше, почти исчез звон в ушах, и прояснилась голова. Но что привело сюда множество этих прекрасных немцев, умелых и прилежных, отважных и решительных? Что потом неминуемо будут упоминать историки, описывая эти дни и месяцы? О том поговорили, это решили, пошли туда или сюда, номера частей, количеств всего, действия противоборствующих сил, цифры и численные показатели…
Они будут писать, что выбрит противник оттуда-то, из населённого пункта N. Чистые буквы, простой смысл. А на самом деле просто в пункте N убито большинство командиров, девятнадцатилетних лейтенантов, двадцатипятилетних капитанов, восемнадцатилетних красноармейцев. Они лежат там среди горящих домов, с разбитыми головами, перебитыми позвоночникам, распоротыми животами и оторванным конечностями. Истекают кровью или умирают в бессознательном состоянии… Если жители не успели уйти из своих домов до боя, то в разрушенных домах лежат убитые женщины, дети, старики... Простреленные, задавленные балками, убитые осколками стекла и древесной щепой... Чёрный туман, ревёт пламя, нечем дышать… оставшиеся в живых юноши, ослеплённые, оглушённые, бредут во все стороны, навсегда лишённые юности, веры в человека и добро...
Прорвали фронт... Это значит, что на каком-то участке местности все защитники убиты, перемешаны с землей, разорваны бомбами и снарядами, раздавлены гусеницами танков, похоронены живьём в блиндажах, дотах и стрелковых ячейках. Другие бегут, сдаются в плен, раненые, контуженные, если не убитые, то на всю жизнь инвалиды... Их тысячи, тысячи юных... Те, кто убивал, едут и идут среди полей убитых людей уже привычны, равнодушные или торжествующие, удовлетворённые мщением за недавний прорыв уже своего фронта, чудом тогда спасшиеся. А напишут просто — прорвали фронт там-то на участке шириной такой-то. Так будут писать историки, прерываясь на чашечку кофе с сигаретой, ланч, бранч, секс, трансляцию футбольного матча по всё более полному и доступному телевидению или традиционному радио, или отвлекаться от прорывов и округлений на прогулку по цветущему парку с болонкой, и что им с того, как оно было на самом деле. Победители напишут так, как и будет нужно и так, что приятно потом будет читать их заказчикам.
— От Котельниково до Сталинграда авиаразведка не отмечает никаких серьёзных сил коммунистов.
— Если мы сядем на исправные мотоциклы и поедем в Сталинград, то мы будем в городе уже к вечеру, словно туристическая группа с пулемётами, на неделю раньше армии Паулюса и ещё до того, как в Сталинград с Дона отступят две полевые армии русских, — сказал майор Заувант.
— Да-да, конечно, господин майор! Сталинград будут захвачен малой кровью, а окружение русских под Сталинградом будет для них катастрофой вроде Киева, Вязьмы и Харькова, — проговорил каркающим голосом молодой танкист в замасленном сером комбинезоне, — 17-я армия при помощи 1-й танковой армии Клейста без труда захватит Кавказ!
— Думаю, Сталин с евреями-комиссарами повесится с горя! — произнёс с акцентом высокий молодой лейтенант в пехотном полевой снаряжении, видимо представитель 29-ой дивизии.
— А на Кавказе вина сколько хочешь, мясо на углях, кареглазые персиянки! — воскликнул, оживились офицеры с розовыми просветами панцергренадёров в петлицах на воротниках, восторженно блестя покрасневшими от пыли глазами, — за это можно рискнуть и шкурой!
Все нервно засмеялись.
Одни из румынских пехотных офицеров в кителе английского покроя с позолоченными пуговицами, рубашке и галстуке цвета хаки поморщился и произнес густым басом:
— Unele lucruri nu ar trebui sa le spuneti nici macar in gluma! Viata este o gluma nenorocit!
— Некоторые вещи не стоит говорить даже в шутку! — перевёл его слова на плохой немецкий товарищ из 8-й кавалерийской дивизии с тремя серебряным полосками на погонах.
Неожиданно командир батальона увидел Манфреда и его людей в новеньких чёрных комбинезонах и пилотка, и Эрвина, всё ещё облечённого в форму Африканского корпуса: легкий тропический китель оливкового цвета с эмблемами “череп и кости” и знаками различия на отложном воротнике, бриджи, заправленные в высокие зашнурованные ботинки, высокое полевое кепи.
Выражение радости на его лице сменилось на выражение злости:
— Вы кто такие?
— Нас направил к Вам штаб корпуса! — ответил Манфред, протягивая своё командировочное удостоверение.
— Господь мой Иисус! Это всё, что может прислать на острие удара армии Верховное командование? Четыре экипажа без стариков и без капли горючего? На прошлой неделе мне прислали журналистов “Die Deutsche Wochenschau” и двух добровольцев-шведов от короля и их министра обороны, как будто их опыт парадной езды бронеавтомобилях “Lynx” фирмы Volvo сопоставим с потребностями Панцерваффе! Журналисты потерялись ночью в степи, а шведы, со своими восторженными представлениями викингов о войне потеряются, вероятно, завтра!
— Горючее мы ночью получили от папы Гота! — подсказал ему танкист в круглых очках с сильными диоптриями, — по приказу начальника тыла 4-й танковой армии нам дали всё необходимое и даже высокооктановый бензин с добавками.
— Да, помню...
— Здесь у нас итого четыре экипажа без танков. Все ветераны генерала Роммеля!
— Понятно... Там всё потеряли, сюда явились!
Манфред побагровел, тело налились силой и яростью. Ему хотелось наброситься на майора, закричать страшно, словно его тронул огонь горящего танка, задушить его, этого эльзасца?
— У меня машины без вторых экипажей. Танки должны воевать круглосуточно, пускай отправляются к Зайделю... — говоря это, Заувант даже не взглянул на командировочные документы Манфреда, а только махнул на них рукой с зажатой в ней сигаретой, — принимайте те же машины, что и у лейтенанта Вольфа! Они находятся сейчас в составе боевой группы Зайделя в трех километрах у Пимено-Черни. Там перед удобной переправы через реку оказался уцелевший чудом стрелковый батальон ириской дивизии уничтоженной в Котельниково. 64-й мотоциклетный батальон майора Грамса получил задачу обогнуть пробку у Котельниково ещё южнее, и безостановочно продвигаться степными дорогами на Сталинград. Сразу за Котельниково остатки сибирских стрелков и кавказских конников пытаются сопротивляться и в ближайшие сутки продвинуться от Котельниково к Чилеково не получится, а время дорого. Поэтому следует обойти Котельниково у Пимено-Черни и двигаться на Плодовитое. В Пимено-Черни разместится штаб 14-ой танковой дивизии, пока в Котельниково не уберут трупы с улиц и не очистят жилой сектор от укрывающийся там коммунистов и милиционеров. Тем более железнодорожные мастерские, депо и станция в Котельниково могут быть заминированы.
Он достал из пачки белую сигарету, чиркнул зажигалкой IMCO — "Вдовушка". Почти у каждого курящего офицера была в Вермахте такая. На пачке сигарет было написано вполне ожидаемое "Mokri superb". Майор с наслаждение затянулся едким дымом сигарет из Дрездена.
С одной стороны нацисты массово раздавали сигареты солдатам на фронте, гитлерюгенду, а с другой стороны с курением жёстко боролись. В молодости Адольф Гитлер был заядлым курильщиком, выкуривая 40 сигарет в день, но бросил. В Рейхе выпускались средства для отвыкания от курения типа “Никотилон”, специальную жевательную резинку, ментоловые сигареты. Применялся гипноз и психологические консультации. Связь рака лёгких с курением была давно доказана врачами III Рейха, как и связь курения с сердечными заболеваниями. Среди инфарктов и инсультов на фронте, по их мнению, никотин занимал не последнее место. Для борьбы с курением использовалась пропаганда. Статьи о вреде курения публиковали журналы “Здоровый народ”, “Здоровая жизнь” и так далее, везде расклеивались антитабачный плакаты, распространялись листовки силами гитлерюгенда и Союза немецких девушек. В кинотеатрах демонстрировались специальные фильмы, агитирующие против курения среди женщин. Запрет на курение был введён в военно-воздушных силах и почтовом ведомстве, NSDAP ввела запрет на курение в своих учреждениях. Офицерам СС и полиции было запрещено курить в рабочее время, солдатам и офицерам Вермахта было запрещено курить на улицах и в походном движении. Женщинам моложе 25 и старше 55 лет, а также беременным карточки на так не выдавали. Запрещалось курение в общественных местах для лиц моложе 18 лет. Были введены ограничения на рекламу табачных изделий. В Вермахте выдавали только шесть сигарет в день на человека. В результате табачное сумасшествие среди немцев только разрослось, потому что запретное сладко, потому что жена Геббельса курила даже во время встреч с журналистами, рейхсмаршал Геринг курил не переставая и даже в присутствии фюрера, журналы мод публиковали фото курящих моделей, на конверте пластинки с песней “Лили Марлен” певица Андерсен держала сигарету, на одной только Украине компанией “Восток” под табак было выделено 150 000 гектаров, и украинцами для Вермахта произвели 7 миллиардов папирос и сигарет!
— Слушаюсь! — ответил Манфред, даже не чувствуя сейчас табачного дыма из-за частичной утраты обоняния после утреннего взрыва горючего в пункте разгрузки.

Глава 11. Маршал Тухачевский и другие

— Колюнь, ты своим поносом нас чуть на тот свет не отправил, а потом спас! — едва разборчиво сквозь смех прокричал москвич, — смотри, мы из-за тебя без транспорта, шинелей, воды и еды, но всё же живые!
— А ложечку мою любимую серебряную я у педераста обратно заиграл! — давясь от смеха крикнул Зуся.
— Главное ложечка!
— Хорошо, что мы тогда этого Граща не укокошили на дороге, а то бы эти бандиты нас точно шлёпнули, — утирая рукой выступившие слёзы, сказал Надеждин, и стало видно, что на коже остались следы растворённой слезами пыли и гари.
— Ух, так ноги у меня болят, уй, мамочка! И мозоль кровавая и вообще... — сказал вдруг Петрюк, прекратив смеяться, — сколько же можно ходить-то?
Он с гримасой страдания начал расшнуровывать зловредные ботинки. Глядя, как сахалинец виток за витком снимает обмотки, стягивает ботинки, Надеждин лёг на бок, облокотился на руку, подпёр ладонью щёку. Голова его показалась тяжелее куля с боеприпасами. Неведомое и самое сильное на планете природное снотворное вдруг наполнило всё тело. Дрёма затуманила глаза, пространство поплыло волнами и разноцветными полосами, словно смертная непреодолимая сила навалилась на него. Рука соскользнула со щеки, и голова мягко опустилась вдоль плеча на кочку, поросшую подорожником. Сон овладел им как ночная тьма овладевает степью, безо всяких отговорок и отсрочек, властно и решительно...

...Несмотря на включённое на улицах весенней Москвы освещение, фасад дома напротив, богато украшенный лепниной, был тёмен. В этот поздний час, свет в окнах огромного дома не горел, или был абсолютно невидим за плотными шторами. У тротуара на той стороне улицы, стояли новенькие легковые машины — гордость совестного автомобилестроениях — ГАЗ-М1 и современный ЗИС-101. Машины блестели хромовыми деталями, чёрным лаком и чистыми стёклами, несмотря на вечную пыль в столичном воздухе от бесчисленных строек. Около машин холили и курили водители и несколько мужчин в модных костюмах с широкими брюками, накладными плечами и приталенным силуэтом “Москвошвея“. Там позади легковушек стоял грузовик ГАЗ -АА. В его открытый кузов несколько безразличных грузчиков под руководством пожилой и толстой женщины в светлом платье с отложным воротничком, явно из “Универмага Торгсин” на не особенно ловко грузили столы, стулья, кровати, большие горшки с цветами, матрасы и подушки. Судя по всему, к отъезду на подмосковную дачу готовилась семья какого-то ответственного советского или партийного работника, может быть семья академика или народного артиста. Близость дома и улицы к Кремлю, допускала возможность любого варианта. В том месте, где фасад углового дома поворачивал в переулок, прохаживался сержант НКВД в начищенных до блеска яловых сапогах. Рядом с ним, у афишной тумбы с плакатом скрипача Давида Ойстраха, только что победившего на конкурсе в Брюсселе и ставшего мировой знаменитостью, замерли в одинаковых позах два человека в светлых льняных костюмах и серых одинаковых шляпах. Они были похожи на агентов наружного наблюдения особых отделов ГУГБ НКВД наркома Ежова, может контрразведчики, может, сотрудники по борьбе с терроризмом. Все были теперь на взводе. Только МУР Овчинникова с начала года репрессировал вплоть до полного уничтожения 55 бандитских и воровских групп в Москве и Московской области. По этим делам было репрессировано — привлечено к уголовной ответственности и осуждено особыми судебными тройками несколько сотен опаснейших преступников. Расследовано громкое дело банды Панаретова, численностью 100 человек, совершившей 500 вооружённых нападений. Преступления московских бандитов отличала исключительная общественная опасность, особая жестокость и цинизм, при бандитских нападениях совершались убийства, в том числе сотрудников НКВД и милиции, террористические акты, нападения на поезда, склады, церкви, кражи со взломом...
В конце улицы Большая Никитская, если смотреть наискось, мимо Университета, над кварталом домов, находящихся в процессе сноса, между только что построенной гостиницей “Москва” и зданием Манежа, на шпиле Боровицкой башни Кремля сияла в свете прожекторов огромная золочёная пятиконечная звезда. С той же стороны, вверх по улице, утробно урча мотором, быстро проехала чёрная “эмка” ГАЗ-М1. Повернув вслед за лучами света своих фар, она скрылась в переулке.
Стоящий у приоткрытого окна, и наблюдавший эту панораму, высокий, седовласый мужчина с печальными большими, холодными глазами — Тухачевский, вздохнул пьянящий майский воздух, и с шумом выдохнул слова:
— Это не сюда, не к нам... Этот Никитка Хрущёв совсем разошёлся в Москве, это уже не организованные пролетарские репрессии по делу, хоть и не умелые, а просто террор какой-то слепой уже...
Тухачевский был в тщательно подогнанном по фигуре генеральском кителе с большими вышитыми маршальскими звёздами в алых петлицах, тёмно-синих галифе с алыми двойными лампасами и хромовых сапогах...
Живущий сейчас в благодатной Мексике — один из вождь антисталинского подполья — Троцкий, прекрасно разбирающийся в людях, безошибочно рассчитывал в деле свержения правительства на маршала Тухачевского. Он внимательно опекал его и вознёс в 1919 году на вершину военной карьеры, сделав командующим Южным фронтом на Дону. Тухачевский был полудворянин — сын деревенской гулящей красавицы. В императорской гвардии среди старого дворянства он дослужился, может быть, до капитана или подполковника, при буржуазном Временном правительстве капиталистов, определяющих меру ценности человека деньгами, которых у Тухачевских отродясь не было. Октябрьская революция подарила двадцатипятилетнему Тухачевскому звёздный час — бывший гвардейский подпоручик Семёновского полка был приведён знакомым своего отца Николаем Кулябко сначала к Свердлову — главному кадровику правительства Ленина, руководителю ВЦИКа Якову Свердлову, и определён сразу в военный отдел ВЦИКа — высший тогда военный орган страны. Закадычный друг семьи Тухачевского большевик Николай Кулябко, не брезгующий контактами с немцами, был раньше подполковником Отдельного корпуса жандармов, оказав содействие революционерам-террористам в убийстве врага народа Столыпина. Ничуть не большевик, Тухачевский явился сначала в Питер, и переехал в Москву, погоревшую, всюду имеющую ужасные следы ожесточённого и кровавого октябрьского побоища между рабочими и офицерско-юнкерскими силами Путилова, Вышнеградского, Рябцева и Алексеева. Тухачевский приехал сюда за правительством, чувствуя как волк, запах большой крови разгорающейся Гражданской войны. Историю французской революции он знал отлично, он знал, что революции срочно потребуются грамотные и решительные военачальники наполеоновского типа. Он не ошибся. Ленин видел слабость партизанской Красной гвардии, пусть и поддержанной старой лейб-гвардией, и он вдруг, ещё до переезда, наотрез отказался уходить с говорливого заседания правительства, пока оно не приняло Декрет о создании Красной Армии. Для её организации Свердлов и вбросил уже в Москве в дело всё, что у него было под рукой, всё, хоть как-то имевшее отношение к армии. Когда до этого приведённый комиссаром Кулябко в Смольный институт Тухачевский увидел в огромном зале, разделённом стеклянной перегородкой толпу людей с бумагами, безостановочно пишущего что-то Свердлова, группу кавказцев в папахах, бурках, черкесках и при оружии, орущих что-то непонятное друг на друга, и тут же молодую, грудастую красивую еврейку на диване поющую под гитару “Очи чёрные“, он понял, что теперь в России можно всё. Это было нужное время и нужное место. Не растерявшись, Тухачевский лишь девять месяцев командовавший стрелковым взводом на фронте перед сдачей в плен немцам, мгновенно вступил в партию коммунистов, словно бы был старым революционером. В один миг он — молодой, полный бурлящих сил и желаний мужчина, оказался в бывшем штабе командования московским военным округом на Пречистенке, центром недавних яростных сражений офицеров, юнкеров и белогвардейцев против рабочих и солдат гарнизона. Тут он вместе с бывшими его сотрудниками, защитниками и захватчиками, стал участником дела Троцкого по созданию центра формирования огромной пролетарской Красной армии, комиссаром обороны новой столицы страны — Москвы. Под крылом Троцкого, тогда человека номер три в правительстве после Ленина и Свердлова, находясь в центре принятия решений, в том числе кадровых вопросов по созданию армии, он без труда и с великой надеждой сменил свой кабинет и бумаги на должность командира армии, превратившись из поручика сразу в генерал-полковника, если применять дореволюционную систему воинских званий. Революция...
А чем он отплатил пролетарской революции, став спустя двадцать лет её маршалом — изменой Родине? Или он сначала изменил своей Родине — императорской России, став красным командармом-1 Восточного фронта, а измена Союзу ССР была просто уже данью привычке врождённого предателя и наёмника? Первые действия Тухачевского в гражданской войне были не особенно удачными. В боях на Волге, имея технически и численный перевес над чехами и полковником Каппелем, с трудом добился результатов, после череды поражений. Сразу после этого в качестве командующего 8-й армии неудачно действует на Дону, не добившись победы над противостоящими казачьими частями. Троцкий даёт ему новое назначение — 5-ю армию на Восточном фронте войны против Колчака. Подавляющее превосходство Красной Армии и неистовые чапаевцы решают дело, хотя и не без неудач. В феврале 1920 года Троцкий ставит Тухачевского командовать Южным фронтом и с помощью 1-й Конной армии Будённого и Ворошилова, он прижимает отступавшие разношёрстные силы Деникина к Чёрному морю, но победы нет. Белые сумели посадить лучшую часть своих сил на корабли в Новороссийске и эвакуировались в Крым, где смогли продолжить войну. Зато был получен орден, наградное оружие и слава. Полным крахом и гибелью армии в 1920 году закончилось его командование наступательной операцией против настоящего врага — Польши, где ему пришлось встретить не толпы насильно мобилизованных крестьян и разной белогвардейской и кулацкой нечисти, именуемых армиями, а потомственную и воинственную польскую аристократию, сражающуюся за независимость Польши с помощью французского оружия и французских командиров, в том числе Шарля де Голля, против сил, имеющих опыт победоносной войны с Германией. Но и здесь Троцкий хранил его как талисман. Троцкий уже с 1918 года получал из-за границы деньги и от Моргана и от Ротшильда одновременно, о чём прекрасно знали резиденты всех разведок в Советской России. Два враждующих между собой короля мира, непременно хотели устранить от управления страной государственника Ленина... При штурме мятежной крепости Кронштадт Тухачевский воинского искусства вновь не продемонстрировал, но проявил прежнюю исполнительность, звериную наполеоновскую беспощадность к своим и чужим. По отношению к кулакам и бандитам-антоновцам на Тамбовщине — его воинское искусство также не проявилось. Там было негде его проявлять, если не считать плохо организованного, зато дающего простор в дальнейшем для вечной ненависти к большевикам, применения царских химических снарядов с хлорпикрином, синильной кислотой и мышьяком. Для недавнего штурма Перекопа большевик Фрунзе планировал применить химическое оружие против отборных офицерских сил барона Врангеля с танками, броненосцами и аэропланами, но не решился, а Тухачевский против кулаков применить химснаряды решился...
— Конституционный режим был бы концом России — нам нужен деспот и царь! Мы варвары по существу. Представляете вы себе всеобщее избирательное право среди наших мужиков? Какая чушь! — говорил он избранным друзьям, совершенно искренне предложив ЦК утопическую теорию возвращения древнего русско-славянского идолопоклонничества как основной религии Советской страны.
— Вы — маршал Красной Армии, первый заместитель Народного комиссара Обороны, легенда гражданской войны и самый компетентный военный специалист в СССР! Тухачевский — это имя! Это признают и западные правительства, даже деспот и тиран Сталин перед Вами извинялся письменно, а белоэмигрантский Общевоинский союз считает своим будущим лидером и военным диктатором России! — с нажимом на последние слова сказал седеющий человек в форме полковника внутренних войск НКВД с тремя звездочками и золотистыми треугольниками на петлицах, красными звёздами на рукавах, после чего встал, вышел из жёлтого круга электрического света, льющегося из-под зелёного абажура настольной лампы на массивном письменном столе с дубовой резьбой, и подошёл к окну, — вы единственный человек, кто может заменить некомпетентного и мстительного Ворошилова и подготовить должным образом страну к войне с Германией, Польшей и Японией. Вас Сталин не посмеет тронуть! Но остальные находятся под ударом! Нужно быстро собраться у Фельдмана на квартире, договориться окончательно, кто чем будет заниматься после переворота и начать действовать, не надеясь больше на Якира и Уборевича!
Маршал Тухачевский сделал несколько громких шагов по новому, начищенному пастой до блеска дубовому паркету.
— У нас совсем нет в Москве войск, готовый немедленно выступить и арестовать Сталина, Молотова, Берию, Ворошилова, и больше нигде верных войск нет, — глухим голосом сказал он, — без этого выступление кончится нашим арестом и немедленным расстрелом. Ты что, не знаешь решительность большевиков? Один Хрущёв чего стоит с Кагановичем... Шесть лет назад во время террора в армии по делу “Весна” мы с ними за неделю арестовали три тысячи бывших офицеров царской армии, служивших в РККА и не служивших. Попутчики нашей новой армии, бывшие военспецы Гражданской войны, вроде профессионалов старой школы не могли рассчитывать на любовь к себе большевиков, и я ничем не хотел им помочь, многие действительно были вредны делу.
— Да-да, — поспешно произнёс полковник НКВД, наморщил лоб, и без того изрезанный морщинами, — эти надменные старые генералы Ольдерогге, Свечин и Снесарёв были настоящими приспособленцами “и нашим и вашим” типичными традиционными русскими перевёртышами, готовыми в любой момент из-за выгоды поменять хозяина. Может быть, выпьете чаю?
— Я стал из лейб-гвардейского офицера кадровым красным командиром сразу, безо всякого наёмничества, — словно не слыша собеседника, продолжил говорить
Тухачевский, — и военспецов я не любил никогда, в этом я как бы даже на стороне чисто пролетарских командиров, вроде Будённого, Ворошилова и Блюхера.
— Сталин и Ворошилов так боятся военного переворота, вроде восстания отряда ЧК эсера Попова в 1918 году в Москве, восстания в Кронштадте в 21-м году или смешного восстания курсантов Осоавиахима в 34-м, готовы арестовать всех военных!
— Военные... А за что им любить Советскую власть? При царе, если человек заканчивал Академию генерального штаба, то он знал, что точно станет генералом, его сын будет учиться в высших учебных заведениях за счёт государства, государство выделит надел земли, определит достойную пенсию... А при Советах, будучи полковником генштаба будет только неплохая зарплата — и всё! Дети всё будут вынуждены начинать сначала. А где другие привилегии? При сокращении Красной Армии многие отличные офицеры оказывались на бирже труда, — ответил маршал, вглядываясь в фигуры мужчин у афишной тумбы с плакатом скрипача Ойстраха, — так за что им любить большевиков? Некомпетентные и невежественные люди из НКВД гноят по тюрьмам техников и инженеров, мешая развитию армии, препятствуя ходу иностранных технологий и специалистов. Глупцы до сих пор считают Польшу главным противником, в то время как главные противник всё тот же, что и сто лет назад — Германия и Австрия. Проклятье!
— Это всё Артур Артузов, он же Фраучи, сын эмигранта из Швейцарии, бывший начальник разведки ИНО ОГПУ НКВД и его начальник Урицкий всё начали! Они засветили наше дело Ежову и теперь Фриновский, этот неистовый красный конник будет рыть копытом землю до тех пор, пока не угробит всех, кто по его мнению имеет хоть какие-то подозрительные пятна в биографии. А у кого их нет в такой истории как революция и гражданская война? Теперь и Артузов арестован за то, что снабжал ЦК дезинформацией.
Тухачевский отошёл от шкафа с зеркалом, сделал ещё несколько шагов по комнате, и остановился у вертикального ряда книжных полок. Он взглянул на отрывной календарь на стене с изображением зимнего леса и лицо его с чуть прикрытыми большими умными глазами, выразило печальное равнодушие, как бы снисхождение ко всему, что происходил теперь вокруг.
— Поздно, Семён, слишком поздно... — прошептал маршал.
Держа одну руку за спиной, а другую за пуговицей на груди, он некоторое время смотрел на верхний листочек календаря. Быстро оторвал его, скомкал пальцами и щелчком бросил на стол со словами:
— 8 мая 1937 года... Поздно, всё поздно! Уже когда четыре дня назад запрос о моей визе в посольстве Англии для поездки на коронацию Георга IV был аннулирован, и в состав делегации ЦК включил Орлова, я понял, что следователи НКВД докапались и до меня, и репрессии в отношении меня уже начались. Приказ о моём переводе с высокой должности 1-го заместителя Наркома Обороны на должность командующего второсортного Приволжского военного округа подписан. Меня с треском убирают из Москвы. Думаю — это только начало. Также снимают моего Якира с мощнейшего Киевского военного округа и переводят во второстепенный Ленинградский, отрывают от всех преданных ему людей, готовых для него не всё. Самого верного моего дружка Уборевича планируют снять с не менее мощного Белорусского округа, и перевести в убогий Среднеазиатский военный округ. Я этим дуракам говорил, что пока в их руках есть войска, нечего было пытаться убеждать Сталина, в том, что Ворошилов как Нарком Обороны — полная бездарность, и что он не сможет обеспечить перевооружение и подготовку войск. Нужно было действовать сбрасывать обоих. Одной демонстрации выступления танковых войск на Москву было бы достаточно, чтобы восстал московский округ. Ворошилов — ноль, он ничего не смог бы предпринять против нас.
— Для Сталина важнее глупый, верный пёс, который лижет хозяйскую руку, а не светило военной науки и практики, про которого вся Европа говорит и пишет тамошняя пресса, как о наиболее подходящим для руководства СССР с “человеческим лицом”, — кивнул согласно головой полковник, — можно вспоминать Большие Киевские манёвры в позапрошлом году и зимнюю штабную игру, где Ворошилов показал себя полным дураком. И всё-таки надо бы выпить чаю, и спокойно поразмыслить! Петя! Петруша, зайди-ка!
— Нельзя было делать ставку на то, что только за счёт словесных аргументов Сталина и ЦК сняли бы Ворошилова и потеряли через него контроль над армией. Танки — вот это был бы аргумент, или хотя бы десантники в Тушино. Но Якир с Уборевичем оказались трусами! Даже Сталина не нужно было бы убивать! — его нельзя убивать, потому что после его смерти никто не сможет толком заниматься таким огромным народным хозяйством как в СССР! — проговорил Тухачевский медленно и зажмурился, словно увидел страшное видение, — проворовавшийся министр внешней торговли Фельдман, или скользкий, как уж, заместитель наркома иностранных дел Крестинский смогут управлять такой страной под властью военного диктатора? Я маршал, а не президент... Только Сталин или Пятаков — организаторы выдающийся воли и способностей, авторы плана индустриализации подошли бы на такую работу, но Пятакова уже нет, а Сталин на другой стороне. Пятаков легко спорил с Лениным, со Сталиным, и его они уважали. Но Пятаков был слишком радикален, как и его большой друг Троцкий, а его обида на всю страну и тактика саботажа в промышленности была порочной. Она слишком легко устранялась и разоблачалась. Одно словно — сын сахарозаводчика с Украины, да ещё на немке женат был! Глупо он подставился под коллегию Верховного суда и расстрел за общение с немецкими агентами разведки, будто не знал, что после прихода к власти антикоммуниста Гитлера всё немцы рассматриваются как стопроцентные враги! Ему бы и дружбы с Львом Троцким хватило, а он...
Боевые командиры, тем более боевые маршалы, каким был Тухачевский, избравшие своей профессией организацию убийства людей своих и чужих, и получающие тем больше благ, чем лучше, больше и быстрее они убьют, были людьми, логика которых была чаще всего непостижимых для обычного человека, которого даже де неумышленное убийство одного человека могли осудить на длительный срок пребывания в тюрьме или вообще на смертную казнь. Тухачевский многих напрямую отправил на смерть и командуя войсками в боевых операциях, или расстрелами по своему произволу за трусость или шпионаж, после попадания в плен и косвенно из-за болезней. Бойцы и командиры из его армии погибали в плену врага из-за его ошибок или куражливых предположений тысячами, как красноармейцы из его армии в Польше двадцать пять лет назад. Тогда 25 тысяч пленных бойцов, командиров и комиссаров его армии были умерщвлены поляками в Белостоке, Бресте, Пулавах и других концлагерях. Замученных русских сваливали кучей в яму как скот в безымянные скотомогильники. Поляки — бывшие подданные России, особенно польские офицеры, заслужили тогда за это такую лютую ненависть всей Красной Армии и партийцев до скончания времён, что время будет бессильно её изжить. Такие преступления не имеют срока давности. А Тухачевский получил потом ордена, звания, жизненные блага. И сейчас аресты, суды и расстрелы своих людей из подпольной военной организации, людей и гражданской организации троцкистов, тоже работающих так же ещё и он на свержения правительства, он принимал как неизбежный ущерб, с привычным равнодушием. Война с Германией и Польшей, Румынией, Болгарией и Финляндией могла начаться вот-вот, даже завтра. Своей работой на рейхсвер с 1925 года, на французов и на Троцкого, маршал должен был обеспечить себе почётное место в новом правительстве России. Его знакомый бывший белогвардеец-колчаковец Войцеховский был министром обороны в Чехословакии за то, что передал чехам 100 тонн русского золота, серебро и платину. Войцеховский, бывший генерал Николая II яростно и успешно воевал во главе чехословацких войск на Урале против войск Тухачевского в качестве генерал-майора Чехословакии. Потом он возглавил вообще все военные силы Колчака, потом занимался у Врангеля вывозом из Крыма ценностей и угоном на продажу черноморского флота. Кровь сотен тысяч убитых и замученных в Гражданскую войну русских людей сошла с рук Войцеховского как вода с гусиных перьев! Чем Тухачевский хуже? Испанский конкистадор и герой Кортес вывез золото их чужой страны в свою, русский конкистадор и антигерой Войцеховский вывез золото из своей страны в чужую.
Теперь Войцеховский — министр обороны сильного европейского государства. Маршал же отдавал Западу в результате своего заговора и стратегии поражения Красной Армии страну с золотым запасом в сто раз большим, плюс огромные промышленные мощности. Тот, кто приватизирует Сталинский заводы и железные дороги — будет обязан своим несметным богатством и Тухачевскому тоже. Маршал был уверен, что в случае ареста, его постигнет почётная судьба Троцкого — высылка за рубеж. Он — легенда, его лично знал Ленин и Свердлов — столпы Советского государства, Рябой грузин и донецкий горняк побоятся его казнить... Все боевые генералы служат, чтобы убивать. Вся разница в том, ради какой цели они будут убивать людей — ради бессмысленного богатства немногих или ради осмысленного достатка большинства. Тела убитых, разбросанные по снежному полю, братские могилы, наполненные до краёв... У пирсов Новороссийска качаются утопленники, как умершая от взрыва в пруду рыба, кулаки Тамбовщины стоят рядами на краю болота в ожидании залпа расстрельной команды... Восторженные глаза красноармейцев, проходящих несчётными рядами под марш “Прощание славянки” на параде...
В комнату вошёл светловолосый и сероглазый стройный юноша лет шестнадцати, в льняных бежевых брюках и голубой хлопчатобумажной косоворотке. Чертами лица и выражением глаз они напоминал артиста Блинова, сыгравшего роль комиссара Фурманова в фильме “Чапаев”, только гораздо моложе.
— Что он слышал, он что, был в соседней комнате всё это время? — настороженно спросил маршал, глядя через зеркало шкафа на вошедшего, — дьявольщина, он же всё слышал!
— Не извольте волноваться Михаил Николаевич, он абсолютно надёжен, уже проверено, это сын моего двоюродного брата Надежина, протеирея из Смоленска, пропавшего без вести пять лет назад. Помогаю ему, а он учится здесь и живёт у меня, — поспешно ответил полковник, — принеси-ка нам чаю с лимоном, Петя! Он на перешёл на второй курсе Московского училища НКВД Менжинского, что на Ленинградском шоссе. Его деда Вы, скорее всего, могли встречать в германском плену в Кюстрине, в офицерском лагере. Все лейб-гвардейцы семёновцы должны были хорошо помнить его по Галиции, по боям на реке Збруче. Давай, Петя, чай на стол.
— Хорошо, Семён Александрович! — ответил юноша и ловко выскользнул из комнаты.
Настенные часы Gustav Becker в этот момент ударили в свои маленькие гонги, оповещая о полуночи. Москва уже спала, утомлённая дневной сутолокой около совсем недавно открывшихся полутора десятков станций метрополитена, толпами служащих при пухлых портфелях и папках, домохозяек с авоськами овощей, трепещущей живой рыбой, свёртками и кульками. Теперь в столице всего стал много. Две пятилетки были выполнены, продовольственная программа по созданию системы из гигантских кооперативов-колхозов, совхозов, кооперативов наконец-то заработала, и обещанное правительством трёхкратное повышение жизненного наконец-то проявилось воочию. В Москве жизнь стала заметно дешевле, всего стало много. Булки, масло, колбасы, крабы, чёрная и красная икра, паюсная и зернистая, мармелад, вино, папиросы, выставленные в огромных лотках и на прилавках, под свисающими колбасами и сосисками. От свиных и говяжьих туш вежливые мясники отрезали куски, указанные пальцами покупателей, в булочных в кульки сыпались из совков пригоршни отечественных конфет в пёстрых обёртках. Откуда что взялось? Сталинская экономическая концепция сочетания мощной государственной промышленности и гибкой системы кооперации сработала на отлично. Это сильно отличалось от ленинского НЭПа, когда кооперативам приходилось самим в самодельных печах лить сталь для изготовления кастрюль и гврздей — теперь индустриализация дала стали целое море, и так во всём. Частные хлебопекарни и кондитерские, кооперативы, артели, кустари и частники, приусадебные участки в сочетании с государственными предприятиями и гигантскими колхозами завалили страну всевозможными продовольственными и промышленными товарами. Появилось как по волшебству всё: от легковых автомобилей до игл для примусов. Теперь уже не нужно было стоять в долгих очередях в спецмагазины или переплачивать за деликатесы на рынках — государственная торговля преобразилась по сравнению с периодом начала индустриализации кардинально. Всё это изобилие, конечно, стоило денег, и вся Москва с раннего утра до позднего вечера только и делала, что бурлила вокруг заказов, нарядов, зарплат, выбивания фондов, шабашек, артелей и кооперативов. И самое главное — у людей появились деньги, потому что ушла безработица времён ленинского НЭПа.
Всюду через громкоговорители играла музыка, звучали песни из новых кинофильмов “Волга-Волга” и “Весёлые ребята”. Пел голосом народного артиста Леонида Утёсова пастух Костя, ставший лучшим комедийным образом этого артиста Московского мюзик-холла:

Легко на сердце от песни весёлой
Она скучать не даёт никогда,
И любят песню деревни и сёла,
И любят песню большие города!

Американская артистка цирка Марион Диксон, влюблённая в красавца каскадёра Ивана, голосом звезды кино Любови Орловой вторила ему:

Широка страна моя родная,
Много в ней лесов поле и рек,
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!

И как апофеоз революционной перестройки старого мира звучали утром и днём величественные слова пролетарского гимна:

Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов!
Кипит наш разум возмущённый
И смертный бой вести готов!
Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим, —
Кто был ничем, тот станет всем!

По всей Москве кипела стройка согласно генплана “Гипрогора”, прокладывались линии трамваев и троллейбусов, продолжалось строительство станций и линий метро, сносились монастыри, церкви, кварталы деревянных домов, прорубались в старой хаотичной застройке новые улицы, строились из гранита набережные Москвы-реки и Яузы с прокладкой вдоль них теплотрасс, канализации, водопровода, линий электропередач и связи, Москва-река, став полноводной после ввода в строй канала Москва — Волга покрылась пароходами и прогулочными катерами. Наконец-то в Москве появилась вода для полного снабжения всего города и его предприятий, стало возможным завершить создание общегородской канализационной сети с системой очистных сооружений. Везде шла асфальтировка улиц поверх брусчатки, передвигались на домкратах целые дома, вводилось новые заводы на окраинах, фабрики, институты, конторы и министерства. На улицах Москвы уже редко попадались стайки самых настоящих испуганных и обозлённых крестьян, с затравленными голодными глазами, в опорках, лаптях, штопанных рубищах и портах, с всклокоченными колтунами немытых волос. Всё реже стояли они, почёсывая затылок, перед ломящимися от промтоваров и ширпотреба роскошными витринами магазинов на улице Горького, уже не открывали рот, глядя снизу вверх на одетые в строительные леса, высокие дома на улице Горького, Ленинградском шоссе, на Садовом кольце и Проспекте мира. Персонажи романов Ильфа и Петрова “Двенадцать стульев” и “Золотой телёнок” Остап Бендер, Киса Воробьянинов и Корейко из сатирических образов НЭПа превратились в комедийные образы для взявшего верх социализма. Сверкала слюдой новёхонькая терразитовая штукатурка правительственных зданий с охраной НКВД и шикарными чёрными автомобилями у подъездов. Посмеиваясь и приглядываясь, по весенней Москве прогуливались студентки и курсистки, сбежавшие с занятий рабфаков, курсов и институтов. Девушки сверкали белыми носочками из-под ремешков сандалий фабрики "Скороход", хвастались цветастыми платьями и строили глазки молодцеватым курсантам военных училищ, служащим и студентам, волокущим стопки учебников и желтоватые рулоны чертежей. Они больше не боялись голода и холода, им не нужно было теперь искать, как во время разрухи и НЭПа взрослых мужчин, способных их прокормить, не нужно было в страхе жить с ними, как в плену. Теперь для русских женщин наступало время свободы, любви и надежд. Социализм раскрепостил их и сделал действительно равноправными. Счастливо блестя глазами, девушки нарочито громко разговаривали, будто случайно задевали подложенными плечиками платьев и жакетов молодых людей, задавая себе вопросы:
— Не поехать ли нам кататься на лодках в парк Сокольники?
И сами отвечали себе:
— Лучше пойти вечером на танцы в только что открывшийся ДК ЗИЛ!
Они родились уже после 1917 года, в них никто не стрелял залпами во время мирных демонстраций, умоляющих царя защитить их от произвола чиновников и фабрикантов, не их били нагайками казаки, не втягивали в проституцию жадные полицейские, и не становилась непреодолимой преградой для счастья неграмотность и безработица. Москвички были молоды и счастливы. Они хотели дожить минимум до 90 лет, чтобы в 2017 году встретить в стране победившего коммунизма самый лучший праздник всех времён и народов — 100-летие Великой Октябрьской социалистической революции. Они были молодой гвардией нового стоя, его опорой и надеждой, искренне готовые отдать за неё жизнь и судьбу. Пионеры, марширующие в школьные кружки или играющие в футбол во дворах, родились уже после НЭПа, уже не застали живого Ленина, а только  видели легендарного вождя его мавзолее. Уже двенадцать лет, погибший от рук контрреволюции, как ежечасное напоминание о смертельной борьбе с врагами и опасностях, подстерегающих живых, Ленин, его тело и духовная сила, находились на Красной площади рядом с могилами верных сынов революции. Отец-основатель первого в мире рабоче-крестьянского государства, как бы советский Джордж Вашингтон, преждевременно ушедший из жизни из-за тяжелейшего ранения в шею после акта террора, лежал в скромном мавзолее в простом френче, не чета египетским пирамидам и золотым саркофагам, или усыпальнице Мавзола — царя древней Карии. Его мавзолей был сродни простому древнему кургану — захоронению вождя степняков или скандинавов, на вершине которого верная дружина справляла тризны и клялась в вечной памяти. Гранитная лестница со множеством площадок и поворотов, умело и со знанием дела вписанная в узкое пространство, вела в склеп. Высоко приподнятый, в скромной одежде, как и подобает большевику, Ленин лежал в стеклянном гробу, освещённый электрическим светом скрытых ламп. В его желтовато-восковое лицо ежедневно вглядывались тысячи и тысячи людей, за чьи счастливые судьбы он боролся и отдал жизнь. Сильные руки, одна из которых слегка сжата в кулак на груди, а другая вытянута вдоль тела, лежали спокойно и красиво. Другая торжественная лестница выводила снова на Красную площадь...
Когда члены правительства всходили на трибуну мавзолея Ленина, а по площади парадно шли войска или праздничные демонстрации трудящихся, в этом было что-то от древнего культа почитания предков. Советские люди словно говорили жертвам контрреволюции:
— Вы не зря погибли за нас, товарищи, смотрите, какой стала наша Советская страна, которой вы посвятили свои жизни и судьбу!
Торжественным молчанием им отвечал вождь мирового пролетариата и похороненные у кремлёвской стены жертвы боёв с офицерско-юнкерскими отрядами Вышнеградского, Путилова и Каменки в октябре 1917 года, и убитый троцкистом в затылок Сергей Киров. Всем казалось, что после страшных усилий, гниющий среди нового советского народа живой труп старого общества тирании и насилия вырван с корнем, явные и таящиеся политические и уголовные враги изобличены, расстреляны, заключены под стражу, высланы, и теперь можно вздохнуть с облегчением!
Колонны войск и демонстрантов обычно проходили по Красной площади от здания исторического музея мимо советского пантеона к похожему на каменный куст собору Василия Блаженного, потом к новому красавцу советской архитектуры — Большому Москворецкому мосту через реку Москву. Отсюда можно было насладиться видом на русский Акрополь, на Кремль. От самой воды поднимались могучие кирпичные стены изящными зубцами, работы итальянских мастеров эпохи Возрождения. Они перемежаются сторожевыми башнями. Пять из башен теперь увенчаны пятиконечными звёздами из стекла рубинового цвета с золотыми прожилками. За стенами и башнями виднелась сказочно пёстрая мешанина зданий — большой объём царского дворца, звонницы, соборы и храмы, поросшие, как грибами, золочёными восточными куполами, цветными башнями и маковками, колокольня Ивана Великого с золотым крестом — самое высокое здание в Москве и Союзе ССР...
Повсюду в парках, на бульварах, в скверах и площадях вечерам по выходным и праздникам, иногда и просто так, в парках, у театров, кинотеатров, около строек и на территориях заводов, играли оркестры московского гарнизона, милиции, пожарных и заводской самодеятельности, повсюду торговали мороженым, ситро, пивом, леденцами и баранками, слышался бодрый говор, пестрели плакаты госзаймов и добровольных обществ, краснели транспаранты и портреты вождей, вывешенные в первомайскому празднику международной солидарности трудящихся. Большие и малые портреты Ленина, Сталина, Калинина, Молотова, Ворошилова, Будённого, Тухачевского, Литвинова, Ежова и множества других руководителей коммунистической партии были везде. На театральной площади выстроен из дерева прокатный стан больше натуральной величины с надписью, выполненной лампочками — Блюминг. В палисаднике Большого театра был сооружён красный трактор “Сталинец-65” величиной с дом. Транспаранты и плакаты призывали ударным трудом закончить третью пятилетку досрочно к 1942 году, окончательно побороть малограмотность, сохранять социалистическую собственность, перестроить Москву и всю страну, поддерживать ударные методы передовиков. Третья пятилетка позволила увеличить с четверти бюджета до трети ассигнования на оборону. Главное внимание уделялось теперь не количественным показателям, а качеству. Сделать упор на увеличение выпуска легированных и высококачественных сталей, легких и цветных металлов, точного оборудования, принять серьёзные меры по развитию химической промышленности и химизации народного хозяйства, внедрению комплексной механизации, автоматизации производства — такой теперь была задача. ЦК партии выдвинул задачу не останавливаться только на сокращении векового отставания от ведущих стран в производстве промышленной продукции на душу населения, а догнать их. Ничто, казалось, не могло остановить молодую страну на пути к светлому будущему. Красный кумачёвый цвет и нежно-зелёный цвет распускающейся молодой зелени наполнили город. Надежда на счастье владели большинством, надежда на то, что самое страшное позади, что голод и вековая нужда преодолены, враги в основном обезврежены и преобразования ведут всех к созданию прекрасной страны мира, труда и благоденствия. Вот только ещё немного достроим, только добьём врагов и предателей...
Тот, кто и не мечтал стать инженером, становился директором завода, тот, кто не мечтать стать прапорщиком, становился комбригом — время великих свершений и возможностей будоражило умы молодёжи и уже вполне взрослых людей. Революция, революционные преобразования продолжалась и, казалось, им не было конца!
Сейчас же, вглядываясь полночный город, маршал Тухачевский чувствовал, что Москва только делала вид, что спит. На многих улицах и переулках вольготно царили тьма и тени. Редкие прохожие спешили поскорее свернуть в проходные дворы, чтобы уйти, убежать от прыгающих световых овалов автомобильных фар грузовых и легковых машин. Многие автомобили ехали по адресам, указанным в ордерах с лиловыми печатями на арест или обыск — революция включила защитный механизм репрессий. Безмятежное спокойствие многих зашторенных окон было теперь обманчиво. Многие, очень многие, ещё недавно считающим себя королями положения в обществе, ночью не спали, глядя воспалёнными глазами в побелку потолка, на которой играли световыми бликами огни проезжающих автомашин, ворочались в бессоннице, вскакивали с душных, мокрых простыней при скрипе тормозов, тревожно прислушивались к гулким звукам шагов в парадных и на лестницах, отодвинув пропахший никотином тюль, курили в форточки, глядя на освещаемые лампами звёзды Кремля. Всё знали, что там не спит он — Сталин, не понятный, фантастический для многих теперь человек, грузин из семьи бедняка, который делал то, что обещал, ненавидимый одними и обожаемый другими...
Он ходит там из угла в угол в своём отделанном недорогими деревянными панелями кабинете, курит трубку, неторопливо набивая её высококачественным балканским табаком из разломанных папирос "Герцеговина Флор", и всё что-то читал, и всё что-то подписывал, какие-то чертежи, схемы и бумаги...
Множество русских женщин в это время вдруг стали красивыми как никогда. Восстановленные и построенные фабрики с советскими автоматическими ткацкими станками стали выпускать несметное количество ситца, атласа, крепжоржета, крепдешина, шёлка. Стало доступным создание новые виды материалов: сатина, бостона, крепа, фланели. Наконец-то обновлённым правительством Союза ССР было остановлено троцкистко-зиновьевское безумие с уродливыми рисунками на тканях с идеологической составляющей: серпы и молоты, комбайнами, тракторами и возникло море тканей с цветочным рисунком, в горошек и шёлковые платья в диагональную полоску. Фантазию модельеров теперь никто не ограничивал: наряды украшались оборками, воланами, бантами и защипками, в моду вошла плиссировка. К платью полагались аксессуары: шляпка и сумочка, береты, элегантные шляпки с полями из частных шляпных ателье, или модисток, работавших на дому, меховые горжетки, причёски "волна". Портнихи и обувщики, частные ателье и артели, принимающей индивидуальные заказы стали нарасхват. Знаменитым было ателье Наркоминдела на Кузнецком мосту. Портнихи Ламанова и Лямина из костюмерном цехе Московского Художественного театра были настоящими звёздами индпошива. Дом Моделей Мосторга на Большой Дмитровке и его портниха Ревекеа Ясная не сходили с уст модниц. Всем сильно докучали спекулянты-перекупщики, но с ними боролись...
Советские журналы мод работали как машины — без устали тиражировали изображения советских манекенщицы, одетых по моде, накрашенных и с красиво уложенными волосами. По-прежнему ощущался только недостаток качественную кожаной обуви и многим девушкам приходилось носить туфли из прюнели, кожаные туфли-лодочки на перепонке. Фабрики Мосбелье и Ленбелье завалили города дешёвым бельём и хлопчатобумажными чулками, правда, невысокого качества. Качественные чулки из шёлка и фильдекоса продавалось пока только в частных магазинах и стоили дорого. Необычайной популярностью пользовался белый цвет и спортивная одежда. В моду ворвались приталенные пиджаки "с мужского плеча" и узкие юбки с разрезом. Плечевая линия стала расширяться, а модными элементами считались накладные карманы, крупные воротники, баски. Ещё встречались в Москве любительницы рабочего костюма с косынкой на голове, но образ ухоженной горожанки, одетой в дорогие костюмы, с алыми губами, с драгоценностями и модной стрижкой, всем своим видом будто излучавшей благополучие, начинал брать верх. Актрисы Эмма Цесарская, Нина Алисова, Любовь Орлова, Татьяна Окуневская были кумирами...
Когда Пётр Надеждин, держа руках стаканы в серебряных подстаканниках с горячим, крепким как дёготь чаем, блюдце с кружочками лимона, вошёл в кабинет своего двоюродного дяди, Тухачевский стоял перед отрывным календарём и щёлкал по нему аккуратно остриженным и полированным ногтем. Стараясь ступать плавно, чтобы не расплескать чай, Пётр поставил подстаканники на стол, восторженно глядя на маршала — живую легенду Красной Армии.
— Петя, ступай, голубчик, спать. У тебя завтра зачёт, кажется, по оперативно-розыскной практике.
— Хорошо, Семён Александрович, — ответил Петя.
Он повернулся почти по-строевому, и быстро выйдя в прихожую, остановился, невольно прислушавшись. Тишина в доме была не полная. В подъезде, скрипя, ехал лифт, отмечая своим блокировочным колёсиком этажи. Где-то лилась вода. У соседей за стенкой справа били часы. Сверху кто-то торопливо ходил от кухни к спальне и обратно. Через открытые окна с улицы доносился шум порывов ветра в листве деревьев, лаяла собака. Юноша решил не торопиться уходит в свою комнату. Такой гость у дяди, как сегодня, был чрезвычайным событием. Что-то очень важное заставило такого видного государственного деятеля посетить квартиру одного из помощников по строительству только что репрессированного с увольнением со службы и исключением из партии начальника Административно-хозяйственного управления НКВД. Дядя и сам уже писал объяснительные записки по финансовым вопросам некоторых строек жилья и бытовых объектов для военнослужащих и заключённых исправительно-трудовых лагерей. Из тёмной прихожей, через приоткрытую дверь кабинета, двупольную, из фактурного стекла в ромбовидных переплётах, всё было хорошо видно и слышно.

Глава 12. Cherchez la femme

— Я никак не могу забыть тот разговор с президентом Франции маршалом Петеном в Париже, — сказал Тухачевский, садясь, наконец, в кожаное полукресло рядом со столом, напротив полковника, — президент в завуалированной форме предложил мне остаться во Франции и стать центром, вокруг которого могла бы собраться оппозиция Сталину и ЦК, но я сделал вид, что не понял тонкости французского языка, хотя, конечно я всё прекрасно понял. Мне было дано понять, что банковские дома барона Ротшильда и лорда Ротшильда и французские промышленники, вроде Рено, американец Морган поддержат меня в этом в ответ на обещание выплатить царские долги в размере 5000 тонн золота, данные ими в своё время царской России на ведение войны, если я приду к власти в СССР по схеме военного переворота генерала Франко. По их сведениям на меня накоплено уже достаточно материалов: и обратно лучше не возвращаться. Я им объяснил, что у нас принято на всех иметь множество компрометирующих материалов, это традиция со времён царя Гороха и Ивана Грозного, но это ничего не значит. Не надо из меня пытаться сделать второго диктатора Колчак. Не компромат причина всего, а реальная угроза властителю. А я этого как раз показываться хочу, оставшись в Париже. Для Сталина объявить меня предателем революции. Всё ему всё равно, что объявить Ленина немецким шпионом — большей дискредитации коммунистов и революции представить себе такого не могу. Сталин на это не пойдёт, скорее, выдавит за границу как Льва Троцкого. Когда я до этого виделся Шарлем де Голлем и мы обсуждали его книгу от массированном применении танков в современной войне, намёк с его стороны был тот же — про возврат золота Ротшильдам. Его слова были такими же точь-в-точь: словно у де Голля и маршала Петена — герцога Андорры была одна голова на двоих. В Лондоне я имел беседу и с бывшим министром финансов Российской империи Барком, он теперь советник главы Банка Англии, член совета правлений Австрийского, Чехословацкого, Венгерского и чёрт его знает ещё каких банков. Он теперь английский подданный и баронет. Он обещал любую финансовую и политическую помощь, быстрое признание Запада в случае моего согласился возглавить свержение коммунистов. Его интерес — получение для его покровителей долга в 500 тонн золота, доступ к нефтяным и алмазным месторождениям. Но я им всем тогда сказал, что армия поддержит меня, если я буду в Париже, армия поддержит меня, только если я останусь в Москве. Идёт гражданская война в Испании, это начала новой заочной войны с немцами, и армия меня не поймёт, если я окажусь за границей и буду ё призывать меня поддержать. Это же прямая измена Родине с их стороны. Золото золотом, но надо думать головой!
— Эта прибалтийская сволочь Барк с англичанами французами и так ограбил нас всех до нитки в годы войны, и хочет сделать это повторно, словно мы африканцы пустоголовые! — воскликнул полковник, — что за Сатана такой, сдохнет он когда-нибудь этот Барк?
— Как будто пять министров финансов Временного правительства, сменившихся всего за девять месяцев, или три министра финансов правителя Колчака, сменившиеся за год были лучше... — пробормотал Тухачевский, глядя на фотографии актрис в рамках на стене между шкафом и шторой, —— золото любой ценой — было для них единственным смыслом жизни. Я Сталина и Калинина презираю, но они так не делают...
Большевики и эсеры в октябре 1917 года оказались перед фактом внешнего долга России в размере 7740 тонн золота. После израсходования к 1917 году золотого запаса Минфином под управлением выходца из Прибалтики Петра Барка, часть российского золота оказалась размещена на депозитах в иностранных банках, в том числе в руках Ротшильда, Рокфеллера и Моргана. Бессменный министр царя в военное время Петер Людвиг Барк с 1914 по 1917 год, ставленник Столыпина и Витте, а те, в свою очередь — протеже Ротшильда, сделал всё, чтобы максимально вывести золото Романовых в европейские банки, невзирая на начавшуюся гиперинфляцию и разрушение  экономики во время войны. Затевая войну в начале века, разрушение европейских имперских монархий, ограбление Великобритании и создание крошечных марионеточных государств и было главной целью барона Ротшильда и Моргана — единственных реально наиболее дееспособных королей всей Европы и Америки. Никакие неудачи и близость экономической и военной катастрофы не заставило тогда русского царя сменить своего министра Барка. Ош просто не имел для этого должной власти. Николай II, поручивший финансисту и масону Барку грабёж собственной империи для обогащения иностранных воротил, поэтому и отрёкся так легко от страны и короны, рассчитывая жить в роскоши за границей на свои награбленные сокровища до конца своих дней. Ему это обещал Ротшильд, но обманул. Ротшильды имеют право не выполнять обещаний. Русский народ, естественно, был не в счёт — он должен был захлебнуться в крови и сгинуть в разрухе. Миллионеры Терещенко и Хрущёв в Минфине Временного Правительства делали то же самое — воровали то, что осталось от Николая II и Барка, лихорадочно занимались приватизацией госсобственности бывшей империи и императора. Когда большевики и эсеры взялись за управление страной после фиаско Временное правительства, первому красному министру финансов Менжинскому досталось всего 1100 тонн золота и необходимость обслуживать госдолг ежегодно, делая выплаты кредиторам в размере 380 тонн золота.
В этой ситуации РСФСР отказалась платить вообще. Декрет Ленина аннулировал иностранные займы граждан, сберегательных, ссудных касс и банков России, вызвав бешенство богачей внешних, внутренних и первый поход наёмных белогвардейцев под командование Корнилова на Екатеринодар спустя месяц после этого. Одновременно с этим на рубеже 1917 и 1918 годов большевиками и эсерами отменяется частная собственность на землю, землю и строения в городах, конфискуют всё содержимое депозитариев банков, запрещаются сделки с оставшейся в личной собственности недвижимостью, прекращаются все выплаты по ценным бумагам, аннулируются царские гособлигации, запрещается хождение иностранной валюты, отменяются пенсии царским чиновникам и офицерам, национализируются банки, предприятия, страховые общества, шахты, рудники, нефтепромыслы, отменяется права наследства, дарения, вывоз предметов старины и искусства за рубеж. Людям, 1000 лет жадно ворующим, грабившим русский народ, наворовавшим себе поля, леса, нефтяные скважины, стометровые яхты, сундуки золота и бриллиантов настал конец, ограбленные и обездоленные, нищие и бесправные победили. Игрища в неограниченный либерализм на фоне кровавой бойни, расстрелы демонстраций, каторги, порки, детская проституция и наркомания, непроглядная нищета и многовековое скотство простого русского народа аукнулось всем прихлебателям царской власти. Смешки над безграмотными революционерами, отдавшими судьбу, молодость, здоровье и саму жизнь ради святой свободы аукнулись всем и сразу. Кто был в России ничем — стал всем! Вся история власти и отсталости в России, а особенно сатанинская вакханалия воровства царя Николая II и его подручных, приведшая к разрухе и поражению в войне, предопределила аннулирование царских займов из-за невозможности их выплатить. Это сразу же подвергла Союз ССР экономическим санкциям и кредитной блокаде, вынудила страну с кровью проводить коллективизацию, чтобы за счёт продажи зерна высокорентабельных колхозов получить средства на необходимую для выживания индустриализацию. Сразу же после установления Советской власти на части территории бывшей Российской Империи, большевикам пришлось откупиться от Германии за прекращение военных действий, выплатив 98 тонн золота по условиям похабного Брестского мира. 505 тонн золота захватили белогвардейцы-каппелевцы адмирала Колчака, от просьбы которого о принятии на службу уклонился английский король Георг V, но согласился американский президент Вильсон, передав Колчаку полмиллиона винтовок, пять миллионов патронов, пулемёты, пушки, снаряды, обувь, комплекты обмундирования Американцы рассчитывали в ответ на это на на экономическую оккупацию Сибири и Дальнего востока. Назвавшись именем русского императора — “Правитель России”, бывший адмирал царского флота Колчак окружил себя бывшими же царскими чиновниками и бывшими офицерами. Поскольку крестьяне не хотели за них воевать, они, их как при старом режиме несогласных избивали, пороли кнутами и хладнокровно убивали тысячами. В результате, после выдачи оружия и обмундирования крестьяне дезертировали к большевикам поодиночке, полками, батальонами. Колчаковских командиры Семёнов и Калмыков, бывшие генералы царской армии Иванов-Ринов и Романовский бродили со своими головорезами по стране как дикие звери, убивая, пытая, калеча и грабя людей без разбора, даже членов Учредительного собрания. Колчаковец Семёнов утверждал, что спальне мог, если кого-нибудь в течение дня не убил, словно он был вампир или вурдалак. Семёновцы убивали людей сотнями, эшелонами, деревнями. Белогвардейцы-колчаковцы стреляли в мужчин, женщин и детей, как будто охотились на кроликов. Розанов убил во Владивостоке за месяц шестисот мужчин, а в крае за то же время 8000 человек, никак не прокомментировав эти убийства, Он воочию продемонстрировал миссиям американцев, англичан, французов и японцев, что русские — это свиньи, и обращаться с ними отныне можно как со свиньями. Условия в Сибири и на Дальнем Востоке были такими, что любые жестокости колчаковцев по их мнению могли быть легко скрыты от мира. Зарубежная пресса утверждала, что именно большевики были теми русскими, которые совершали эти ужасные эксцессы, и убийство грудных детей и сожжение заживо, и пропаганда была до такой степени активной, что никто и подумать не мог, что эти злодеяния совершались Колчаком против большевиков и всех остальных русских. Всё было похоже на страшный сон апокалипсиса, будто золото проклятого царского режима свело Колчака и его окружение с ума и превратило в вурдалаков.
Отбить у Колчака удалось только 323 тонн золота, а война им разруха была в самом разгаре и неумолимо поглощала ресурсы. Республиканская Германия в 1922 году частично прекратила политику санкций и кредитного эмбарго. Немцы и американцы начали кредитовать СССР. Однако отсутствие у России современной промышленности всё ухудшало положение страны. К началу индустриализации золотой запас составил всего 160 тонн, а к 1937 году внешний долг СССР составил 100 тонн. Ещё 300 тонн было за время индустриализации продано за рубеж. Изъято у населения всего 30 тонн и 200 тонн получено через торговлю универмагов Торгсин. Так что решить вопрос о возврате царских долгов европейским королям и герцогам, Рокфеллеру, Рено, Шнейдеру, Ротшильду, Моргану и другим 7740 тонн золота никто в Союзе ССР не смог бы. Даже он — Тухачевский. Но сильных мира сего сильно волновали и вопросы немецких широких займов для коммунистов под поставки сырья и продовольствия. Получалось, что они кредитовало “Дойче банк”, а он покупал по венчурной схеме для Гитлера сырьё и продовольствие, кредитуя таким образом ненавистных коммунистов...
— Ну, зачем же Вы поехали всё-таки на эту встречу в Париж со старыми товарищами по плену, без разрешения из Москвы! — воскликнул, сокрушённо качая головой полковник, — это в руках Ворошилова теперь самый сильный козырь. Да ещё потом встретились с президентом Петеном. Он же явно работает на немцев по заказу своих промышленников и банкиров! Зачем вы раскрыли ему информацию по мобилизационным возможностям Красной Армии, он ведь тут же передал всю информацию немцам!
— Это никакой не секрет и без того! С похорон Георга V из Лондона я всего-то на неделю заскочил в Париж... Конечно, со мной захотели встретиться и военный министр Гамелен и морской министр Морен. Подумаешь, завтрак в отеле Ритц, я же не прятался от советского посольства в Париже... Кроме того, у меня просто не было выбора. Прижали они меня на моих с ними связях окончательно. Ещё эти женщины... Они прекрасно знают, что сталинцы сейчас последовательно уничтожают всё мои группы, приготовленные для переворота, нарушая все планы, быстро снижая вероятность на успех. Все теперь требовали от меня срочно начать решительные действия, начать военное восстание хотя бы по образцу мятежа генерала Франко с быстрым подключением добровольцев из других стран. Марш на Москву из Киева и Минска их бы очень устроил, но вот Уборевича и Якира уже чекисты убрали, и кто теперь отдаст команду танкам и десантникам выступить на Москву? Федько не имеет нужной решительности, Белов — эсеровская деревенщина, после неожиданного перевода из Москвы в Минск он перепугался и пытается выйти из игры!
Закончив говорить, маршал уставился стеклянным взглядом на фотографии на стене: смеющаяся Любовь Орлова, загадочная Татьяна Окуневская, обе из бывших дворянок. Потом он перевёл взгляд на этажерку, стоящую у шкафа. На ней стояла на подставке из малахита среднего размера бронзовая фигура обнажённой женщины с большими крыльями, сидящей в задумчивости на утёсе с лавровым венком в руках. Она словно размышляла — кому же ей теперь надеть на голову венок победителя. Наверно это была богиня победы Ника, но в очень странном положении. Мастерски изображённые скульптором конусообразные груди, изгиб шеи, красивые бёдра и изогнутая спина притягивали взгляд...
Да, любовь и страсть в Союзе ССР была, и ещё какая! Тухачевский был трижды женат, и у него было множество любовниц, но только один признанный ребёнок. По дороге на войну с Колчаком молодой командарм Тухачевский женился в решительном пролетарском стиле для жизни в роскошном вагоне штаба фронта на фигуристой Марусе Игнатьевой — дочери машиниста паровоза из Пензы. Это было похоже на то, как он мгновенно вступил в компартию, попав на работу с Свердлову и Троцкому в военный отдел ВЦИК — центр формирования Красной армии, где надел рваную солдатскую шинель, тонко уловив нюансы эпохи. Когда Маруся ему надоела среди нескончаемой череды корыстных красавиц, легко отдававшихся влиятельному мужчине, обладавшим колоссальными возможностями среди повальной нищеты и ужаса, он застрелил её прямо в штабном вагоне. Фактически выбросил её как ненужную вещь, не счёл нужным похоронить как должно. На год задержалась в его штабном вагоне в качестве походной жены Нина Гриневич. Потом на два года Амалия Протас, беспартийная девушка, поставленная на продовольственное и вещевое довольствие как его адъютант, не помешавшая бурному роману с комиссаром Антониной Барбэ. Связь же с другими женщинами, всё новыми и новыми, не прекращались, даже если они не были раскрасавицами, словно молодой командарм находил удовлетворение именно в самом факте измен всем сразу, а не только удовлетворении физиологического зова, для чего у него были даже несколько жён. Эти жёны не имели никакой возможности мешать новому Казанове наращивать счёт своих любовных побед над жёнами и дочерьми сослуживцев, побеждённых врагов, авантюристами и актрисами, бывшими дворянками и пролетарками, поражая слухи и легенды, вплоть до домика под Смоленском в лесу с пятью девицами, среди которых младшая — шестнадцатилетняя Лика была самая любимая. То ли пребывание в плену у кайзера вместе с французскими аристократами, среди которых был Шарль де Голль, ставший его противником при походе на Варшаву в 1920 году, а потом бывшим для него радушным хозяином в Париже в 1936, так повлияли на молодого поручика, то ли мать Тухачевского, разбитная красавица-крестьянка, соблазнившая его отца и заставившего на себе жениться вопреки дворянским обычаям, передала ему свои гены, не понятно. Не только у французской знати и королей были гаремы, но и русской аристократии они были в ходу, особенно до и сразу после отмены крепостного права. Воспоминания белоэмигрантов оставили на этот счёт множество свидетельств: то во флигель усадьбы несовершеннолетних крестьянок поселят для увеселения с ними, то павильоны в парке построят в разных архитектурных стилях, и нарядит крепостных женщин в разные европейских и азиатские костюмы различных эпох. По легенде Тухачевский даже обвенчался с Ликой в церкви, где стоял гроб с покойником в присутствии комкора из своей Запармии армии — Уборевича. Венчались с чувством, трепетом и клятвами Богу. Легенда гласит, что бросив беременную Лику через год уже в Москве. О рождении своей дочери, как и о её скорой смерти в Харькове, он узнавал от других людей. Тухачевский в это время не стеснялся иметь открытую связь с несколькими женщинами одновременно, явно бравируя этим, как это было в случае с поразительно красивой высокой блондинкой – любительницей вина и кокаина Татьяной Чернолусской, сводной сестрой наркома Луначарского, и её сестрой брюнеткой Наташей, что было весьма необходимо для звёздной карьеры военного.
Cherchez la femme!
В удачном для себя 1921 году, после смерти дочери, Тухачевский нашёл время, чтобы снова жениться. Он отбил у комиссара Лазаря Аронштама красивую 20-и летнюю жену дворянского происхождения — Нину Гриневич. Вскоре, уже в Москве, у них родилась дочь Светлана, а ещё через год Тухачевский счёл возможным сойтись Юлией Кузьминой, супругой своего друга и комиссара Балтфлота Николая Кузьмина. Ни от кого ничего не скрывая, он организовал для неё отдельную квартиру в задыхающейся от дефицита жилья Москве, потом и квартиру в Ленинграде. Превратившись в содержанку, Юля отныне следовала за ним, как и законная жена, повсюду, согласно его назначениям. Кузьмина была не единственной любовницей, а только самой любимой, хотя и родила ему дочь, которую он почему-то тоже назвал Светланой. Другие многочисленные романы не имели такого выражения как дарение персональных квартир. Замужняя блондинка с тёмными бровями и длинным разрезом серо-голубых широко расставленных глаз Мария была одной из них. Страстный роман был у Тухачевского с датчанкой Жозефиной Гензи, певицей, выступавшей в офицерских клубах Берлина, кокетливой, соблазнительной блондинкой, которая была немецкой шпионкой и любовницей адмирала Канариса. Она не вербовала его вербовала по желанию рейхсвера, это случилось раньше, ещё в 1925 году во время его первой поездки в Берлин. Ему передали привет от Троцкого и деваться было некуда — или с ними, или никто! Просто Жозефина была приятным дополнением к необходимость передавать государственные тайн немцам и французам за возможность в случае поражения СССР в войне занять важный пост в колониальной администрации. Жозефина пыталась с помощью Тухачевского найти контакт с латышом Рудзутаком — заместителем председателя правительства, но он уже имел своих хозяев, прежде всего Троцкого. Зато она завербовала чисто женскими приёмами армянина Карахана — заместителя наркома иностранных дел и Енукидзе — секретаря ЦИК и крёстного сталинской жены. Половая распущенность Тухачевского хотя бы удерживалась в рамках относительно половозрелых женщин, в то время как Рудзутак мог себе позволить подпаивать и совращать несовершеннолетних дочек третьеранговой партноменклатуры прямо на мероприятиях, а Енукидзе и вовсе докатился в психическом расстройстве до 10-и летних детей! Потеряв чувство реальности, мораль, этику социалистических идей, дискредитируя пролетарскую революционер и партию Ленина самым гнусным и мерзким образом перед лицом всего мира, и, чувствуя неминуемую расплату, эти переродившиеся существа могли обезопасить себя только путём государственного переворота, как это пытались сделать двадцать лет назад находящиеся под обвинением в хищениях и махинациях при выполнении посреднической роли между армией и промышленностью Гучков, князь Львова и министра финансов царя Петер Барк. Подобных людей в истории никогда не надо было даже вербовать для антигосударственной деятельности в чьих угодно интересах — у них нет других путей — гибель государства для них есть жизнь и наоборот...
В 1934 году Тухачевский был всё тот же — увёл у наркома НКВД Генриха Ягоды, родственника легендарного руководителя правительства Свердлова, его любовницу Надю Введенскую — вдову сына Максима Горького. Сам Ягода же, для овладения этой умопомрачительной женщиной, кроме прочего считающей для себя лучшим нарядом униформу НКВД — чёрную кожаную фуражка, кожаную куртку, кожаные галифе и высокие узкие сапоги, не остановился даже перед отравление её мужа — сына известного писателя Максима Горького.
Вторую любовницу Ягоды — хорошенькую блондинку Шурочку Скоблину, племянницу бывшего белогвардейского генерала, проживающего в Париже он не выбирал — она выбрала его для получения нужных ей разведданных. Певица Большого театра Вера Давыдова, режиссёр Центрального детского театра Натальей Сац тоже оказались в списке побед маршала-двоеженца...
— Но встречу с людьми Троцкого — это же сейчас, в связи с расследованием террористического акта над Кировым — расстрельное обвинение!
— Это недоказуемо! — устало ответил маршал, — моя поездка была спонтанной, частной, хотя и имела некоторые отношение к аспект подготовки Советско-Французского договора о военном сотрудничестве.
— А если договор не будет подписан?
— Почему не будет? Пакт 1935 года наши страны ведь подписали!
— Господи бог ты мой, Михаил Николаевич, представьте себе, как это всё выглядит глазами подозрительных людей старой закалки из сталинской группы: один из высших руководителей Красной Армии, советский авторитет, но в прошлом потомственный дворянин и офицер царской гвардии, по собственному желанию едет в Париж, встречается там с главами капиталистического мира, с людьми из белогвардейских организаций, планирующих реставрацию старой власти капиталистов в России, ведёт с ними беседы без участия советского консула и других дипломатических работников на частных встречах. И это после показательных московских процессов над предателями разного вида и звания! Этого красного маршала западная пресса величает будущим правителем и диктатором России... В Лондоне тоже он отходит от дипломатических задач делегации на похоронах короля Георга V, встречаясь с британскими военными и финансистами, с бывшим министром финансов царя баронетом Барком, а во Франции он ещё и выдаёт подробности мобилизационных возможностей СССР! — проговорил страдальчески полковник, складывая ладони на груди, — да вас за это не то, что Сталин с Ворошиловым под суд военной коллегии отдаст, любой красноармеец на штык насадит тут же! Помилуйте, сударь мой, за гораздо меньшие проступки в 1931 году были расстреляны сотни вполне заслуженных командиров РККА из числа бывших царских военных специалистов, в том числе по вашей милости, а ваши действия подпадают сразу под несколько расстрельных законов! Вам нельзя было в Москву после этого возвращаться, и выходить из отпуска!
— Они побоятся меня тронуть, я им не какой-нибудь эстонец Корк! После принятия Конституции в стране введены прямые тайные выборы, это приведёт к смещению партийцев, пришедших власти при Троцком силой автортета этого еврея. Все эти отвратительные красные царьки Хатаевич, Эйхе, Постышев, Косиор, Хрущёв, наделавшие дел, будут смещены при голосовании, и уставшие от демагогии простолюдины выберут молчуна Сталина. Сейчас уже с начала года из партии исключены 20 тысяч бывших троцкистов и 10 тысяч восстановлены обратно после апелляций. В таком разгуле тупости, безграмотности и подлости оставить Красную Армию без меня Сталин и Калинин не решатся! — ответил маршал устало, — но сюда больше приходить я не буду, вопрос вооружения для антисталинского ополчения из московских арсеналов НКВД решайте без меня сами. Главное — это всё равно вывести на улицы танки, артиллерию и десантников, а не один полк охраны Кремля и ополченцев. И как вы можете доверять хоть кому, хоть вашему племяннику...
— Да, мы всё хотим России добра, но...
Решив, что подслушивать дальше рискованно, да и некрасиво, Пётр абсолютно тихо поднял с полированной тумбочки с принадлежностями для чистки обуви, стоящей у входной филёнчатой двери, увесистый том учебника “Судебно-медицинская экспертиза”. Затем также осторожно взял тетрадь с конспектами, взятую у приятеля на одну ночь, взвесил учебник и тетрадь на разных ладонях, словно богиня закона Фемида, определяющая, что содержит лучшие знания. Положив учебник обратно, он с конспектом отправился на кухню. Там на новенькой газовой плите, сияющей белой эмалью, на большой чугунной сковороде лежали маленькие квадратики солёных ржаных сухариков. Их по просьбе дяди готовила приходящая домохозяйка Глаша — простая девушка из подмосковной деревни Язово. Пятая дочь в семье, она не захотела работать на кирпичном или мыловаренном заводе и пошла искать себе жениха в Москве. Надеждин взял целую горсть сухариков. Они были ещё тёплые. Юноша подошёл к кухонному окну с горшками традесканций, аспарагусов и бегоний на подоконнике, с хрустом раскусил сухарик, невольно фиксируя доносящиеся из гостиной негромкие голоса. Открыв тетрадь с конспектом, он принялся его с раздела касающегося осмотра места происшествия, но тут же бросил и поднял голову: через арку во двор въехала автомашина. Это был низко урчащий крытый грузовик-фургон ГАЗ-АА с крупной надписью красным по синему “ХЛЕБ”. Автофургон со скрежетом и писком затормозил у первого из пяти подъездов. Из открывшейся дверцы кабины на асфальт двора ловко выпрыгнул человек в форме капитана НКВД старого образца. Из небольшого окошка кузова послышался говор, приглушённые крики и возня. Оттуда кто-то, прогудел грубым голосом, отразившимся от терразитовых оштукатуренных фасадов:
— Товарищ Корягов, тебе подмогнуть, или как?
— Не-е-е... Справимся втроём. Слышь, чой то света тут мало...
— Хочь бай, хочь не бай, а подмогнуть надо.
— Не надо балакать про помощь, там военный из бывших, у них мозги вообще набекрень. Заладит замухрышка, как всегда: начальство разберётся, заступится, всё выяснит, я не виноват, и всё такое прочее. Всё будет без лабуды, короче, кумекаю я! — ответил капитан и его слова с эхом растворились в тёмных подворотнях, — разорили всю нашу страну сначала вместе со своим царём, а потом о правах нам говорят...
— Лады! — ответили ему из фургона.
Тот же хриплый голос, уже приглушенный стенкой кузова, крикнул:
— Вытри, пьянь, что испоганил, а ещё пожилой человек, белогвардейская ты сволочь! Не туфлёй, рубашкой вытирай, паскуда! А ты, очкарик, закрой пасть, зубы повыбиваю, контра вредительская!
В фургоне пронзительно закричала какая-то женщина, и кто-то жутко и пьяно засмеялся.
Надеждин почувствовал, что по его спине побежали мурашки.
— Это наверное те самые провокаторы, пробравшиеся в органы государственной безопасности и бессовестные карьеристы, прикрывающиеся именем партии приехали творить террор против партийцев и рядовых граждан, как говорит обычно дядя! Или нет, это обычная опергруппа? — пробормотал он тихо — куда сейчас они пойдут?
Перегнувшись через заросли на окне, в свете тусклой лампочки над подъездом он увидел, как из кабины грузовика вылезли ещё двое мужчин. Они были в штатской одежде.
— Пошли! — сказал им капитан Корягов, расслабленно почесал затылок и потянул на себя дверь их подъезда.
Надеждин отпрянул от окна, сердце его гулко застучало. Он быстро пробежал по коридору, уже не обращая внимания на поднятый шум и скрип паркета, снял с входной двери цепочку, повернул ключ в замке и вышел на лестничную площадку, размашисто, но тихо прикрыв за собой дверь.
Здесь было сырости прохладно. Пахло новой штукатуркой и краской. Лифт в металлической сетчатой шахте тем временем отсчитал пятый этаж и становился с грохотом. Брякнули, распахиваясь, сначала две внутренние створки дверей лифта, потом распахнулась решетчатая наружная дверь, ударившись наружной ручкой о стену.
— Тише ты, Васька, — сказал Корягов кому-то.
— Тут лифт такой, — ответили ему сипло.
Приехавшие на пятый этаж, сделали по несколько шагов, тюкая металлическими подковками каблуков по жёлто-терракотовой керамической плитке площадки. Один из них нажали на кнопку электрического звонка. Было слышно, как внутри квартиры весело зазвенел электрический звонок.
Любопытство пересилило страх и Надеждин, ставя ноги как кошка, спустился на несколько ступеней ниже, в сторону окна площадки между шестым и пятым этажом, откуда по диагонали следующего лестничного марша, идущего в обратном направлении, сквозь ограждение лестницы, и решетчатый угол лифтовой шахты он увидел три спины оперативников НКВД, стоящих перед полуторной филёнчатой входной дверью квартиры N10.
За невидимой отсюда дверью квартиры N9, напротив той, где звенел звонок, кто-то охнул, послышался звук убегающих детских шажков и сдавленный голос произнёс:
— Мама, бабушка, это не к нам!
В ответ старческий голос зашипел:
— Тише, Шура, ради бога тише!
Корягов повернулся к своим товарищам и криво усмехнувшись сказал, блестя в полумраке карими глазами:
— Ага, и там не спят, трусы, значит, вину какую-то за собой знают. Ничего мы и туда скоро придём.
Один из сопровождавших его мужчин, одетый в лёгкий бежевый плащ из парусины, тоже повернул свою усатую физиономию в сторону той двери. Он зажёг спичку, светя себе на лист бумаги и начал всматриваться в написанное. Он был бледен, выглядел уставшим и растерянными. Пока горела спичка все стояли неподвижно, только Корягов переминался с ноги на ногу, с удовольствием слушая поскрипывание своих яловых сапог и кожаной портупеи. — Ну и почерк, чёрт его разберёт! — закончив чтение, сказал оперативник сиплым голосом Василия.
За дверью десятой квартиры были слышны торопливые шаги, приглушённые голоса и звук передвигаемой мебели. Наконец дверь открылась и на пороге появилась молодая девушка в шёлковой ночной рубашке с глубоким вырезом на груди. Поверх ночной рубашки был накинут халат. Лестничная площадка озарилась ярким светом из-под матерчатого синего абажура светильника прихожей. Позади девушки на стуле сидел на вид шестидесятилетний мужчина в командирской гимнастёрке без ремней, с блестящим тусклой эмалью орденом Красного Знамени, ниточками от отпоротых петлиц на воротнике и следами от нарукавных нашивок. Он был бледен и измучен, губы сложены в подобии улыбки. Рядом на дубовом паркете стоял небольшой коричневый чемодан с приваленной к нему сеткой с яблоками. В комнатах квартиры, за закрытыми стеклянными дверями с вертикальными ромбами, выходящими в прихожую, было темно.
— Что за похабная фотокарточка в натуральную величину и внешность на показ? — спросил девушку Корягов, отстраняя её рукой, и по-хозяйски делая шаг в прихожую, — а-а, ты уже собрался, я смотрю... Люблю я старых кадровых военных брать. Всё быстро и чётко. Дисциплина штука хорошая!
— Так точно, товарищ капитан госбезопасности! — ответил мужчина, вставая, — дисциплина и самодисциплина.
— Я тебе не товарищ, а гражданин. Тебе враг народа Троцкий с предателем и шпионом Зиновьевым товарищи! Оружие сдай!
Двое других оперативников тоже вошли в прихожую, застучали каблуки по паркету.
Надеждин сделал ещё несколько шагов вниз по ступеням, и теперь его от двери соседей отделяла только сетчатая шахта лифта.
— Товарищи! — вдруг воскликнула девушка, — товарищи дорогие, отец же ни в чём не виноват, его оклеветали враги нарочно! У него полно завистников в Академии Генштаба и даже тут, в доме. Его оклеветали... Он не за Троцкого и не за Зиновьева. Его так любят все слушатели Военной академии, и уважает за знания и революционные заслуги маршал Блюхер и ещё командарм Уборевич!
Имени девушки Надеждин не знал, но несколько раз видел во дворе, стоял в очереди к молочнице, привозившей каждое утро молоко, творог и яйца на лотке во двор дома. Однажды он ехал с ней в маленьком лифте и запах её чисто вымытых волос и длинные ресницы надолго запомнился ему и снился ночами.
— Маша, не надо! — воскликнул седой мужчина.
Теперь Надеждин знал, как её зовут.
Она тем временем схватила Корягова за рукав и продолжила взволнованно говорить:
— Друзья, товарищи миленькие, не забирайте его в тюрьму! Он, ведь, такой больной! И в Германскую войну три года просидел в окопах на передовой и заболел чахоткой. А в семнадцатом году он был прапорщиком и застрелил своего командира полка, который гордился расстрелами и препятствовал солдатам расходиться по домам по решению полкового комитета. Вместе с остальными офицерами он на фронте безоговорочно перешёл на сторону солдатского комитета. Он и с Фрунзе воевал вместе против Колчака, против Врангеля под Новороссийском и в Крыму, и у него наградное оружие от Фрунзе есть — шашка и маузер. Не забирайте его на Лубянку, ведь вы всё можете, товарищи командиры, помогите... Лучше меня возьмите! Я на все согласна, но только не забирайте отца!
— Кто ещё в квартире? Чёрный ход есть?
— Никого! Чёрный ход закрыт из-за ремонта...
Девушка горько зарыдала, плечи её затряслись. Корягов окинул взглядом длинную, нежную шею, ладную фигуру, благородные, точеные пальцы, сложенные замком, впившиеся ногтями в тонкую, прозрачную кожу рук, проступающие голубые прожилки. Он сбросил её пальцы со своего рука и сказал резко, зло глядя на мужчину:
— Оружие сдай! Где наградной маузер?
— В спальной в тумбочке справа! — ответил тот, и щеке его поползла слеза, а пальцы мелко затряслись, в попытке достать папиросу из серебряного портсигара с монограммой на крышке.
— Кузнецов, за оружием быстро! — скомандовал капитан и молодой оперативник в пиджаке в нагрудными карманами и коричневой кепке-шестиклинке направился в спальню.
— Ну-ка, горе герой гражданской войны, предавший дело Ленина и Сталина, давай-ка папаша, покурим твоих папирос, — произнёс Корягов, забирая портсигар.
От повертел портсигар на ладони, вынул, просмотрел и понюхал всё папиросы, взвесил на ладони, и, захлопнув, сунул в свой карман.
Потом капитан повернулся к девушке:
— Тебя, говоришь, взять вместо него? Дело приятное, что же, пошли!
Лицо Маши вспыхнуло от нахлынувшей крови.
Она вяло кивнула головой, уставившись на носки его запылённых сапог и тихо произнесла:
— Да, конечно...
— Ну, если никто не против, и если дамочка упрашивает, то можно! — сказал Корягов, — ожидайте тут, папаша.
Пожилой мужчина вдруг очнулся, как от гипноза и сделал шаг вперёд
— Нет, не позволю! Маша, что ты такое говоришь? Не смей! Не слушайте её!
Василий проворно схватил мужчину за запястье и стал заламывать руку назад. Тот сделал неуверенный шаг перед собой, и упал навзничь, схватившись другой рукой за сердце.
— Папа, тебе плохо, о, боже мой! — девушка рванулась к отцу, но Корягов успел схватить её за волосы.
— Стоять! — принёс он мрачно, — давайте без комедии и резких движений. Давай, быстро на кухню, принеси водички, помрёт ещё невзначай, а нам отчитываться утром по арестам!
Из спальни выскочил с револьвером в руке оперативник Кузнецов.
— Что тут за возня? — спросил он.
— Так...
— А-а... — протянул он, показывая тяжёлый деревянный футляр от маузера с накладной металлической пластиной с дарственной надписью.
Пока девушка бегала за водой, а старик тяжко дыша, стучал зубами о край стакана, хватаясь рукой за рубашку дочери. Надеждин стоял не шелохнувшись, прижавшись спиной к холодной стене лестничной клетки, готовый в любую секунду, как птица взлететь в свою квартиру, где всё ещё находился у его дяди Семёна Александровича маршал Михаил Тухачевский.
Он хотел было уже вернуться к ним, но Корягов потащил девушку в спальню.
В последний момент она схватилась рукой за край старинного резного буфета со слюдяными створками. Буфет покачнулся, не его верхней крышке звякнули расставленные гуськом семь фарфоровых слоников.
— Товарищ капитан, что вы делаете? — удивлённо спросил, глядя на Корягова, молодой оперативник.
— Свидание она мне назначила!
— С дочкой врага народа?
— Он пока не враг народ, он пока не дал никаких показаний.
— А если у неё сифилис или гонорея? — решительно вмешался в разговор Василий, — и вообще, капитан, девок в Москве вокруг на любой вкус полно, а ты такой эксцесс на радость Троцкому собираешься тут устроить!
— Но-но, — проворчал капитан, — полегче со словами, товарищ следователь, плевать я хотел на любую юбку, если что, я же не кабель весной, сознательный!
Он отпустил руку девушки, раздражённо снял васильковую фуражку с краповым околышем, почесал неопрятные, сальные волосы и снова надел фуражку, надвинув козырёк на глаза так, что тень скрыло почти всё лицо, будто спрятался.
На улице нетерпеливо просигналила машина, оттуда закричали:
— Эй, Корягов! Скоро ты там, у нас ещё три адреса по ордерам!
— Вот орут-то! — морщась, сказал Кузнецов.
Он скрылся в тёмном коридоре, ведущем на кухню, громыхнул там открываемыми створками из окна и крикнул в загудевшую эхом темноту двора:
— Эй, Чуткерашвили! Тут одному вредителю плохо, принеси нашатырь, а то не довезём тут одного!
— Как дела-то вообще? — крикнул ему снизу с сильным грузинским акцентом Чуткирашвили.
— Тут одна молодая дамочка себя предлагает вместо арестованного любому желающему!
— Я прямо бегу, как на крыльях Кавказа! Дорогой, я буду первый!
— Ещё один весенний психический из-за женского пола... — пробормотал Кузнецов, переводы взгляд на миску с аппетитно пахнущими солёными огурцами на столе рядом с сахарницей.
В прихожей тем временем оперативник Василий вынул из нагрудного кармана, лежащего на спине мужчины, командирское удостоверение. Сличил содержание со своей бумагой, и озадаченно произнёс:
— Братцы, это же не тот совсем человек! И фамилия другая и имя. Это какая квартира?
— Десятая! — сквозь слёзы ответила Маша.
— А нам нужна двенадцатая, тут в ордере исправлена цифра и кажется, что в адресе написан ноль поверх, то ли тройки, то ли пятёрки. В прокуратуре, видно, девчата совсем после майских праздников в себя не придут. Нам этажом выше!
Из кухни вернулся Кузнецов с тёмно-зелёным солёным огурцом в руках. Сунув изъятый Mauser C96 подмышку, он с видимым удовольствие откусил пол огурца. Капитан взял удостоверение и ордер, несколько секунд водил глазами по строчкам, после чего произнёс своё заключение:
— Это точно не те… Наши этажом выше. И эта сука, представляешь, не возбуждает меня совсем. Прямо не хочется ничего, хотя, вроде смазливая. То ли после вчерашней попойки, то ли из-за моей социальной ненависти к троцкистам, бухаринцам и вол ещё ко всем бывшим. Я из-за них ни детства не имел, ни молодости, а только адские испытания. Они тут в квартирке персональной с удобствами, после того как страну угробили на пару с царём, а я всё детство голодал беспризорный, тифозных вшей кормил по детдомам и общежитиям.
— Пошли, товарищи, — сказал устало и равнодушно Кузнецов, запихнул в рот вторую половинку солёного огурца и с грохотом положил футляр с маузером на тумбочку у двери, — а вы, граждане, за ошибку простите, тут такая каша с этими вредителями всех мастей и троцкистами, что многие люди по году сидят, пока всё выясняется. Уж больно крепко враги окопались везде. Так что...
— До свидания! — закончил фразу капитан, многозначительно указывая на распластанное тело.
Оперативники НКВД двинулись из прихожей на лестничную площадку. Корягов, выходя последним, так сильно и зло захлопнул за собой дверь, что с откосов полетели куски штукатурки. Сопя и клацая каблуками по ступеням, они начали подниматься на площадку этажа расположенного выше. С шумом двинулся вниз лифт, видимо Чуткерашвили вызвал его, чтобы привезти нашатырь, а Надежнин начал бесшумно как кошка отступать на свой этаж.
— Нет, ты видел какой тут они себе дом отстроили, эти бывшие белогвардейцы из Академии Генштаба? — на ходу заговорил Корягов, — эти чистоплюи, притворившись красными командирами, с крестьянами и рабочими на моей Тамбовщине такие зверства творила, когда люди против продразвёрстки бунтовали, а теперь живут припеваючи и едят как цари…
За секунду до того, как опергруппа оказалась на промежуточной площадке, Надеждин проскользнул обратно в квартиру, где за стеклянной дверью раздавался приглушённый разговор его дяди с маршалом. Затаив дыхание, юноша бесшумно закрыл за собой без щелчка замка входную дверь, и сдавленно крикнул из прихожей в комнату:
— Семён Александрович, к нам с арестом группа НКВД поднимается!
 
Глава 13. Товарищи

Разговор дяди с маршалом Тухачевским прервался. Кто-то быстрым движением повернул выключатель настольной лампы. Зелёный абажур погас, погрузив комнату и квартиру в синеватую мглу. Из-за двустворчатой двери, остеклённой в виде вертикальных ромбов, появился сначала дядя, а затем Тухачевский.
Оба поспешно вышли в прихожую.
— В любом случае, мне бы не хотелось, чтобы меня здесь кто-то видел, тем более сталинские псы, — сказал маршал спокойно, — другой выход ведь есть?
— Да-да, конечно, есть другой выход — дверь на кухне! Быстрее!
Высокая фигура маршала, его движения, по-прежнему выражали равнодушное спокойствие. Как бы снисходя ко всему происходящему вокруг и держа одну руку за спиной, он другой рукой принял от Надеждина свою очень лёгкую маршальскую шинель из тонкого английского драп-кастора, перекинул её через руку, надел фуражку и застыл, пропуская Семёна Александровича с ключами в руках. На кухне, где за ящиками с картошкой, находилась очень редко используемая дверь на чёрную лестницу, выходящую в соседний двор, дядя распахнул створки навесного шкафа и начал шарить за стоящими вертикально китайскими тарелками с пагодами и драконами.
— Ключ! — сказал он одно слово.
Тухачевский не ответил, глядя в тёмное окно. Нервно затренькал электрический звонок электрической двери. Потом ещё и ещё раз, пока звон не сделался непрерывным. Секунды длились, а дядя всё ещё искал на ощупь ключ, невольно холодея от одной мысли, что его там может не оказаться. Посыпались от неловкого движения тарелки и маленькие хрустальные рюмки под водку, с глухим хрустом и шорохом по очереди разбились о кафельный пол из жёлтых восьмиугольников с терракотовыми квадратами между ними, но увесистый ключ оказался найден.
В дверь начали стучать кулаком. Раздался крик:
— Открывайте немедленно, это НКВД!
— Сюда, Михаил Николаевич, дорогой мой. Всё выходы из квартир в основном заложены кирпичом или забиты на время ремонта, но я свою кладку потихоньку разобрал, так что Вы до машины своей дойдёте, и на Большую Никитскую улицу через соседний двор без труда проедете.
— Не беспокойся, я из немецкого плена три раза бежал, и их эсеровского бежал, а уж до машины то своей! — сказал надменно Тухачевский и сделав несколько широких шагов в отворённой двери.
Он на мгновение задержался в проёме, ведущем на чёрную лестницу, откуда пахнуло кошками и сыростью, и добавил, прежде чем начать спускаться по узким крутым ступеням:
— Мне нечего жалеть, я разочаровался в жизни и устал жить... Когда Парижский Конвент, как сейчас ЦК, расправлялся с club des Jacobins, который до этого утопили Францию в крови, будто мы в Гражданскую войну, то они никого не щадили. История повторяется, но жаль, что наш Наполеон под вопросом...
— La Garde meurt mais ne se rend pas! — воскликнул Семён Александрович, — гвардия умирает, но не сдаётся! Прощайте, Миша...
— Все мы, оставшиеся в живых гвардейцы Семёновского полка, здесь и за рубежом всегда будем с надеждой смотреть на Вас, как на русского Наполеона, способного вернуть Родине славу и процветание или смелого генерала Франко! — добавил он уже тихо вслед маршалу, скрывшемуся в темноте лестничного колодца.
Реалии жизни человечества таковы, что малая часть людей владеют большей частью всех богатства стран и используют большинство населения как своих рабов: физически, экономически, морально или другими способами. Умные, хитрые, жадные и везучие паразитируют на мене умных, менее хитры и менее ной мере везучих. Это древний как мир капитализм. Для обеспечения этого состояния и торжества таких смыслов и понятий, властителями всех стран издаются законы, содержится репрессивный аппарат — полиция, армия, суды, прокуратура, создаётся соответствующая культура, искусство, религия, оправдывающая такую человеконенавистническую систему как единственно возможную. Реальной свободой обладают при капитализме только богачи и их главные слуги, равенство и братство в обществе фактически отсутствует. Во все времена репрессии против инакомыслящих были запредельно жестокими, массовыми и обыденными. Но во все времена существовала альтернатива, другие смыслы и понятия о жизни: блага земли и недр принадлежат всем, и распределяются по справедливости по мере надобности и заслуг. Нет эксплуатации меньшинством большинства, нет рабов физических, экономических и морально-нравственных — есть братское общество равных людей. Это социализм. Водораздел между капиталистическим и социалистическим мышлением в сознании людей проходит через отношение к наживе, и позволяет любому человеку в тестовом режиме просто понять, кто же он - капиталист или коммунист на самом деле. Если кто-то считает, что получивший богатства за счёт наживы на других людях и на нём самом, и последователи таких богачей, наживающихся на других, являются для него примером для подражания — то он приверженец капитализма. Если же кто-то считает, что получивший богатства за счёт наживы на других людях и на нём самом, и последователи таких богачей, наживающихся на других, больны жадностью, которую нужно лечить и искоренять — то он приверженец коммунизма. Имеются в этих крайностях и полутона, но база остаётся. В России была сделана попытка построить такое альтернативное общество. Трудно делать что-то впервые в истории, тем более, когда весь мир против тебя...
После долгих колебаний Тухачевский выбрал капитализм. Он считал себя более умным, более хитрым и везучим, чем другие русские, и желал реализовать эти качества в виде властвования над страной. Но тогда социализм ещё было кому защищать.
После того, как маршал Тухачевский ушёл по чёрной лестнице, Семён Александрович, не обращая внимания на стук в двери, угрожающие выкрики, повернулся к племяннику и сказал, стараясь сохранять спокойствие, нарочито чётко выговаривая окончания, и одновременно с этим доставая из кармана галифе пачку из десятичервонцевых светло-голубых билетов Госбанка Союза ССР.
— Слушай меня, Петя, внимательно: сейчас же уходи отсюда и про мою квартиру забудь, её теперь нет, училище больше не появляйся, возвращайся к матери и скажи, что вам нужно срочно уезжать из Москвы. Нас всех раскрыли, даже тех, кто уже отошёл от дела и смалодушничал, аресты идут волной, захватывая и правых и виноватых! Езжайте куда хотите: в Сибирь, в Казахстан, к чертям собачьим, но подальше, потеряйте документы и при восстановлении смените фамилию! Вот тебе деньги на дорогу и на пару месяцев. Драгоценности тебе не даю, потому что ты всё равно не сможешь их продать, только попадёшься! Нас власть вряд ли простит, всё зашло слишком далеко! Прощай! Беги! Прости меня!
— Дядя, как же Вы? — неуверенно пробормотал Пётр, сжимая втиснутую в ладонь пачку новеньких денежных купюр.
Но дядя уже не слушал его, а вернулся в прихожую. В дверь неистово стучали ногами и кулаками. Переменившись в лице, дядя застегнул крючок своего воротника между петлицами-параллелограммами с рубиновыми прямоугольниками полковника, снял с вешалки портупею с пистолетной кобурой, щелчком ногтя расстегнул её и извлёк револьвер Наган с почти стёршимся воронением.
— Беги, Пётр, Беги! — беззвучно сказал он одними губами, повернув голову к племяннику и подходя к двери. Она уже трещала под напором снаружи. Если бы дверь открывалась внутрь квартиры, она ужа давно упала бы. Надеждин вышел на чёрную лестницу, не в силах ещё отвести взгляда от яркого пятна света прихожей, не решаясь навсегда покинуть квартиру, где прошло немало счастливых светлых дней, полных надежд и тепла.
Звякнув, отлетела накладка внутреннего замка. Дядя взвёл курок револьвера и повернул ключ, отступив на два шага назад. Дверь распахнулась, и в круг света под розовым абажуром ворвался взбешенный капитан Корягов. Он вдруг  застыл, увидев направленный семье в грудь дуло нагана.
— Аб-аб, э-э-э... — выдавил из себя он невнятные звуки.
— Ты кто? — угрожающе спросил его Семён Александрович.
— Капитан госбезопасности.
— Понятно, не маршал. Дальше что? Чего забыл тут ночью? Отвечать по форме, когда с тобой старший по званию разговаривает!
Корягов медлил с ответом, пытался унять дрожь под глазом. Стоящие в проёме за его спиной оперативники зашелестели одеждой, видимо вытаскивая оружие.
— Ты... Вы... Вы арестованы. Вот ордер на арест!
— И почему я арестован?
— Я не следователь, но в целом Вы арестованы, гражданин, за связь с предателями Родины и народа, Пятаковым и Радеком из подпольной организации троцкистско-зиновьевского центра по свержению Советской власти, — произнёс Корягов взволнованно и полез в нагрудный карман, рассыпав оттуда ворох каких-то желтоватых бумажек, квитанций и билетов, — в армии готовили поражение и открытие дороги на Москву и Ленинград капиталистическим армиям Германии и Польши.
— Враньё это всё, и про Пятакова, и про дорогу на Москву!
— Не глупите, Вы же командир, должны понимать, что такое дисциплина. Если не виновны, вас отпустят после допроса и проверки. Если есть приказ на арест, нужно его выполнять. Вот ордер! — сказал оперативник Кузнецов, протягивая на свет через плечо Корягова листок с гербовой печатью и размашистыми подписями, — отдайте оружие!
— Какая нежная фраза — "не глупите"! Самых достойных людей, героев Гражданской войны, патриотов, ставят к стенке! А мне что ждать, бывшему царскому лейб-гвардейцу, хоть и служившему верой и правдой трудовому народу? Отдав револьвер, я сейчас буду избит сапогами, и потом меня потащат в “воронок” и голова моя, как у куклы, будет биться о ступени лестницы! Ведь я тебе не нравлюсь, холуй ты, деревенщина лапотная. А потом меня будут пытать на Лубянке, и я там скажу всё, что от меня потребуют, и то, что это я Ленина убил, и то, что Иисуса Христа распял. Потому как знаю, что никто не может выдержать правильные пытки. Никто! Физиология человека такова. У меня арестовали почти всех друзей, жену, сына. Их всех либо уже расстреляли, либо сидят в тюрьме, или вообще исчезли без следа. Я хорошо знаю, что означает приговор тройки — "десять лет без права переписки". И ты мне не забивай мозги рассказами о справедливом советском суде и гуманности. Не суд надо мной будет, а произвол. А я так не хочу!
— Эй-эй... Гражданин, сдайте оружие по-хорошему, иначе будем стрелять! — сказал с через плечо Корягина молодой оперативник.
— Вы? Стрелять? Вы можете только в затылки стрелять, ублюдки! — воскликнул Семён Александрович, вдруг бледнея, и пуговица расстёгнутого ворота командирской гимнастёрки и сияющий на груди орден Красного Знамени перестали двигаться от дыхания.
Лицо Корягова наоборот сделалось бардовым. Он сделал полшага вперёд, поднимая ладонь к своей кобуре со словами:
— Да ты сам трусишь, гад! Ты не выстрелишь! А я вот сейчас достану свой на...
И тут оглушающе ударил выстрел.
Затем ещё один…
Голова Корягова треснула как спелый арбуз, забрызгивая потолок и обои, лицо почернело от пороховой гари. Пока капитан стоял, качаясь в дыму, выронив револьвер, заливая фонтаном крови из разбитой головы и половик, учебник на тумбочке, пока падал спиной в проем двери на своих сотрудников, обратно в темноту лестницы, полковник успел отступить в комнату.
Надеждин так и запомнил навсегда эту картину в проёме дверей — стоящий на ногах мертвец с фонтаном бьющей в потолок крови, дым пол лампой розового абажура, полковник с револьвером. Юноша, что было сил, побежал по узким, крутым и постоянно поворачивающим направо ступеням чёрной лестницы. В квартире продолжилась стрельба. Там кто-то страшно закричал от боли, и вдруг всё стихло. Со двора перед породным подъездом вроде бы послышались крики, топот, захлопали дверь. Буквально скатившись через последние ступени, юноша толкнул дверь и выскочил в соседний двор. Следом никто не гнался. Он невольно начал искать глазами машину Тухачевского, но чёрной маршальской ГАЗ-М1 нигде не было видно. Посреди колодца двора между молодыми тополями и скамейками уныло торчала голова шахты бомбоубежища. Отсюда в сторону площади Никитских ворот вела арка проходного двора, а направо, такая же арка выходила обратно к первому парадному подъезду. Надеждин осторожно прошёл к тополям и через арку, увидел свой двор и подъезд.
Там по-прежнему тарахтел с включёнными фарами автофургон с белой надписью “ХЛЕБ”. Рядом с фургоном стояли, задрав головы вверх и глядя на окна площадок лестничных маршей, два человека в форме сержантов НКВД и милиционер в белой гимнастёрке и фуражке с белым верхом.
— Ничего себе, им там дамочка на халяву подвернулась — сказал один из них, придерживая форменную фуражку, чтобы она не свалилась с затылка, — даже палить пришлось!
— Хватит ржать, как мерин, товарищ! Оставайся здесь, присматривай за арестованными, а мы Петро, пойдём, проверим, что за перестрелка там! — вполне серьёзно сказал один из сержантов, и вынул из кобуры револьвер.
Вместе с милиционером он быстро зашёл в подъезд. Прошло несколько томительных минут.
Скрытый бетонной тумбой оголовка запасного выхода из бомбоубежища, Надеждин в отчаянии подумал о том, что его дядю, должно быть сейчас убьют за сопротивление при аресте. Было так горько и страшно за своё будущее, ожидающее за мерцающим светом уличного фонаря в конце проходной арки, что он как бы оцепенел. Весь мир вдруг разрушился, всё виденное, слышанное перевернулось и представилось совершенно другим. Рассудок словно переиздавал сейчас всю книгу воспоминаний и смыслов, всё из чего он состоял помимо тела, должно было мгновенно измениться. Юноша боролся с искушением закрыто глаза, развернуться и изо всех сил помчаться прочь из этого места. Проходным тёмными дворами и обходными маршрутами добраться домой, к матери, прижаться к её плечу и зарыдать, выплакать свой страх и обиду за крушение всей судьбы. Но он не двигался с места, стоял и ждал чего-то, не смея шевельнуться, выглядывая из-за низкой крыши засиженной голубями небольшой бетонной коробки.
Вдруг окно площадки между шестыми и пятым этажом под полукруглым лепным козырьком с дребезжанием распахнулось, и перегнувшись через подоконник Чуткерашвили с широко раскрытыми глазами и без фуражки, закричал вниз, путаясь в русских и грузинских словах:
— Кидев ерти цуди враг вырвался, шесадзлебелиа бежит к вам!
Внутри в подряд ударили три выстрела выстрелы, послышался звон бьющегося стекла, истошные вопли:
— Он убил меня совсем, сволочь! Убил...
— Стреляй! Стреляй!
Дверь подъезда с грохотом распахнулась, и на улицу вырвался полковник с двумя револьверами в руках. Было видно, как оторопевший сержант начинает лапать свою кобуру, словно забыл, как она расстёгивается, но вдруг, раздумав доставать оружие, бросается бежать поперёк двора в сторону покосившегося дощатого забора, огораживающим силуэт недостроенного дома в строительных лесах. Семён Андреевич начал стрелять ему вслед поочередно из двух револьверов, почти не целясь. С головы сержанта слетела фуражка, упала и покатилась по лужам. Потом сотрудник НКВД, споткнувшись о невидимое препятствие, не выставив вперёд руки, как обычно делают живые люди, упал со всего разбега вперёд, лицом на асфальтовую дорожку.
Полковник, держа на прицеле дверь подъезда, быстро подошёл к грузовику и откинул щеколду дверцы кузова.
— Выходите товарищи! Вы свободны! Разбегайтесь, бегите отсюда скорее! — крикнул он в темноту.
В кузове слабо завозились, и в наставшей вокруг гробовой тишине, было слышно, как испуганные голоса замямлили:
— Мы не можем, гражданин командир, мы не пойдём, с нами всё прояснится...
— Мы по ошибке тут, товарищ, нас отпустят...
— У нас семьи, мы не можем позволить себе побег!
— Ну и сидите тут, как бараны для убоя. Бараны... А-а... — зло крикнул им освободитель, и было видно, что он растерялся, может быть в первый раз в жизни, — нет, ну-ка, выметайтесь все живо из машины. Выметайтесь, ну! А то перестреляю и вас!
Несколько неловких мужских и женских фигур в молчании выбрались из кузова, и пугливо прижались к стене около водосточной трубы в тени козырька над подъездом.
Полковник, заметно хромая, неловко забрался в кабину на пустое водительское место. Двигатель взревел, фургон заскрежетал, заскрипел. Машина несколько раз резко дёрнулась и рванулась с места, развернулась, сбила штукатурку с угла арки. В арке в сторону шарахнулся какой-то человека, уронивший стопку книг, метнулась как молния перепуганная кошка, невдалеке залаяла собака.
Грузовик вырвалась через арку на улицу Герцена и рычание его мотора вскоре стихло.
Пётр оторвал, наконец, взгляд от похожего на киноэкран проема подворотни, и прижимая рукой пачку денег в кармане своих брюк, со всех ног бросился бежать в противоположную сторону к электроподстанции метрополитена на месте разобранного Никитского монастыря.
"Беги! Беги-и-и-и!" — звучало в его ушах, — "Спасайся!"

...Надеждин очнулся потому, что нечто больно ударило его по носу. Приоткрыв глаза, он увидел медленно плывущие над собой тенистые ветви яблонь с уже розовыми кое-где яблоками, а над ними высокое, голубое степное небо с двумя крохотными белоснежными облачками. С тяжёлой, как с похмелья, головой, через замыленный от сна край глаза, он различил внимательный рядом внимательно глядящие на него глаза Петрюка, хлопающие рыжие ресницы. Затем в круг зрения вплыла и вся сосредоточенная конопатая физиономию товарища. Боец из стороны в сторону мотал над его носом растопыренной ладонью, словно намеревался снова ударит его по лицу.
— Ты чего, Петрюк, с ума сошёл? — приподнявшись на локте, спросил Надеждин, и ошалело осмотрелся по сторонам, потому что по ощущениям от сновидения он всё ещё было в Москве ночью 12 мая 1937 года — почти пять лет назад.
— Не-е-ет, Петя, я слепня с тебя сгонял!
— И где слепень?
— Улетел!
— Из-за него ты мне и по носу заехал пребольно.
— Да ты всё равно плохо спал, вскрикивал, шептал что-то про Москву и про погоню! — добродушно заметил Петрюк, и стало заметное что нос и щёки его стали пунцовыми от загара, полученного утром и днём на степной дороге.
— И долго я спал? — спросил Надеждин, продолжал разглядывать в разрывы между яблонями и кустами довольно густой лесок.
— Ты спал один час, двадцать минут, — отозвался Гецкин, поворачивая своё запястье с наручными часами Tissot в стальном корпусе с перламутровым циферблатом на потёртом кожаном ремешке, — хронометр антимагнитный, удивительной точности. Пока урки шманали нас, я у них обратно свои часы реквизировал, которые до этого у пограничников со стола увёл. Если помнишь, конечно, но исключительно для выполнения важного задания командования. Как говорил дядя Изя: тренировка рук — это всё равно, что тренировка головы — всё зависит от того, какой из частей тела можно больше заработать.
— А я тут в зарослях у тропинки бесхозную телегу с лошадью нашёл, пусть будет нам вместо самокатов, отобранных бандитами, — весело сказал Петрюк, показывая на свой трофей: ветхую самодельную телегу, помнящую, наверное, ещё времена царского режима, и такую же древнюю с виду каурую клячу с печальными глазами, — не то, чтобы ездовая упряжка, но до Даргановки не придётся топать ногами.
Впряжённая в затёртое до белизны ярмо старая серая лошадь с плешивой гривой захрипела, затрясла головой.
Было видно, что товарищи Надеждина, может быть, и не спали, как он, но за час умудрились вполне отдохнуть набраться сил, в то время как тело Надеждина было наполнено будто свинцом и горячим ядовитым клеем. Петрюк сделал несколько шагов гусиным шагом, отходя, таким образом, от Надеждина после неуклюжей попытки согнать с его носа мух, подобрать свою винтовку СВТ-40 с примкнутым штыком и встал. Всё его обмундирование из хлопчатобумажной меланжевой ткани было покрыто пятнами пота, даже плотные хлопчатобумажные обмотки.
Свободной рукой Петрюк взял из сена, расстеленного на телеге, эмалированный бидон и подал его товарищу со словами:
— Не знаю, кто и почему бросил телегу с грузом железного лома. Кому сейчас интересен железный лом, если только кузнецу-артельщику какому-то местному. Но здесь кузницу держать не с руки — топлива-то нет для ковки железа, а везти из Донбасса, так он золотой будет. Вот тут водичка холодная в сене была, из какого-то глубокого колодца набрана.
— В Котельниково много угля завозят из-за того, что там огромное паровозное деспотизм ремонтные. С чего ты решил, что кузнец именно из Пимено-Черни или из Даргановки? Это и не лом, а части бороны и плугов разного вида для конной тяги, и они явно для ремонта собраны, — сказал на это Гецкин, любуясь искрами солнца на циферблате часов, — похожие бороны у нас в Аргентине были у соседей отца, я же тебе уже говорил. А я вот, часики свои выкрал обратно!
— Ну, ты даёшь, Зуся! Снова одно восхищение, — вяло произнёс Надеждин, принимая воду, — у воров своё же украл! Они же тебя могли убить! А потом и нас...
— Не спёр я, а реквизировал. Смекаешь, в чём разница? — ответил Гецкин, слегка картавя, — должна же память от этого задания командования остаться. А может, ребята, бросим искать этих девок-станичниц? Посидим дня три в Даргановке, пока харчи председателя Михалыча не кончатся, а потом вернёмся в батальон к старшине Березуеву на гороховую кашу с тушёнкой. А? Ты, как старший группы, не будешь против?
— Старший группы против, — без эмоций ответил Надеждин, принявшись пить маленькими глотками через край бидона холодную воду, сводящую зубы.
Перед его глазами всё ещё плыли картины из сна: ночная довоенная Москва, маршальские звёзды на шинели расстрелянного теперь Михаила Тухачевского — несостоявшегося командующего Русской освободительной армией, печальные глаза красивой девушки Маши с нижнего этажа, пытавшейся нелепо защитить своего пожилого отца — преподавателя Военной Академии имени Фрунзе от оперативников НКВД, убитых позже при попытке ареста его дяди Алексея Михайловича. Неприятные ощущения в теле после прерванного сна на жаре быстро проходили, но тяжесть сменилась ломотой в коленях и стопах, бывшей следствием длительного ночного и утреннего марша. Впрочем, ломота тоже быстро проходила, как у всех молодых или тренированных людей. Чувство голода сейчас доминировало над остальными ощущениями.
— Я простой красноармеец, охотник с Сахалина, — показывая пальцем на пустые, без знаков различия петлицы защитного цвета на своём воротнике, и простодушно улыбаясь, сказал Петрюк, — но думаю, что если генерал-лейтенант Чуйков среди войны отправил ценных для обороны бойцов на поиски девочки, то мы должны её найти. А в батальон и так вернёмся.
— Это что, голос совести острова Сахалин? — с задором ответил ему Гецкин, — смотрите на него, охотник, а портянки наматывать умеет, аж до крови ноги стёр за два часа!
— Если не вернёмся до вечера, опоздаем на вечернюю поверку, то будем дезертирами, — серьёзно сказал Надеждин, садясь по-турецки и закрывая замок на крышке бидона с резким щелчком, похожим на звук бойка винтовки, — за это нас свои же товарищи расстреляют перед строем по решению комбата, комиссара и особиста в соответствии с приказом N 227. И всё, как это...

О, кровью истекающий прекрасный гладиатор,
Как ты лежишь красиво — все тобой восхищены!
Ликует Колизей, довольна чернь и император,
И женщины кричат, от возбуждения бледны...

Твой враг-триарий победил и ждёт подобострастно
Судьбу тебе по воле развращенной голытьбы...
Тоска в глазах твоих – пощады ждёшь напрасно —
Он меч в тебя вонзит, исполнив приговор толпы!

— С большим удовольствием я бы Колю шлёпнул за нытьё и глупость! — весело сказал Гецкин, поняв, что его осторожное предложение отклонено бесповоротно, и даже в стихотворной форме, которую древние греки и римляне ценили выше прозы.
— Но-но! — ответил Петрюк, поднимая бровь.
— А кто будет хлеб с салом? — спросил Зуся, быстро меняя тему.
— Я буду! — воскликнул сахалинец.
— Тогда по коням! — произнёс Надеждин, поднимаясь на ноги, — доставай сало!
Трое красноармейцев забрались на телегу. На месте возничего расположился Зуся Гецкин. Надеждин улёгся на солому вдоль телеги, а Петрюк сел по-турецки, разложив на тряпице остатки настоящего богатства, щедро выданного председателем Михалычем для поисков пропавшего ребёнка станочницы Андреевны: домашнее сало с прожилками мяса на толстой жёлтой коже с волосками, брусок серого хлеба, большую луковицу, два варёных яйца, головку чеснока. Как драгоценность рядом был поставлен приоткрытый спичечный коробок с солью. Складным перочинным ножом артельного производства с костяными накладками на рукоятке Петрюк начал быстро нарезать почти расплавленное сало кубиками, и так же нарезать серый хлеб, подробно пояснив, хотя его никто не просил, что при нарезке кубиками теряется меньше крошек, чем если нарезать хлеб на ломти, а сало просто развалиться. Быстро очистив яйца, он разрезал их надвое, явив голодным взглядам посиневшие желтки, ловко очистил луковицу и разрезал её на четыре части. Товарищи ассистировали ему, отгоняя мух и давая советы.
— Налетай, братва, подешевело! — радостно воскликнул Петрюк, облизывая лезвие ножа и складывая его в карман галифе, — было рубль, стало два!
Он передал товарищам по кусочку хлеба с маленьким кусочком сала. И сразу же повторил своё действие, поскольку еда была проглочена голодными молодыми людьми практически мгновенно. Глаза красноармейцев ещё больше разгорелись. Всё втроём наброситесь на еду как волки, густо посыпая её солью, и остановились только после того, как на тряпице осталась последняя половинка яйца и четвертинка луковицы. Петрюк разобрал остатки луковицы на пластинки, яичный желток по-хозяйски отдал Надеждину, а белок поделило с Зусей. Запив съеденное, всё трое несколько минут молчали, блаженно жмурясь на ослепительное августовское солнце.
— А тушёнка из НЗ гораздо лучше! С лаврушечкой, с перчиком и желе, а сгущёнка вообще сказка! — наконец со вздохом сказал Гецкин, облизываясь, — жаль, что урки всё отобрали!
— Скажи спасибо, что Худосеев эти харчи нам оставил, — со вздохом ответил Надеждин, — в Дарганове, может быть удастся что-нибудь добыть, деньги-то урки тоже отобрали. Поехали!
— Пошла, мёртвая лошадь! — крикнул Гецкин, подхватил длинные вожжи и хлестнул ими лошадь по крупу, разогнав мух, — будем звать тебя Жучка.
Брякнув сбруей, дёргая ушами и отчаянно мотая хвостом, она двинулась вперёд по двум глинистым колеям с травяным бугром посередине. Её обвисшие мышцы на крупе и боках, при каждом шаге колыхались как студень. Телега невероятно громко скрипела.
Слева за несколькими рядами яблоневых деревьев, зарослями багульника и тростника, тускло поблёскивала тёмная вода Курмоярского Аксая. Яблони были старые, искривлённые, пережившие много страшных степных зим, множество степных пожаров и смерчей. Неимоверно разлапистые и высокие для этих мест, кое-где они образовывали ветвями зеленый свод над дорогой. На них повсюду было полно крупных, розовых, но пока ещё слишком кислых яблок. После недавних, необычайно сильных ливневых дождей воды в Курмоярский Аксай оставалось немного — как в большом ручье. Всё водные стоки балки и овраги, впадающие в реку на протяжении многих десятков километров, уже отдали, а встрепенувшаяся растительность, как губка впитала воду быстрее, чем испаряло её жгучее степное августовское солнце. Аномалия полной реки в августовской сельской степи быстро приходила к норме — сухому, потрескавшемуся руслу. Справа от дороги тоже росли яблони, и начинался пологий подъём в сторону недалёкой балки. Здесь местность была покрыта неожиданно густыми лесопосадками из дубов, вязов, акации и орешника. Что за заботливые и трудолюбивые руки насадили эти деревья много лет назад, откуда был взят богатый посадочный материал, сказать было невозможно, но судя по толщине дубов и мрачных буреломов, посадки были сделаны ещё до революции, может быть силами военнопленных или беженцев. Иногда между зарослями появлялись лежащие в траве клавшие зимой стволы, а солнце высвечивало потоками яркого света, большие поляны и прогалины.
Надеждин лежал на соломе, чуть приоткрыв рот, чтобы при ударах о кочки зубы не клацали. Петрюк сидел, свесив свободные от обмоток и ботинок ноги, болтая ими в воздухе, как беззаботный деревенский маленький мальчик на постирочных мостках. Телега качалась из стороны в сторону, будто лодка на волне, стучала, бренчала и клацала деталями.
Лошадь с собачьим прозвищем Жучка шла медленно, пытаясь на ходу доставать ветви яблонь, чтобы полакомиться их плодами. Гецкин вяло подгонял её, подёргивал вожжи, время от времени с видом заправского крестьянина покрикивал:
— Но-о-о! Пошла, пошла Жучка!
За спинами трёх товарищей осталась всего два часа назад переправа через Курмоярский Аксай у Пимено-Черни, окружённая толпами беженцев из-под Харькова, Донбасса, из Крыма и других областей, застигнутых неожиданно мощным весенним наступлением немцев, румын и венгров на южном участке фронта от Харькова до Тамани. За два часа прошедших после полудня 2-го августа 1942 года переправа и подъезды к ней оказались забиты расстрелянными авиацией грузовиками, искрошенными пулями крестьянскими повозками, разорванными на куски лошадиными и человеческими телами. До яблоневого сада не доносились оттуда истошные детские рыдания, проклятия взрослых и распоряжения лейтенанта Джавахяна из 10-й Сталинградской дивизии НКВД, командира заставы заградительной линии, бывшей сейчас границей Союза ССР. Часть беженцев, эвакуированные, а также задержанные заградотрядом и некоторые жители Пимено-Черни занимались выносом раненых и убитых, расчисткой подходов к переправе. Он начали рыть траншею прямо у воды для того, чтобы похоронить в братской могиле убитых. Жара не оставляли для родственников и станичников никаких других вариантов действий с мёртвыми телами.
— А небо всё гудит и гудит... — поглядывая вверх, произнёс Пертрюк, блаженно шевеля свисающими с повозки голыми пальцами ног.
— Погоди, эти гады по нам ещё сверху постреляют, ой, постреляют! — не оборачиваясь, отозвался Гецкин.
После четверти часа езды по ухабам и кочкам радость красноармейцев от приобретения транспортного средства сменилась унынием; нормально ехать на телеге было невозможно. Не подрессоренный каркас бил снизу по телу, словно механическое устройство для избиения, как ни садись. Удары отдавались во всех суставах и головах так, что все слезли на тропу и предпочли идти рядом, освободившись, впрочем, от веса снаряжения и винтовок. Заросли вдоль тропинки становились всё гуще, река слева и степь справа больше не просматривались. В воздухе стало меньше пыли и гари, тенистые прохладные участки оказывали оживляющее и умиротворяющее действие, словно оазис в пустыне.
У брошенной кем-то на дороге деревянной тачки со сломанным колесом Гецкин вдруг остановил лошадь и стал что-то рассматривать в кустарнике.
Надеждин посмотрел в ту же сторону, что и Гецкин и увидел на ветке ситцевую обрывок жёлтой ленты, вроде тех, что используются для скрепления волос или завязывания бантов у девочек на косицах. Цвет её был трудно определяем из-за грязи, пыли и сора, но то, что она была изначально жёлтая, сомневаться не приходилось.
Гецкин слез с телеги, сделал несколько шагов к зарослям, опустился на корточки и провёл ладонью по траве.
— Это что, кровь? — спросил он, показывая ладонь товарищам.
На коже был бурый след, и на траве тоже, словно здесь кто-то пролил рыжую грунтовку по металлу.
— Кровь и лента? — переспросил Петрюк, босяком слезая на дорогу, и напел весьма стройно:

Раньше была заплетённая коса,
А теперь да распущёны волоса.
Я не слушала ни матери-отца...

— Коля, заткнись! — сквозь зубы процедил Надеждин и, взяв свою винтовку СВТ-40, нехотя слезая с телеги, — и так в голове звенит! Запах тут тоже какой-то странный. И мух навалом, как на коровнике или на бойне. Комарьё-то понятно, его тут из-за реки полно, а мухи-то, мухи! Запах напоминает что-то, погоди, не разберу...
Подойдя к Гецкину, Надеждин наклонился и поводил рукой в траве. Понюхав её, с видом знатока сообщил:
— Пахнет железом, словно это и правда кровь, и по виду так же кажется. И довольно свежая, словно прошёл час, может, чуть больше, под листвой в тени кровь высохла, но ещё красится, потому что пыль не успела закрыть её.
Оглядевшись, красноармейцы увидели, что вся трава и листва вокруг забрызгана бурыми, высохшими пятнами какой-то жижи.
— Нет, это не кровь, а ещё что-то! Она уже местами чёрная почти! — произнёс тихо Гецкин, — краска какая-то!
— Гемоглобин в крови — железосодержащий компонент в красных кровяных тельцах окисляется кислородом воздуха! — ответил уверенно Надеждин, снимая с ветки акации обрывок ленты и рассматривая её, — смотри, у нашей девочки Маши по описанию должна быть лента в косе красная, а это лента жёлтая.
Петрюк осторожно подходя босиком по мелким камушкам и колким стеблям травы, пропел снова, но уже себе под нос:

Как уж этим трём сударкам куплю по подарку:
Первой Саше – ленту алу, Маше – голубую,
Анюсечке-раздушечке – цепочку...

— Ты мне чего на нервы давишь, сейчас как двину тебе по веснушкам! — резко сказал Надеждин, и его молодое лицо сразу на десять лет постарело и сморщилось, как от боли, — бирюк!
— Да-да, извиняйте, вырвалось, братцы!
— Ничего себе, ты словечки знаешь про гемоглобин! — прервал сахалинца Гецкин, — откуда познания?
Присев на траву, в сильном волнении щурясь, Надеждин погонял языком бугорок под своей щекой, словно вычищал с дёсен остатки пищи и ответил:
— Я же говорил, что один курс Московского училища пограничной и внутренней охраны НКВД имени Менжинского почти закончил, прежде чем на Дальнем Востоке оказался. Был у нас предмет по судебно-медицинской экспертизе на курсе по следственным действиям.
— Из московского училища НКВД просто так после первого курса на окраине страны не оказываются! — пробормотал Гецкин, — ты беглец, похоже, может быть и фамилия у тебя другая. Ну, и компания подобралась; я — еврей из Аргентины — переселенец, Коля Петрюк из Сахалинских ссыльно-каторжных мест, ты в бегах, наверное, сын врага народа...
— Полегче, Зуся, про сына врага народа и всё такое прочее! — сквозь зубы произнёс Надеждин, — что ты в этом понимаешь?
— Chicas, vamos, lo siento! — замахал на него рукой Гецкин, бормоча, — прости, ляпнул... Однако лента порвана, вокруг кровь, дорога ведёт от Пимено-Черни к Даргановке, а вдоль неё, похоже, пропадают женщины и дети. Может, это пропавшей Лизы лента, про неё председатель говорил, когда про Машу рассказывал.
— Что это за звук?! — сдавленно воскликнул Петрюк и, вытянув шею, начал всматриваться в окружающие заросли, — слышите, будто чавканье? Зверь что-то жрёт!
Все трое начали крутить головами из стороны в сторону, вслушиваться в звуки окружающего мира. Со стороны излучины Дона, от станицы Цимлянская шёл гул крупнокалиберных артиллерийских орудий. В Котельниково, вроде гудел паровоз, хотя звук этот не должен был оттуда долетать. Гудело небо авиационными моторами бомбардировщиков Не-111 и Do-217 направляющихся к Сталинграду и Абганерово, и нудно звучал голос винтов авиразведчика Focke-Wulf в высокой синеве. От Пимено-Черни, от скопления людей и машин на переправе ветерок доносил лошадиное ржание, треск тракторов, и даже звук, вроде бы, предупредительных выстрелов.
Скрытые листвой, на другом берегу Красноярского Аксай по грунтовым дорогам ехали грузовики от переправы, было слышно, как надсадно завывают их перегретые моторы, с забитыми пылью воздушными фильтрами. Они двигались в сторону Жутово. Там колхозники все ещё занимались уборкой пшеницы, несмотря на то, что фронт находился уже в нескольких километрах от них — золотое зерно они торопились собрать его, чтобы не пропал щедрый дар хлебосольных рук тружеников земли котельниковской.
Запах степного пожара, сладковатый запах горящего на корню зерна, сообщал о страшной альтернативе: либо урожай уберёт человек, и ему будет, чем питаться долгой и свирепой степной зимой, или урожай уберёт рукотворный пожар. Рассказы самозваного старосты Михалыч по этому поводу во время передачи продуктов на дорогу, теперь, к сожалению отобранных уголовниками-бандитами и дезертирам, содержал много воспоминаний и всяких подробностей о вечной борьбе за хлеб в этих местах. Не то, чтобы красноармейцам это было интересно, но когда в твои руки насыпают сухари, яйца, колбасу, сало, сыр, невольно будешь внимателен к каждому слову. Старый казак долго тогда рассказывал про здешние довоенные дела, хотя его и торопила Андреевна — мать пропавшей Маши. По словам старика, в 1921 году в стране разразилась небывалая засуха, и свирепствовал лютый голод, особенно в Поволжье и на Южном Урале. Ели крыс, кошек, собак, птиц, падаль, из сыромятной кожи варили студень. После временного отката к капитализму первый колхоз в районе появился на хуторе Котельников только на второй год объявленной коллективизации, появился как хозяйство международной организации помощи пострадавшим борцам революции. Он оказывал денежную и продовольственную помощь жертвам белого террора, борцам против фашизма во всем мире. Председатель колхоза Болдырев вместе с комитетом сельской бедноты начал выселять зажиточных казаков, кого в одиночку, кого с семьями в на хутора. Кто артачился, то с помощью ОГПУ в отдалённые районы. Болдырев конфисковывал скот, жильё, хозпостройки, кормовые и семенные запасы. Отобранное описывала оценочная комиссия, и выставило на торги. Бывало, просто бедняки и не бедняки растаскивали добро. Глупость и желание слепого мщение за вековые обиды убила коммунистическую идею и сделала своё чёрное дело. Казакам, даже артельщикам стало невыгодно заботиться об урожайности — излишек все равно изымался. Перегибы Болдырева вызывали возмущение и бунт на хуторах и станицах даже среди равнодушных ко всему середняков. Нижневолжские власти создали комиссии по ликвидации бандитизма и кулачества, приехали на хуторах и в станицы из городов безграмотные рабочие, злые и голодные, наводить свои порядки. Либо в колхоз записываясь — либо ты кулак и враг народа! Создали моторно-тракторную станцию и политотдел при ней. МТС должен был быть центром технической помощи колхозам, но её директор стал местным царём. В газете Сталин написал потом про головокружение от успехов, осудил перегибы коллективизации, вышло решение о борьбе против искривления партийной линии в колхозном движении, но было поздно. Болдырев и другие безкультурные и тёмные люди столько всего наломали, что даже бывшие красные партизаны и герои Гражданской войны стали навсегда врагами коммунистов. Дураки любое дело завсегда погубят! Хоть Иисуса Христа к кресту прибьют, хоть равенство в рабство обратят! Начался массовый выход из колхозов, распродажа и убой личного скота, рабочего и продуктового. Середняки из опасения быть причисленными к кулакам продали и семенной, и продовольственный хлеб. Сорвалась посевная озимых, яровых. Государство всё равно забрало то, что было установлено нормой, и снова началась голод. Беднякам через комитет бедноты оказывали помощь, составляли списки, куда записывали самых нуждающихся, выдавали под мизерный процент кредиты для покупки скота, семян и сельхозинвентаря. А остальные жестоко поплатились — кто умер от недоедания, а кто и стал больным на всю жизнь. Особенно в полукалмыцком хуторе Караичев, что в переводе — чёрное дерево. До революции в этом хуторе Верхне-Курмоярского юрта жили хорошо — на сто дворов был даже один дворянин, а казаков войска 2-го Донского округа три сотни. Крестьян и иногородних полсотни. Сто пятьдесят детей было и много стариков. Ламаистов-калмыков совсем немного. Были молокане и раскольники. Вознесенская церковь деревянная была. Хутора другие тоже сопротивлялись идее распределения долго: Текучев, Нагольный, Отшибной, Семичный, Белоусов, Жирный...
А Болдырева кто-то убил потом, перед самой войной. Кто-то из вернувшихся из мест переселения кулацких родственников.
После начала войны район здешний долго был глубоким тылом. Колхозы вырастили и собрали отличный урожай, как великую помощь армии. Урожай 1942 года тоже был отменный, но собрать полностью не получалось — мужчины были на фронте, техники осталось мало. Работали женщины и подростки. Перед приходом оккупантов поля спелой ржи колхозники стали жечь — страдали от этих пожаров и хуторские и артельные поля. Беглецы с Дона рассказывали, что на хуторах у Маныча и Сала оккупанты создают концлагеря под открытым небом — просто огораживают колючей проволокой центр хутора. Казачки ходят туда, носят еду и даже спасают некоторых. Говорят конвоирам, по большей части казакам, что, мол, вот мой муж, брат, свояк. И пленных отпускают. Учёт не ведут там...
Вслушиваясь в гудение машин на степной дороге за Курмоярским Аксаем, Надеждину вспомнились казаки-колхозники, встреченные некоторое время назад на этой тропе: белые платочки, незатейливая ткань кофт, пыльные, подоткнуты за пояс юбки, почти все босиком. Уставшие их лица, тёмные от загара, руки с прожилками, вздувшимися от тяжёлой ежедневной работы в поле, заскорузлые ступни. В руках деревянные и металлические вилы, грабли, косы. У одного из мужчин на плече двуручная пила. Замасленные узелки с харчами, крынки и бидоны. Держась за подолы, семенили голоногие карапузы. Каурая лошадка, везущая телегу, всё пыталась дотянуться до яблок на ветках...
Тем временем периферийное зрение москвича само собой фиксировало все вокруг: малейший скачок цикады, трепетанье мотыля, или движение травы из-за бегущей мыши. Кажется, что он сейчас был способен почуять даже падение сухого листа на расстоянии в сотню метров. И вот...
Слева от Гецкина за листвой что-то явно двигалось. Движение было очень медленное и осторожное. Оно скорее чувствовалось, чем наблюдалось глазом. Неожиданно в той стороне с противным клёкотом взлетели многочисленные птицы — вороны.
— Ах ты, блин! Я вас! — воскликнул Петрюк, вздрогнул всем телом от неожиданности, и поднял винтовку.
Гецкин схватил его за руку:
— Тише! Ты уже нам сегодня устроил один раз весёлую жизнь. Стой тихо!
От того места, откуда взлетели и теперь с гадким карканьем кружили вороны, отчётливо донеслись шорохи и фырканье. Источник звука был не один.
— У меня от этих поисков вурдалака, убивающего детей скоро руки трястись будут. Это что, они, или оно, или она? — пробормотало Петрюк.
Гецкин по-прежнему держал его за руку, и только после того, как чавканье смолкло, а странные шорохи начали быстро удалились, он отпустил товарища.
Надеждин устало поднялся на ноги. От этого движения кровь прилила к голове и наступили кратковременное головокружение, краски леса стали как будто на секунду ярче.
— Пошли туда! — сказал он.
— Господи, аз ох-н-вей! Опять пошли! И что ты такой упёртый? Дай хоть дух перевести, начальник наш! — просительно произнёс Гецкин, — что за пыл?
— Не скули, Аргентина, мы всё-таки бойцы из первого батальона 435-го полка 208-й дальневосточной стрелковой дивизии, а не вольные портовые грузчики, — ответил Надеждин, — по всему советскому Дону теперь ходит смерть с косой, да так косит, как никогда здесь не было и, наверное, уже не будет, так что судьбы своей никто не минует. Чего уж тут прятаться и беречься?
Может быть, наши поиски сейчас и закончатся. Если там даже чёрт с рогами, то я его увидеть хочу. Пошли!
— Дай хоть обуться! — со вздохом сказал Петрюк и пошёл к телеге за ботинками и обмотками.
Очень долго, практически вечность, он наматывал обмотки, то накладывая витки что было силы, то перематывая их слабее, пока не зафиксировал тесьму.
— Да! — сказал он с легковесной интонацией, как недавно кареглазая маленькая девочка на потёртом чемодане около моста в Пимено-Черни, и розовое его лицо с конопушками побледнело.
— Оружие к бою! — отозвался Надеждин и двинулся через орешник к месту, над которым кружили птицы, выставив перед собой винтовку с примкнутым под дульным тормозом штыком.
Гецкин и Петрюк, отмахиваясь от мошкары, без особой охоты последовали за ним. Войдя в заросли, на небольшой прогалине они застыли. На поляне стояли и сидели как будто на каком-то зверином собрании несколько животных среднего размера с лесным сором на мокрой, побуревшей, видимо от крови, короткой шерсти морд, и нагло смотрели на людей маленькими злыми глазками.
— Кто это? Волки? Лисы? — прошептал Петрюк, и бледность сошла с его лица, — да, скорее лисы! Вот вам, как нас пугать!
Быстрее, чем Надеждин и Гецкин сумели что-либо предпринять, Николай опять вскинул винтовку СВТ-40, щёлкнул предохранителем, взвёл затвор и с видимым наслаждением, и облегчением сделал несколько выстрелов. Секунду самозарядная винтовка оглушающе грохотала, клацая затвором и исторгая огонь. От ближайшей лисицы полетели клочья шерсти и мяса, а саму её отбросило на несколько метров. Лисица задёргалась в предсмертных конвульсиях, а остальные твари стремглав кинулись врассыпную.
— Ну, вот опять! Охотник хренов, отставить стрельбу, нас убьют из-за тебя в этом лесу сегодня! — воскликнул Надеждин и изо всей силы, держа винтовку двумя руками перед собой, толкнул Петрюка в плечо, — идиот ты, что ли!
— Чего толкаешься? — нахмурился Николай, — этих людоедов нужно было пугануть! Наверняка они тут человечину жрут и чавкают ещё от удовольствия!
Невообразимый гвалт, поднятый птицами после выстрелов, заглушил дальнейшие его слова.
Гецкин перешагнул через комок убитой лисицы, сделал несколько шагов сквозь ветви орешника и остановился как вкопанный. Впереди была ещё одна небольшая прогалина. Лисицы остановились неподалёку. Не уходили, ждали, когда люди пройдут мимо.
— Ребятки, может, пойдём отсюда от греха? Какие-то жуткие места тут, вроде как проклятые? — предложил Гецкин, оборачиваясь.
Петрюк, потирая ушибленное плечо, подошёл к нему, принюхиваясь. Приторно сладкий, тошнотворный запах усилился до того, что хотелось зажать нос. Вокруг вовсю суетились, роились блестящие мухи. Прилетали, улетали деловыми кучками. На этой небольшой прогалинке, утыканной ростками молодого ясеня, высотой не выше пояса, видимо высаженного искусственно, вся трава была умята, будто потный долго кто-то топтался. Почти везде виднелись следы крови, а в маленьких впадинках она даже образовала когда-то небольшие лужицы перед тем, как начала высыхать. То тут, то там валялись какие-то предметы: обрезки верёвки, окровавленные тряпки, бесформенные куски чего-то непонятного, сплошь облепленного мухами. Чёрные и серые вороны деловито расхаживали повсюду, что-то клевали, то и дело хрипло перекликались. Они совершенно не боялись людей, рассчитывая на своё количество и возможность быстро ретироваться через свободное пространство между кронами кустарников и деревьев. Вокруг поляны плотной зеленой стеной стоял орешник, дикая смородина и шиповник. Трава житняк и полевица плотно заполняли пространство между их стеблями.
У Гецкина свело горло, и он стиснул его ладонью, подавляя кислый ком рвоты, лезущий вверх.
— Кровищи-то, кровищи. Будто свинью резали! — сдавленно сказал он.
— И свиней сюда приводили в одежде и связанными? — мрачно ответил ему Надеждин, тоже с трудом подавляя поступающую тошноту, — а вот это явно не свиное — похоже на половинку ремешка от наручных часов или сандалий небольшого размера. А где же, интересно, сами сандалии?
Москвич обошёл Гецкина и, наклонившись над травой как грибник, принялся ходить туда-сюда, вороша траву штыком винтовки. Его взгляд выделил маленький кусочек ткани: рисунка было не разобрать, всё пропиталось кровью. Это был кусок не то платья, не то рубашки, с застроченной на машинке складкой...

Глава 14. Распятые девушки

— Ничего не пойму! Тело-то где? Труп... Трупы... — спросил тихо Надеждин, пройдя ещё десятков метров в зарослях, — кому понадобилось их прятать, в этой глухой чащобе?
Он обернулся на шум ломаемых веток — это через орешник в сторону березы, царившей над обступившими её кустарниками, оглядываясь и держа оружие наготове, продирался Гецкин. С трудом заглатывая смрадный воздух приоткрытым ртом, он затравленно озирался.
— Ладно-ладно, следователь, ты человек любознательный, из столицы, — сказал он не своим голосом, — ты тут банкуй, делай что хочешь, а я, пожалуй, вернусь на дорогу.
— Может, и вправду пойдём отсюда, москвич? — спросил Петрюк, подавляя усилием воли рвотный рефлекс, наблюдая, как Надеждин шарит по траве.
На другой стороне прогалины, близко, очень близко, среди нудного стрекотания насекомых, и разноголосой переклички птиц, занимавшихся теперь своими обычными делами, совсем недалеко лопнула сухая ветка, а затем появляется звук, словно у кого-то урчало в животе от голода.
Красноармейцы застыли на месте, словно каменные. Их чувства обострились до предела, а зрачки глаз быстро побежали по примятой траве, по забрызганной кровью листве, по фрагментам голубого неба, виднеющегося сквозь ветви. Надеждин первым совладал с волнением. Продолжая ощущать тянущее чувство в ногах, словно кто-то маленький поселился в них и перебегал от голеней к бёдрам и обратно, он, подойдя к товарищу вплотную, взял Гецкина за пряжку поясного ремня. Произнёс серёзно:
— Слушай, Зуся, не могу я просто так уйти, я не боюсь ничего, после того как на дороге в воронке в одной куче похоронили после бомбежки наших ребят из батальона, которые за десять минут до авианалёта пели песни, смеялись, и думали, чем они будут заниматься после войны! Они жили, никому не деля зла, их позвала Родина и Сталин на защиту от лютого врага, и они теперь мертвы… Мне теперь всё кажется не страшным! Я должен знать, что это не чертовщина, и что я пока ещё не спятил за компанию с тобой, и это не кошмарный сон, и там не вампир. Не может такого быть; идёшь, идёшь по лесу и вдруг — бац! Лужи крови и больше ничего! Понимаешь? Должен быть труп! Ведь мёртвые не ходят... Не ходят, чёрт меня побери! И лисицы, лисицы-то ведь жрали чего-то, и ой как не хотели убираться, и вороны...
Гецкин осторожно вынул из руки Надеждина пряжку своего ремня, сделав шаг назад, ответил:
— Знаешь, Петечка, мне, честно, не интересны твои поиски трупов! Мы ищем живых девочек Машу и Лизу, если помнишь, и мы идём в станицу Даргановку, чтобы узнать, там ли наши девчонки, или нет, и всё! Мы что тут, по-твоему, до ночи должны по этим лесопосадкам лазить? Нас тут уже и обстрелять успели, и самокаты мы потеряли с вещами и съестными припасами, и дезертиры с урками нас чуть не убили! Ты, Петюня, как хочешь, а мы с Петрюком идём в сторону дороги, и на телеге потихоньку двинемся. А ты сам думай, следователь-студент!
Гецкин решительно повернулся и двинулся через кустарник к Петрюку, намереваясь увлечь его за собой прочь из зловещего места. Местность здесь круто понижалась, словно это был овраг, но он шёл параллельно реке, и, скорее всего это был один из многочисленных участков старого русла — заросшая старица. Отсюда деревья, оказавшиеся выше по рельефу, казались большими, почти как в лесу в средней полосе.
Молодой сахалинец оказался около раздвоенной берёзы. Обойдя дерево, он вдруг невнятно вскрикнул, глаза его расширились от ужаса и, закрываясь рукой, отвернулся от чего-то увиденного с криком:
— Чур меня!
Через секунду стало слышно, как он судорожно глотает воздух, силится что-то ещё сказать, заикается, не связано лопочет будто бы начальные буквы алфавита. Потом, бросая винтовку, падает на колени. Его начинает неудержимо рвать на траву.
Надеждин с Гецкиным, спотыкаясь о корни, поскальзываясь на траве, не обращая внимания на жестокие удары ветвей по лицу и рукам, кинулись к Петрюку.
— Ух, мамочка, аз ох ун вэй! — воскликнул Гецкин, стараясь побольше вдохнуть воздуха в грудь, поражённый увиденным.
Он отвернулся, зажмурив глаза, и сел на траву рядом с Петрюком, опершись на свою винтовку СВТ-40 с примкнутым штыком.
— Ну, вот и трупы! — прошептал Надеждин подходя к ним и оборачиваясь.
То, что он увидел, сбило дыхание, в голове зазвенело, словно его оглушило взрывом. В его сознании непроизвольно закрутилось профессиональное колесо, пункты осмотра места происшествия, намертво вбитые в училище на курсе следственных действий...
Три трупа висят рядом, на одном суку... Дерево — берёза, расположена в труднопроходимых зарослях орешника. Тела немного касаются друг друга. От свисающих пальцев ступней до утоптанной травы чуть больше ширины ладони. Трупы сильно обезображены. Судя по пропорциям тел и наличию других признаков, остатков длинных волос — это девушки, молодые женщины, лет шестнадцати-восемнадцати. На лицах следы грубо нанесённой пудры, глаза подведены сажей, губы не аккуратно накрашены помадой. По всей видимости косметические средства и сажа наносились посторонней рукой уже после подвешивания тел. Одежда полностью отсутствует…
Посторонних деталей, кроме полос ткани неопределенного цвета, стягивающих щиколотки и запястья, и макияжа — нет. Рост всех убитых девушек ниже среднего, телосложения крупного, хотя из-за отсутствия многих частей мягких тканей, определить это тяжело. Однако, скорее всего, мышцы рук и ног для вышеуказанного возраста развиты были хорошо. Кожа гладкая, бледно-коричневая, со следами загара. На неповрежденных участках кожи имеются слабо выраженные трупные пятна. Смерть, с учётом высокой температуры воздуха, вероятно, наступила не более двенадцати часов назад. Причина смерти — множественные ножевые ранения в области груди, шеи и конечностей, с последующим удавлением посредством повешения…
Шеи трупов сдавлены петлями и вывернуты. Языки выпали и прикушены. Некоторое удлинение шеи и характерное запрокидывание головы свидетельствует о том, что после подвешивания, преступник повисал на ногах жертв, чем зазывал переломы и раздвигание шейных позвонков...
На оставшихся участках мягких тканей рук и ног, видны синюшные кровоподтеки от сдавления проволокой или верёвкой. На телах имеются следы пыток, множественные кровоподтеки, надрезы, нанесенные остро отточенным предметом. Часть мягких тканей с бёдер, груди, живота, спин, срезаны. Брюшные полости жертв вскрыты. Видны остатки внутренних органов чёрно-синюшного цвета. В кулаке висящего справа трупа девочки зажат пучок выдранной с корнем травы. Колени зазелены травой. На телах имеются также посмертные ранения без выделения из ран крови, нанесенные, скорее всего, птицами-падальщиками. Яблоки глаз у жертв частично выклеваны…
— А почему тогда такая свежая кровь на прогалине? Кровь этих девушек должна была уже засохнуть давным-давно... — произнёс сдавленно Надеждин, медленно отщёлкнул от ствола своей винтовки штык-нож и, привстав на носках, начал перерезать верёвки, — значит должны быть ещё тела или тело. Более свежее...
Верёвки были свиты из высококачественной пеньки, и штык резал их с трудом. Наконец, три тела, одно за другим с глухим стуком упали на землю, подняв из травы целое облако мух. Стали видны на верёвках рядом с узлами петель небольшие картонные бирки с десятичными числами, вроде тех, какими нумеруют канатные бухты. Надписи разобрать было сложно, слишком сильно они были запачканы кровью и землёй. То ли 46 и 47, то ли 85 и 81...
Пока Надеждин рассматривал странные бирки, за его спиной не прекращались клокочущие, булькающие звуки. Петрюк, встав на карачки, давился теперь не рвотной массой, уже полностью вышедшей, а собственной слюной и зловонным воздухом. Юношу выворачивало наизнанку, и он еле удерживался на руках, чтобы не повалиться ничком от бессилия. Рядом с ним на кочке что-то лежало. Присмотревшись, Надеждин осознал, что на расстеленном обрывке ткани голубого цвета в белый горошек, были разложены окровавленные куски плоти. Некоторые куски валялись в стороне, испачканные лесным сором и землёй. Везде в несчётном количестве роились мухи разных размеров и цветов. В ветвях сидели и наблюдали за живым несколько ворон. Тут же рядом, валялся страшный мусор: обрывки бантов, босоножки, побуревшее от крови рваное тряпьё, бывшее когда-то частями одежды.
— Вот что жрали тут лисицы... — пробормотал бледный Гецкин, зло глядя на Надеждина, и судорожно грота душный, жаркий воздух, — человеческое мясо жрали звери! Всё? Доволен? Посмотрел, что к чему?
— Что за нелюдь это сделал? — сам себя спросил москвич, не имея сил снова взглянуть страшные находки, — что за зверь?
Он с трудом подавил позывы рвоты и пнул Петрюка в подошву ботинка.
тот не реагировал. Тогда Надеждин ещё раз с силой ударил носком своего ботинка по подошве оттенка товарища со словами:
— Уходим, давай, поднимайся! Нет тут нашей Маши и нет Лизы! Им по двенадцать-тринадцать лет, а эти девки, вон, какие здоровые, откормленные были…
Продолжая ощущать неприятное тянущее чувство в ногах, голенях, бёдрах, он взял винтовку Петрюка и повесил на плечо. Его товарища всё ещё душили рвотные спазмы. Тогда Надеждин потянул Петрюка за воротник гимнастёрки, почти что поволок его за собой вверх по склону, лишь бы быстрее уйти от изувеченных женских трупов, роя сытых, блестящих мух, нагло садящихся на бледные лица мёртвых и на не менее бледные лица живых. Прочь от плотного, жуткого трупного запаха хотелось бежать совсем ног, не разбирая дороги.
Петрюк, наконец, привстал и сделал несколько самостоятельных шагов. Но тут же, поскользнувшись на чём-то жёлтом, упал лицом вниз со слабым вздохом. Встряска от падения окончательно привела его в чувство. Он подскочил на ноги, полные слёз голубые глаза его были широко раскрыты, и в них отражалось небо и солнечные зайчики, скачущие в листве. Красноармеец остервенело вдавил каблуком кусок обнаруженного хозяйственного мыла и дрожащим голосом произнёс:
— Смотри, Зуська, изверги после такой зверской бойни ещё и руки тут помыли, сволочи!
— Зверьё, собственными руками задушил бы! Кто... Кто это мог сделать? — не оборачиваясь, сказал Надеждин, идя напролом через заросли.
Генкин и Петрюк поспешили за ним с ничего не видящими ошалелыми, безумными глазами...
Воздух заметно накалился по сравнению с утром. Жара наступала, насыпала духота, из-за отдающего влагу недавнего ливня, леса вдоль реки Курмоярский Аксай. Несмотря на то, что странный лёгкий ветерок шелестел в листве, трогая верхушки деревьев, то приближая, то отдаляя гул канонады со стороны Дона, он не приносил облегчения. Если бы августовское солнце не было частично прикрыто листвой, идти было бы совсем тяжело. Зато стало меньше комаров и мошек. Ещё час назад он тучами взвивались навстречу идущим из-под влажных корневищ деревьев и кустарников, облепляли руки, лезли во рты, ноздри, уши, глаза, казалось, их можно было размазывать по лицу как кашу, теперь же они попрятались от жары, и только мухи царствовали безраздельно. Замолкли и птицы, экономя силы.
Генкин и Петрюк смогли нагнать Надеждина лишь спустя полчаса, уже в яблоневых садах у дороги. Отсюда, через прорехи в ветвях деревьев, за ровными полосками бахчи, были видны соломенные крыши, столбы линий электропередачи и связи. На проводах неподвижно сидели сытые и ленивые вороны. Над ними в ребе кружил степной орёл. Ему не было дело до ворон, а воронам не было дела до орла — теперь в степи всем хватало пищи. Наверное, если бы рядом с воронами сейчас на проводах оказался вдруг кролик, орёл тоже не отреагировал бы на него как водиться.
Убегая от места кровавого убийства, три товарища оказались совсем не там, где зашли в лес. Русло Курмоярского Аксая и дорога вдоль него здесь так отчаянно петляли, окружённые старицами и оврагами, что это был немудрено. Ни лошади, ни телеги они не нашли.
— Мы потеряли средство передвижения так же, наверное, как и прежние хозяева, — сообщил своё мнение друзьям Надеждин, — бог дал, бог взял. Если, конечно, это не убитых девушек телега было...
— Деревня, наверное, Даргановка, — вместе ответа произнёс Петрюк, всё ещё бледный и подавленный, — сколько раз зверя освежёвывал добытого, а порезанного человека видеть не могу...
До крыш станицы Даргановки было отсюда километра три, может чуть больше. Фигурки людей на пшеничном поле за бахчой казались с такого расстояния размером примерно с булавочную головку. Соломенные, дощатые, изредка крытые металлическим листом крыши домов, дровяных сараев, конюшен и амбаров, здание деревянной церкви без креста, хаотично располагались среди холмистого пространства по обе стороны Курмоярского Аксая. Река здесь была не видна в зарослях из-за постоянных изгибов русла. Она скорее угадывалась по верхушкам наиболее высоких деревьев, самому густому кустарнику и зарослям камыша. Практически наклонные лучи послеполуденного солнца контрастной отделяли глубокие, почти чёрные тени среди построек, разные оттенки зелёного в листве, придавали пейзажу вид абсолютно умиротворённого покоя. Если бы не сильный запах гари, шлейфы пыли в степи, не чёрно-синий дым на горизонте, можно было бы подумать, что в прекрасном мире очарования и покоя, жестокая война никогда не сможет происходить наяву, война может только присниться или пригрезиться.
У дороги — накатанной телегами и автомашинами борозд в коричневой глине, Гецкин и Петрюк остановились. Они уселись перевести дух прямо на траву, и Надежин тут отдал Петрюку его оружие.
— Держи винтовку, — сказал он, — не буду же я её за тобой всю войну носить.
— Видал, что в жизни бывает? Дьявол живёт среди нас, — подавленно сказал в пустоту Гецкин, — как так можно девушек...
— Как люди могут такое делать? — отозвался Петрюк, — когда мне рассказывали о зверствах японцев у нас на Сахалине в 1905 году, или в газете о зверствах фашистов против советских людей на оккупированной территории, я не всегда верил, что люди могут такое делать с людьми, думал корреспонденты сами придумывают такие подробности… А когда сам видишь девушек, замученных, истерзанных и убитых…
— А на детей и женщин бомбы сбрасывать, которые разрывают их на куски, или дырявят осколками, в это ты веришь? — нехотя ответил Надеждин, едва ворочая сухим языком во рту, — это что, меньший дьявол, чем тот, что к дереву свои жертвы привязывает и кишки вырезает? А те, кто бомбы это сделал и самолёты? А те, кто денег дал на эти самолёты и бомбы, меньший Сатана?
Гецкин промолчал.
— Я так устал, братцы, что даже ноги перестали болеть у меня уже, — продолжил Петрюк, — а ещё от войны устал, хотя на неё ещё толком и не попал, и врага даже не видел. Теперь просто всё у меня тело болит, и кажется, что я больше и шага не могу теперь сделать.
Он лёг на спину и закрыл глаза.
— Нужно вернуться и похоронить их, — словно не слыша товарища, сказал Надеждин, — не по-людски там их так бросать, чтоб их птицы клевали и лисицы жрали. У девушек мамы и папы были, и им хотелось жить, любить и детишек воспитывать.
— Тут война не на шутку, люди по всей степи валяются убитые, парой больше, парой меньше, — ответил Гецкин, тоже ложась на спину и прищуриваясь из-за солнечный зайчиков прорывающихся через листву, — я против возвращения. Искать живых же ты хотел? Так давай их искать!
— Да! — поддакнул Петрюк.
Надеждин прилёг на локте, глядя в сторону Даргановки. Заметив среди листиков подорожника две крохотные землянички, он сорвал их и медленно съел. Сладко-кислые ягодки подчеркнули горький вкус во рту. Хотелось пить и есть. Слюна словно застряла в горле комом, а шершавый язык прилипал к ни зубам. Москвич оглядел себя и начал машинально отряхивать с гимнастёрки и галифе листья, паутину, жучков, какие-то семена, комочки земли. В голове крутилась одна и та же песенка из показанного в последний вечер в Славянке только что вышедшего фильма “Котовский”:

Ах, мама, мама, что мы будем делать,
Когда настанут зимни холода?
У тебя нет тёплого платочка,
У меня нет зимнего пальта...

Сколько они просидели так в молчании у вымершей будто дороги вдоль Курмоярского Аксая, среди шорохов листвы и жужжания насекомых, среди птичьего пения и гула самолётов в небе, сказать было сложно. Над виднеющимися соломенными, камышовыми и дощатыми крышами станицы Даргановки медленно, чуть заметно двигались редкие белёсые облака. Серые тени на облака слагались в прихотливые узоры, похожие иногда на лица, иногда на паруса кораблей, или какие-то затейливые орнаменты. Появление облаков со стороны Каспийского моря сулило ночью сокрушительный ливень, если только сильные восточные ветры не рассеют их над Доном. Замкнутая между долинами рек Дона, Волги, Кумы и побережьем Каспийского моря, калмыцкая степь, бывшая когда-то половецкой делится на три части: прикаспийскую низменность, Ергенинскую возвышенность и Манычскую впадину, что создаёт дополнительный перепад плотности воздуха и давления, побуждающего воздух к разнонаправленным и непредсказуемым движениям. 2000 лет назад здесь жили известные древним римлянам и грекам сарматы. Прикаспийская низменность почти не имеет воды, летом солёные озёра пересыхают, а зимой она почти не покрываются снегом. Ергенинская возвышенность, напротив, имеет плодородные земли и луга, богатые рыбой озера в руслах рек Сарпа, Цаца, Ханата. Манычская впадина представляет собой нечто среднее — она заполнена солёными озерами, длинными лиманами, поросшими камышом.
Сильные ветры дуют весь год. Особенно страшны летние суховеи, уносящие влагу, уничтожающие траву, корм для основы жизни калмыков — коней, овец, верблюдов, коз, для особенно ценимой красной породы коров, известных мраморным мясом. Ветер губил на корню рожь, пшеницу, просо, гречиху, овёс. Суховей иногда уничтожал за считанные дни сады персиков, орехов, виноград, уничтожал бахчи. Ветер был хорошей приметой, если дул в спину, а если дул сбоку, то мог мешать ехать, порою выдавливая с тропы и дороги.
Непредсказуемые степные пространства в низовьях Волги стали местом, где после походов на Русь осели монголы-ойраты, назвавшиеся потом калмыками, что в переводе с монгольского означало — остаток. Здесь был остаток империи Чингисхана. Ойратам эти дикие места напоминали родные степи Западной Монголии и Джунгарии. Калмыцкие посёлки теперь чередовались с поселениями русских и украинских крестьян, которые колонизировали этот край. Не то, что здесь можно было жить богато и вольготно, но, по крайней мере, сюда не доставали ляхи-живодеры и русские баре-душегубы. Нищета из-за суховеев была здесь частой гостьей, трава гибла, с ней погибал скот, а затем и люди. Чаще всего ветер дул полгода в одну сторону, а полгода в другую. Мистические погодные явления придавали степи ауру запредельной, инфернальной станы; радуги, круги и полукружия вокруг Солнца и Луны, светлые столбы в небе, вторые солнца, зарницы, вдруг освещающие изнутри тучи, огненные шары, плавающие в воздухе над землёй и поджигающие степь, миражи разных видов, вплоть до громадных фигур людей над горизонтом, и ветер. Ветер знаком всем и он страшный персонаж в детских сказках, часть буддийских мантр. Флажки коней ветра — лунгта в священных местах буддистов колышутся или рвутся на ветру, тщетно пытаясь наполнить гармонией и энергией безжизненную пустыню. Не помогают изображения тигра — воздуха, снежного льва — земли, птицы Гаруды — огня, дракона — воды. Здесь рвётся раз за разом вера в то, что всё хорошее, что мы даём другим людям, непременно возвращается.
— Чего молчишь, москвич? — глухо спросил Гецкин, — как думаешь, кто это мог сделать с девушками? Уголовники из зарослей у Змеиной Балки?
Надеждин отрицательно покачал головой и нехотя проговорил:
— Может они там и уроды все, и финкой в живот пырнут, и выстрелят в затылок, но чтобы резать на кусочки женщин... Это нужно иметь жуткую ненависть ко всем людям и даже к самому себе. А у этих бандитов — дезертиров и урок есть какие-то принципы. Они могут захватить среди беженцев любых женщин, насиловать и куражиться над ними, а потом посадить на цепь, как собаку, или убить, выбросить как ненужные вещи, но зачем им мараться и возиться вот так — вырезать женщинам груди, кишки и сердце, да ещё прицеплять бирки с номерами, вроде как на охотничьи трофеи... Нет! Это что-то другое! Террор... Месть... Сумасшествие...
— У нас так белогвардейцы на Сахалине в гражданскую войну делали, и атаман Семёнов, говорят, и белый барон Унгерн... — пробормотал Петрюк, — и японцы так же делали. Они считали, что никто и когда не узнает...
— А вот евреи так никогда не делают, — неожиданно заявил Гецкин, — это же какое-то сплошное средневековье у вас процветает!
Некоторое время красноармейцы молчали, пока невдалеке, со стороны реки не послышался звук; бренчание, похожее на легкие удары серебряной ложечкой по подстаканнику.
Гецкин встрепенулся и зачем-то пригладил короткие чёрные волосы на потном лбу. Спросил тихо:
— Слышите?
Все трое некоторое время прислушивались, пока слава, из-за поворота дороги не появилась стройная молодая женщина в синем шёлковом платье в белый горошек, в небольшая шляпке из соломки с синей, в тон платья, лентой.
— Это же Наташа, так, вроде к ней обращались её попутчики, это та красавица, что мы утром видели на дороге в грузовике! — воскликнул Петрюк, открывая рот, — у неё ещё через вырез платья всё было видно! Ничего себе, куда она зашла, в такие дебри!
— Не ори так! — одёрнул его Гецкин, привставая с травы, — она же слышит тебя!
— Ну и что?
— Зачем красивая женщина в такое время зашла в незнакомые лесопосадки, где женщин разделывают как свиней, вдали от переправы и бойцов заградотряда НКВД и своих попутчиков из Харькова? — сам себя спросил Надежин, чувствуя, что между этими событиями есть какая-то связь.
В одной руке прекрасная молодая женщина несла небольшой коричневый чемодан, а в другой большой, судя по всему, лёгкий куль. Она выглядела уставшей, и шла семенящей, неровной походкой. Однако это придавало ей ещё большее очарование — при каждом шаге упругое женское тело под шёлковым платьем чуть заметно подрагивало, бёдра раскачивались, как если бы она всё ещё шла по тротуару на Крещатике в Киеве, или по вечернему бульвару Ростова-на-Дону. Её белые открытые туфли на низком каблуке посерели от пыли. Носочки с бахромой, некогда белоснежные, тоже выглядели уныло.
Следом за женщиной, с видимым трудом и гримасой обиды на личике, шла десятилетняя девочка в коротком, выше колена, запылённом голубом сарафане и в белой тканевой панаме с прорезью по бокам.
— А что же это всё-таки такое в лесу дзинькает то всё? — сказал Надеждин, вздохнул и произнёс отрывок из стихотворения Пушкина:

Я помню чудное мгновенье
Передо мной явилась ты.
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты...

— Ну, и краля! Какие ножки и всё остальное! Сегодня целый день кругом женщины. То Зойка из заградотряда вызывающе бегает, то эта красотка как будто из журнала мод! — воскликнул Гецкин, заметно оживляясь, вспоминая, как в Пимено-Черни несколько часов назад из магазина на крыльцо вышла абсолютно мокрая молодая девушка. Её крепдешиновое синее платье с рукавами-фонариками плотно прилипло к телу, делая её голой для взглядов. Причёсочка набита, колечки, серёжки, ноготки крашенные... Она прошлась перед бойцами заградотряда НКВД так, чтобы все изгибы её тела, не закрытые платьем, были видны.
— Какая гагара! — в тон ему сказал Петрюк, встрепенувшись и поднимаясь на ноги, словно и не было больше усталости, недавней смертельной опасности в лагере дезертиров и уголовник, и кровавого ужаса на поляне, — то женщины на деревьях висят, зарезанные, то ходят как на балу разодетые по лесу.
Не успели они после этого перекинуться хотя бы ещё хоть парой слов, как следом за маленькой девочкой на зигзаге дороги среди яблонь, сначала замелькал, а потом и появился пожилой мужчина лет пятидесяти, быстро догоняющий женщину с ребёнком. Товарищи без труда узнали в нём учителя Виванова, так странно и подробно поведавшего в Пимено-Черни о пропавшей девочке совершенную ложь. Он был в той же самой серой кепке, синей косоворотке, чёрных брюках, заправленных в короткие калмыцкие сапожки. Правая брючина была до колена закатана, чтоб не попасть в велосипедную цепь. Виванов ещё не различал скрытых от него кустами красноармейцев. Он странно улыбался и напевал себе под нос популярную песенку:

Тебя просил я быть на свиданье,
Мечтал о встрече, как всегда,
Ты улыбнулась, слегка смутившись,
Сказала:
— Да, да, да, да...

На багажнике его велосипеда над задним колесом был приторочен большой куль из брезента. Переднее колесо велосипеда скакало по кочкам, мягко обтекало мелкие камешки, проступающие корни деревьев, и из-за этого то ли звонок на руле, то ли поклажа, издавала жалобный тренькающий металлический звук, слышимый издалека.
— Ой! — сказала красавица, увидев впереди себя в нескольких метрах неожиданно появившихся из высокой травы красноармейцев.
Она остановилась, остановилась и девочка.
— Что там, Наташенька? — спросил он.
По ухоженному, но усталому лицу Наташи, под тенью шляпки, пробежала сначала гримаса испуга, потом удивления и равнодушия.
— Буду знакомиться с блондинкой! — кокетливо сказал Гецкин, поправляя складки ремнём, что в сочетании лесным сором в ворсах, с тёмными кругами пота подмышками и сбившимися обмотками на запылённых ботинках выглядело комично.
— Чего вдруг учитель здесь оказался? — Надеждин потёр виски, пытаясь вернуть ясность мыслей, что было весьма нелегко на такой сорокоградусной жаре, — он же остался с заградотрядом в Пимено-Черни опознавать своих и не своих среди беженцев!
Именно рассказ учителя Виванова направил их на поиски в Даргановку. Он рассказал, что в сумерках видел девочку Машу, младшую дочку колхозницы, вчера вечером у брода через Красноярский Аксай за яблочными садами и бахчами. Она, якобы, шла ему навстречу по тропинке вдоль старицы Змеиная балка, вела козу, несла узелок. Платье жёлтое, две косички на груди. Сам учитель ехал на велосипеде из Даргановки от учительницы Татьяны Павловны...
Тогда же зашёл разговор и о Лизе Подскребалиной, которая пропала три дня назад. Лизе на вид было лет тринадцати, одета была в красную ситцевую юбку по колено, синюю сорочку. Галстук пионерский носила…
— Дети пропадают, Виванов врёт, в лесу изувеченные женские трупы, сам учитель вдруг объявляется в глуши рядом с красивой беззащитной женщиной и ее дочкой… — тихо сказал Надеждин, сдавливая пальцами виски и пытаясь сосредоточиться.
— Гражданочка Наташа! — крикнул тем временем Гецкин, выбираясь на дорогу, закидывая винтовку за спину, и сдвигая пилотку чуть набок, для форса — более залихватского, в его представлении, вида, — чего это вы тут с дочкой бродите между Пимен-Черни и Даргановкой в отрыве от своих попутчиков? Все к Сталинграду идут, там магазины, эвакопункты, транспорт, милиция, железнодорожные станции, переправы на восточный берег, а здесь только беспорядок и бардак.
Поняв, наконец, по взгляду женщины, что выглядит он пугающе, что гимнастёрка, галифе, обмотки покрыты лесным сором, паутиной, дохлыми мухами и пылью, он принялся быстро отряхивать себя ладонями.
Наконец Наташа ответила мелодичным голосом, словно пропела, и слегка, но от этого совершенно обворожительно, улыбнулась:
— Я, товарищ военный, должна на этой дороге должны была встретится с очень любезным и интеллигентным мужчиной из Пимено-Черни. Он пообещал мне с дочкой, что устроит на проживание с полным пансионом за очень небольшие деньги у знакомой в Даргановке. Его зовут Василий Владимирович. Вот он!
Наташа показала пальчиком на подъехавшего к ним Виванова. Велосипед коснулся протектором шины камушка на колее дороги, камушек с о щелчком отлетел в сторону. Виванов оглядел женщину и девочку, и расплылся в довольной улыбке.
Петрюк запоздало шагнул вперёд и вытянул перед собой раскрытую ладонь со словами:
— Ну-ка, стой!
Но Виванов и так остановился. Для него появление здесь красноармейцев было, видимо, неприятной неожиданностью. Улыбка исчезла с его лица, и Виванов пребывал в секундном замешательстве. Однако он быстро вернул прежнюю улыбку и, разыгрывая бодрую невозмутимость, даже пропел дальше:

С утра побрился и галстук новый
С горошком синим я надел.
Купил три астры, в четыре ровно
Я прилетел...

— А! — воскликнул он после этого, — я их знаю, это ребята, что пошли искать наших пропавших девочек по приказу генерала Чуйкова.
— Здрасьте, давно не виделись! — сказал Петрюк, опираясь на винтовку, как на костыль.
— Он школьный учитель, — продолжила говорить Наташа, — это Василий Владимирович любезно убедил нас идти сюда, он разумно сказал, что в Сталинграде теперь ожидают подхода немцев и там невозможная теснота от множества воинских частей, эвакуированных и беженцев. Люди там спят прямо на земле, еды нет, даже за очень большие деньги. Везде спекулянты, мародёры, грабители и воры. Прибывающих всех гонят копать окопы и противотанковые рвы, на пароходы и в поезда грузят только оборудование и документы, скот и зерно. Там очень и очень опасно!
— Да мы его знаем!
— А здесь, значит, безопаснее? — себе под нос проговорил Надеждин, подходя ближе, ощущая как быстро возвращается после недолгого сна усталость в мышцах, снова болят натёртые обувью ноги, — значит, не опасно одной ходить по лесу, где чёрт его знает, что происходит, в прифронтовой полосе, где вот-вот появятся фашистские душегубы, где полно бандитов, дезертиров и кавказцев с калмыками?
— Дядя Василий сказал, что у него для нас есть только два места, а наши дядя Коля и дядя Ваня, пошли в отряд ополченцев, — сообщила девочка в белой панаме голосом громким и пронзительным, — а другие решили быть сам по себе и ехать дальше в город!
— А я Зуся Самуилович Гецкин. В будущем поэт—песенник и композитор, эмигрант из Аргентины, — закончив приводить себя в порядок, игриво представился Гецкин, и тут же принялся импровизировать, — тут я временно как доброволец, и на следующей неделе должен поехать в офицерское училище поступать. Вызывали меня уже. Где, говорят, Зуся Моисеевич? Мы его ждём… А это вон мои боевые товарищи Петя из Москвы и Коля с Сахалина.
Он показал рукой сначала на Надеждина, потом на Петрюка.
— Ах, какая прелесть — композитор! — произнесла женщина с улыбкой, разглядывая при этом Надеждина, — очень приятно! Меня действительно зовут Наталия Андреевна, и раз у нас небольшая разница в возрасте, вы можете меня называть просто Наталией!
Она захлопала подкрашенными ресницами. Гецкин расплылся в улыбке, словно смотрел на бидон сливочного масла и банку густой сметаны.
— Нет. Не видели мы такого. Мы тут важное задание командования выполняем, вообще-то! — с важным видом сказал Петрюк.
— А я знаю! — сказал Виванов, осматриваясь вокруг, как бы соизмеряя расстояние от места, где красноармейцы расположились на непредвиденный привал до реки, соседних станиц и хуторов.
— Василий Владимирович — учитель! — сказала Наталия, поправив тонкими пальцами шляпку на соломенно-золотистых завитых волосах, — он учитель!
— Да знаем мы его, знаем! — ответил ей Гецкин, — он же нам рассказал, что был вчера у знакомой в Даргановке, которая уехала оттуда неделю назад. Прямо фокусник Вольф Мессинг, умеющий читать чужие мысли, бывший польский ясновидец и гипнотизёр, а теперь советский артист цирка.
— Все всё знают! — сказала грустно девочка — как хорошо!
Виванов пропел:

— Я ходил!
— И я ходила!
— Я вас ждал!
— И я ждала!
— Я был зол!
— И я сердилась!
— Я ушёл!
— И я ушла!

Красноармейцы переглянулись — отличное настроение учителя сильно не соответствовало окружающей обстановке. Виванов с маской радушия тем временем театрально произнёс:
— О-о! Наташенька, какое чудо Вас снова увидеть! Всё-таки то, что Вы решились принять моё предложение, самое главное событие сегодняшнего дня!
— Интересная встреча, — сказал Надеждин подходя ближе и осматривая крепкую раму велосипеда учителя: широкие, новые шины, багажник-прищепку, с большим брезентовым кулём на нём, — хорошая машина!
— Да-да! ХВЗ — Харьковский велосипедный завод. Этому самокату сносу не будет. Теперь это уже вполне раритет. Немцы-то Харьков себе взяли. Только вот в спицах всё время что-то щелкает. А так — отличный экспонат! — согласно кивая головой, ответил Виванов.
По слишком большим паузам между словами чувствовалось, что он думает совершенно о другом. Виванов исподлобья посмотрел на Генкина с таким вдруг возникшим в прозрачно-голубых глазах лютым огоньком, что тому стало не по себе.
— А почему так о Наталии заботитесь, товарищ учитель, ведёт у реки полно других беженцев, что за избирательность такая? — спросил Надеждин.
Он с плохо скрываемым интересом стал рассматривать одежду учителя, которая была вся покрыта лесным сором, паутиной, семенами камыша. На сапогах и велосипеде учителя были куски влажной прибрежной глины и земли, на руках и лице — множество мелких красных ссадин и даже царапин. На куле и одежде выделялись пятна от какой-то бурой жидкости, похожей на кровь.
Виванов отметил перепачканные траве локти и колени гимнастёрок и галифе бойцов, остатки рвотной массы на животе Петрюка.
— Здравствуйте! — сказал Петрюк и осторожно поглядел на золотоволосую красавицу, стоящую сейчас в красивой позе, с линией спины, изогнутой как натянутый для выстрела лук. Юноше было определённо стыдно за свою испачканную гимнастёрку и исходивший от неё сейчас специфический запах.
— Чего это с вами такое приключилось, товарищи? — спросил Виванов.
— Нас бандиты обстреляли на дороге, — ответил за всех Гецкин, обходя учителя сзади и становясь у него спиной, — слышали, наверное, стрельбу? Вы-то здесь как оказались, время, вроде, не для прогулок!
— У Наталии муж пошёл в добровольческий отряд, защищать Пимено-Черни, и она одна не решилась двигаться дальше к Сталинграду, стала подыскивать жильё, — ответил Виванов, не раздумывая, и обозначил в сторону женщины некое подобие полупоклона, — а я случайно рядом стоял, не так ли, Натальюшка?
— Ах, да, как это всё печально, Василий Владимирович! — ответила молодая женщина, со вздохом, — и Коля решил Родину защищать, хотя у него бронь! А нас теперь защищает вместо него Василий Владимирович!
Виванов отогнал от лица мошек, и ловко размазал по щеке комара, успевшего, однако, хватить изрядную порцию крови. Он брезгливо посмотрел на свои окровавленные пальцы и прошептал, покривившись:
— Вот кровопийцы!
— Да эти мошки и комары несносны у воды! — сказала маленькая девочка и нахмурила под панамой брови, — я столько одеколона ”Красная Москва” на них извела. Не помогло, знаете ли!
— Да уж, жаль одеколон! — со вздохом сказал Петрюк, — вот у нас на Сахалине мошкара, так мошкара!
Петрюк зажмурился — для него вокруг была сейчас другая планета — сальская степь. У него защипало в глазах, но слёзы не выступили — глаза пересохли так же, как нёбо. На Сахалине комары и мошка в начале лета в лесу кусают больно, зато укус не чешется. Он вдруг увидел густые сахалинские чащи, где царствуют медведи по пять центнеров весом — с ними встречаться без ружья и собаки не стоит... Вот медведи лакомятся на берегу протоков лососем, а рыба, расталкивая друг друга, стремится на нерестилище с середины июля, до начала сентября. Когда нет путины мальма, кунджа и сёма в изобилии плещется в маленьких лесных речках. Самая вкусная рыба — мальма, потом сёма — крупные чёрные пятна на ней. Вот мыс Великан — величественные каменные арки и скалы, стоящие в воде, вокруг нерпы, чайки. Водоросли покрывают камни и скалы, терпуги и бычки всех цветов радуги, горбуша, кета, кунджа живут там в изобилии. Озеро Бусэ — устрицы покрывают дно как ковёр. На свалах лежат гребешки и рапаны, в песке вкусные ракушки. Вокруг камбала и красноперка. Тёплая вода... Мыс Мраморный, мыс Трудный….
Бывший протекторат когда-то всесильного, а потом ослабевшего Китая — Сахалин долго жил под совместным русским и японским владычеством за счёт ссыльных и каторжан. Сахалин по-маньчжурски значит чёрный. После поражения Российской империи император Японии получил Южный Сахалин, а во время Гражданской войны на пять лет захватил и Северный Сахалин...
— Мелкая лососевая икра — выловленная середине июля, вкуснее. Добытую икру заливают на час прокипяченным соляным раствором, несколько раз меняют раствор, отделяют ястык, соединяющий икринки, пробивают икру через сетку, сливают остатки жидкости и убирают в холод, — пробормотал Петрюк, — Японцы сначала замораживая её, истребяя паразитов.
— Я вот тебе сейчас дам паразитов! — крикнул ему на ухо Гецкин, — у тебя что, Колька, солнечный удар?
— Голова чугунная, — признался Петрюк, — видения начались от жары и с устатку, Сахалин свой вижу...
— Странная знакомая у Вас в Даргановке, которая пансион предлагает, а сама неделю назад из Даргановки в Абганерово уехала! — пытаясь поймать взгляд белёсых глаз учителе, произнёс Надеждин, — Вы нам наврали, и заставили потерять несколько часов в походе в Даргановку.
Но тот продолжал петь, куражась:

Мы были оба...
— Я у аптеки!
— А я в кино искала вас!
— Так значит, завтра, на том же месте
В тот же час!

— Свидание назначают на городской площади под часами, с цветами, а не глухих зарослях у фронта, — сказал Надеждин, снимая пилотку и засовывая её за поясной ремень, — зачем Вы врали?
— Постойте, как уехала? — насторожившись, воскликнула Наталия Андреевна, — значит, мы зря туда идём, зря ушли от эвакопункта?
— Вы в любом случае зря в этом хаосе отправились с незнакомым человеком чёрт знает куда! — нехотя ответил Надеждин, продолжая с любопытством рассматривать замусоленную одежду Виванюка, тут в тридцати шагах девушки убитые к дереву привязаны. Они изнасилованы и разрезаны на части.
— Изнасилованы? — спросил Виванов, подняв на красноармейца полный ненависти взгляд, — как же это можно было определить?
— А сам факт сатанинского убийства не удивляет? Сами почему не вместе с Наталией от Пимено-Черни передвигались, где Вы сейчас ездили, где были, пока она пешком шла сюда?
— Я, молодой человек, решил Машу поискать у реки, вдоль зарослей камыша. Может она там прячется. Эти маленькие девочки такие фантазёрки! Мне девочка так дорога, что я по ночам из-за неё спать теперь не могу. Это для вас она чужая, и вы ни разу её не видели, а я её каждый день видел в школе, и взрослела она на моих глазах! — зло сказал Виванов и потрогал пальцем несколько параллельных, вздувшихся красных царапин на шее.
— Зачем же Вы так далеко ушли от своих, Наташа? — спросил Гецкин женщину, неподдельно улыбаясь, — а вдруг злой Бармалей?
— Бармалей в Африке, — отвела за свою мать девочка, — а у нас в СССР Бармалеев нет!
— Ой, ли? Здесь похуже, кто в лесу водится...
Возникла неловкая пауза. Люди, размышляя каждый о своём, то и дело отмахивались от насекомых. Наташа поставила чемодан на землю и села на него, обняв руками сжатые колени. Шляпка скрывала тенью её глаза, но было видно как дрожат уголки её губ с полустёршейся помадой — она готова была расплакаться от очередных неожиданных и страшных известий. Вырез платья теперь приоткрыл ложбинку между грудей и начало складки под одной из них...

Послесловие к третьему тому

Маньяк убивает не потому, что может на этом заработать или принципиально решить какую-то социальную проблему, его донимающую. Он зачастую сам подбрасывает милиции улики, будучи вменяем, он хочет быть победителем и этим бравирует как чемпион. Старуха перед сельским магазином, лезущая вперёд даже небольшой очереди — по сути, такой же маньяк, просто она слабая и может меньше, чем здоровенный детина. Просто она не родилась для своей справы мужчиной в сельской или горной местности в доме с подвалом для содержания похищенных детей, и она более труслива, чем кулаки-бандиты или абреки. И вот убийца — маньяк и так же бабка — маньяк. Маньяк чего? Оба хотят по-своему быть лидерами и победителями, получать от этого в жизни удовольствие. Именно пропаганда удовольствия — ключ для взвода их античеловечности. Бессмысленно говорить с убийцей о мерзости убийства — он будет убивать и дальше при возможности, а говорить о мерзости убийства можно только с тем, кто ещё не замарался и не потерян. Каждый день ложные истины о приоритете удовольствий над созиданием втемяшиваться беднякам в капиталистическом обществе, втемяшивается сознание необходимости быть первыми хоть в чём-то, хоть где-то, любыми путями. Пропаганда погони, бега наперегонки, борьбе за лидерством плодят звёзд прошлого и настоящего на любой вкус. Оба взятых для примера нарочно очень разных маньяков — убийцы и бабки в очереди, показывают схожесть и единство пропаганды победы любой ценой ради собственного эгоцентрического сознания в обществе тотального неравенства и шакальства. Богачам выгодно распространять натуре аспекты жизни такой спорт жестокости, зависти и первенства любыми путями. Это поражает иллюзию, что все бедняки, если будут так друг друга рвать зубами, как это делают в отношении них богачи, смогут добиться такого же благосостояния. Но это нарочито созданная иллюзия. Призывающие ежедневно с пеной у рта всех и вся к идеологии жить сегодняшним днём и тратить, что есть, и даже залезать шеей в долг, почему-то забывают втемяшить то же самое продавцам, которые упорно не хотят по такому случаю отдавать отвар и услуги за бесплатно. Может быть единицы из бедняков, случайно добиваются богатства, но не как система, а как исключение…
Богачи добиваются успеха в жизни потому, что владеют едой и горючим и так далее, распределяют это в мире посредством механизма торговли. Своих детей они сразу обучают в элитарных заведениях всём наукам так, как беднякам и не снилось, и сажают богачи своих отпрысков на руководящие посты в крупнейших торговых компаниях, промышленных корпорациях и правительствах. Потом они рассказывают через свои газеты про то’ что капитализм — это мир конкуренции? Это просто бред для дураков и алкоголиков! Как бедняку с булочной лавкой или сапожной мастерской можно конкурировать в жизни с юницами, получившими от родителей пакеты акций крупнейших компаний планеты? Никак! Отвратительно слышать разглагольствования богачей, ограбивших народы, захвативших убийствами и коррупцией все ветви власти, засевших за неприступными стенами дворцов под охраной наёмных головорезов:
— А теперь давайте, граждане, честно конкурировать и жить демократично!
Для честной конкуренции они должны теперь, либо поднять всех простых людей до своего имущественного уровня, что невозможно, либо спустится на общую землю, что уже более выполнимо, так или сяк. И вот тогда можно будет говорить:
— А теперь давайте, граждане, честно конкурировать и жить демократично!
Главный и вечный вопрос иерархии всех времён — контроль над источниками пищи, над распределением этих ресурсов. Теперь к пище добавились энергия, технологии и финансы. Кто и как распределяет эти ресурсы, и юнцам, получившим после колледжа их в наследство, нужно очень постараться, чтобы в такой ситуации не быть первыми в конкуренции свободного мира, нужно очень постараться, чтобы упустить возможность навязывать любую свою прихоть людям, странам и народам. Бедняков удерживают от выступлений на борьбу с системой такого рабства рассказами о достижении первенства через жизненный спорт, но это распространено лишь на таких же как они. Спорт профессиональный, придуманный и культивируемый богачами, где несчастные новые гладиаторы друг друга рвут зубами на части, приводят им в пример, тиражируют, навязывают до умопомрачения. Вот так вот убийца женщин и злая старушка, лезущая без очереди — схожие жертвы системы культивирования первенства любой ценой во всё, любыми путями, системы дезориентации смыслов жизни. В такой системе ценностей все, в той или иной степени, становятся маньяками.
Однако любой человек способен поменять всю свою жизнь и всё плохое, что в ней было, если он совершает героический поступок во имя слабых и беззащитных, во имя угнетённого большинства простых людей, тогда все несправедливости судьбы, любые подлости и низости людей к нему в течении всей его жизни, становятся ступенями к высшему его поступку, и получают соответствующий знак всего лишь человеческого скотства по отношению к нему, идущему на святой подвиг. Вот только что может его побудить к этому? Может быть душа?
Жизнь несправедлива изначально — рождая прекрасных существ, она может убить их в самом расцвете сил, лет и красоты, а если нет, то умертвить старостью, и всё равно можно беречься, уходить от опасностей, продлевать жизнь и спасаться от её каверз раз за разом, но если сам человек и устроен изначально как полная скотина, это не значит, что с этим ничего нельзя поделать. Люди часто путают себя с руками, ногами и другими частями своего тела, не понимая, что они — люди, как они себя представляют себе, всего лишь сознание внутри своего собственного мозга. Это легко проверить и доказать, глядя на инвалидов и людей с искусственными органами. Пока есть мозг, можно отрезать что угодно от человеческого тела, а человек все ещё будет жив — значит — человек заключён в сознании, генерируемом мозга, а вовсе не в руках ногах и так далее органах ниже пояса или выше. Поэтому счастье, прежде всего, обитает внутри сознания, и там его нужно искать и культивировать. Многие религии именно об этом и учат, про это и толкуют — счастье человека внутри него самого, в его сознании, потому что он сам там. Поэтому противно думать, что люди западной культуры живут в погоне за услаждением своих тел, прилагая массу стараний и ресурсов, чтобы доказать себе и всему человечеству, что счастье в удовольствии тела, а не совсем ума. А ведь понятно, что тело — всего лишь биологическая машина защиты и прокормления разума. Глупо, очень глупо растрачиваются колоссальные ресурсы человечества для услаждения лишь туловищ, под низменные изыски и звонкую пропаганду услаждений тела любыми путями. Так же, как глупа и тупа жизнь ради услаждения тела с точки зрения простого человека, так же глупо бросить руль машины, перестать ею управлять разуму, и дать машине делать то, что ей нравится — постоянно проходить техобслуживание, заправляться и перезаправляться маслом и бензином через край, полироваться и накачивать шины. Такая машина будет считать правильным всё время ездить кругами около автосервиса, и никогда не поедет за тридевять земель за неизведанным новым раем на далёких звёздах, не будет служить тем, кто её сконструировал, собрал и обслуживает.
Так и капитализм плох не сам по себе, ведь нет ничего плохого в том, что человек будет делать на собственной ферме сыр, а плохо то, что капитализм культивирует и выводит на самый верх самых жадный, самых подлых, самых завистливых и кровавых упырей, плодящих повсюду себе подобных, именующих себя королями и королевами, принцами и президентами, императорами, миллиардерами и прочими выдающимися врагами простого человека. Механизм такого подъема подонков во властители со времён изобретения денег заключён в свойстве денег подчинять себе волю их владельца, заставлять защищать и приумножать деньги, хранить источник их возникновения всеми способами, переводить деньги в капитал — недвижимость, банковские вклады, предприятия, золото, втягивая в это множество людей по их желанию и против их воли. В результате, вокруг денежной массы и капитала по мере их роста неизбежно формируются очаги насилия, дающие возможность производить уже захваты денег и капиталов у других — более слабых людей, стран. Сначала это, к примеру, банды викингов, ландскнехтов, наёмники всех мастей, потом, по мере роста населения, развития государств и технологий, к ним на подмогу мобилизуются армии и спецслужбы. Естественно такой путь издревле формирует и культивирует особый тип людей — собственников капитала, насильников над людьми и странами, владельцев денег — отвратительных подонков, идущих ради денег на всё — на рабовладение, массовое убийство, голодомор и геноцид народа своего и народов чужих. Вот это плохо в капитализме, а не желанием людей жить хорошо. Люди должны жить хорошо, должны жить хорошо все! Но не только некоторые избранные сами собой должны жить хорошо, а остальные только служить им кормом. История человечества — это история таких рабовладельчески-капиталистических подонков, это непреходящая история сегодняшнего дня — история царствования в мире таких капиталистических подонков, их кланов и семейств. Человек, производящий сыр на своей ферме, и человек, убивающий и грабящий другие нарды для приумножения своего молочного хозяйства всякого другого хозяйства, с точки зрения борцов справедливость всех времён и народов, с точки зрения коммунистов — принципиально разные люди. Первый — честный труженик, второй — мерзкий мироед, гадина, первого нужно поддерживать всё кино, ибо они и есть народ, а второго искоренять, поскольку он сам не одумается никогда. Хотя это совсем не исключает свободу личности, наоборот — не ходить вместе со всеми одной толпой — очень хорошая привычка для свободного человека, для личности, воспитываемой социализмом, потому что толпа всего капиталистического общества во все времена идёт под призывы вождей и разных зомбирующих практик, толпу вожди стремятся ограбить, обмануть, толкнуть на бойню очередной войны. Поэтому практика идти в сторону противоположную той, куда идёт толпа всего общества — древний способ выживания. Если все массово едят что-то вредное, пьют яд, смотрят ахинею, слушают, читают мерзости, верят в капиталистические сказки, думают не тем местом, играют в пустое, носят шутовское тряпьё, покупают бессмысленное, идут толпой к своему обрыву старости и смерти и так далее, то не делай этого как все, и будет тебе счастье. Совершенно очевидно, что богачи, назначающие свои правительства, не имеют целью сделать простой народ счастливым, иначе они бы его не обирали на всём подряд, и поэтому правительство богачей, получается, не друг народу, а враг, и фактически воюет против простого народа экономическими и идеологическими методами. А это значит, что все экономические показатели, выставляемые для всеобщего обозрения — хитрая липа, как на фронте фанерные танки и ложные аэродромы, или треск гиперактивного радиообмена военных штабов на пустом месте. Именно поэтому о реальном положении дел простым людям нужно узнавать не по телевизору или из интерната, а по собственному карману. Как это проповедовал один учитель Дзен:
— Учитель, учитель, скажи, в чем великий смысл человеческой жизни? — три года допытывались ученики, пришедшие обучаться к старому учителю, чтобы овладеть науками и мудростью мира.
— Один из великих смыслов человеческой жизни — спать сытым! — ответил учитель, не выдержав, — если вы это за три года постижения не поняли, учитесь ещё три года!
Если кто-то самоудовлетворяется сутками напролёт, его считают сумасшедшим и сексуально озабоченным уродом, если кто-то ест, больше, чем вмещает желудок и всё время его рвёт едой, но он не прекращает жрать, его тоже считают сумасшедшим и отправляют в к психиатру принудительно, если кто-то пытается взять в руки больше вещей, чем может нести, и они всё время падают из рук, а он продолжает в том же духе — его место в сумасшедшем доме, и так же с люди, не знающими из-за системы размещения акций, долей и курсов, из-за деятельности управляющих, сколько же у них на самом деле денег, в то время когда сотням миллионов нищих негде жить и невозможно нормально есть, тоже являются сумасшедшими, а общество, считающее это чрезмерное положение нормальным, сумасшедшее всё в полном составе, и тоже должно быть помещено в психушку на излечение, даже если это целиком USA или Франция в полном составе.
Терпеть плохое можно — всякое в жизни бывает, но соглашаться с плохим нельзя никогда, потому что, соглашаться с плохим, значит, не ценить себя, свою уникальную и единственную жизнь, добровольно опускаться ниже на ступень, а потом ещё на одну, а потом. Настоящие желания человеческие сильно отличаются от искусственно созданных капитализмом желаний. Для того, чтобы это осознать, достаточно сравнить жизнь сверхбогачей и разных королей из супериндустриального золотого миллиарда и натуральных папуасов. Бросается сразу в глаза сходство представлений о правильном в жизни у королей и папуасов. И те и другие любят: песок и тёплое море, свежий воздух, голубое небо, зелёную траву и деревья, тишину и покой, отсутствие соседей, одежду из натуральных материалов, дома из экологически чистых материалов, натуральную, здоровую пищу, здоровые напитки, принципиальный отказ от наркомании всех видов, разборчивость в сексе и семейных отношениях, уважение к предкам, подчеркивание своей уникальности, исключительности и так далее. Все остальные желания людей в сегодняшнем мире, расположенные между желаниями королей и папуасов — плод пропаганды и рекламы либерального капитализма: высотные дома, мегаполисы,Кока-Кола, спиртная отрава, девки, пляски, нейлон, целлофан, футбол, бокс, разные всякие автомобили, курорты, метро и так далее и тому подобное. Всё это придумано для продажи человечеству за деньги — чего угодно и сколько угодно, лишь бы покупали, впаривания и втюхивания человечеству, воспитанному в жадности, зависти, подлости, похоти, жестокости, и вот, желание всего этого разоряет человечество, делает его, наоборот, несчастным, и простые люди блуждают в мире поганых желаний, вместо того, чтобы брать пример лучшего у сверхбогачей, королей и папуасов. Но капитализм — это общество, воспитывающее людей-шакалов. Большинство людей воском мире сходят сума от горя, и причина в виде горя от несчастной, неразделённой любви, к великому удивлению, занимает не первое место в списке причин сумасшествия, а первые место, в перечне горя сводящего с ума, занимает жадность и зависть — чаще всего люди сходят с ума от жадности и зависти. Капитализм никогда не будет реально бороться с безумием наркомании, алкоголизма, агрессии, скотством и невежеством, наоборот, будет поощрять и зарабатывать на этом — чем больше самовоспроизводящийся людей-шакалов сойдут с ума и станут добычей других людей-шакалов, тем лучше капиталистам — коронованным и некоронованным королям, королевам и президентам и прочим. При капитализме люди-шакалы питаются прежде всего слабыми собратьями: детьми, сиротами, стариками, слабоумными, инвалидами, запуганными, алкоголиками, сердобольными, совестливыми, верующими, малограмотными, проституками, необразованными, честными. Капиталистические королевские и президентские шакалы, захватившие мировые источники еды и энергии, стараются вовсю, разводя слабых себе на съедение, и чтобы хватало подкормить шакалов сильных, чтобы они верно им служили. Так они находят друг друга и сливаются в объятиях — правители и толпа. Все любят говорить о личности и роли личности в истории, но никто не любит говорить о толпе и роли личности в толпе. Однако всё признают и ладят футбольные команды и разные там битвы, не сознавая, что это типичные толпы, которые раскладываются на отдельные составляющие, могут быть проанализированы и прогнозируемы по отдельности и всё вместе. Именно толпы зачастую сносят власть, решают в критические моменты судьбы государств своим действием или бездействием. Личности готовят почву, пользуются результатами, но управлять толпой никто никогда толком не мог. Так было при сносе самодержавия, при сносе временного правительства. Вдруг в разрушенной войной России старая царская гвардия становилась революционной силой, вдруг во Франции запуганные женщины шли грудью на штыки или на Версаль, вдруг профессора астрономии стреляли из пушек по Кремлю. Многие битвы и сражения, без понимания толпы как субъекта, вообще понять невозможно. По мнению юстиции тяжесть ответственности возрастает пропорционально увеличению числа группы преступников, так почему в случае толпы наоборот — чем больше толпа, тем легитимные её действия? Ведь любая толпа всё равно не элемент демократии, поскольку она всё равно меньше народа! Толпа должна считаться не только объектом, но и субъектом, и занять своё почётное место в истории, науке, культуре и юстиции. А то говорят:
— Гитлер управлял толпой!
— Муссолини управлял толпой!
А что, разве не видно на кадрах хроники, как толпа при этом управляла Гитлером или Муссолини? Элемент толпы — конкретный человек вершит историю. Было бы странным каждую деталь сложного механизма оснащать микропроцессором, и тратить деньги и электроэнергию батарей агрегата на поддержание работы интеллекта каждой отдельной детали автомобиля, например — достаточно иметь один микропроцессор на всё — это экономичнее, и полностью соответствует доктрине развития всех живых организмов — эффективность и экономичность. Так же работает и толпа, куда человек стремится, чтобы иметь возможность отключить свои мыслительные способности и сэкономить энергию на работу мозга, примерно четверть всей энергии организма — экономичнее, когда решение принимает вождь и его головастики или вся толпа по принципу пчелиного роя или муравейника. То же касается любой человеческой популяции, когда люди доверяют думать вождям, а самим сэкономленные силы тратят на быт и развлечения. Вывод: чем более хлопотной и мелочной правитель сделает жизнь своего народа, тем меньше охоты у каждого по отдельности будет размышлять, тем проще удерживать власть. Сложности жизни, в дополнении к естественным, организуются легко — отпускается гулять преступность, мошенники, взяточники и коррупционеры, психи, маньяки, наркоманы, инфекции, порождается множество оформительских процедур и так далее. Развлечения в виде лампочек и шутов тоже не дороги. Люди, заваленные всем этим, доверяют думать за них правителю и его головастикам или всей толпе. Но как же тогда красота души человеческой и кто тогда личность, кто тогда творец?
Попытка выдать творческие успехи в высоких искусствах представителей богатого сословия за подтверждение их права на владычество над простым народом, чистая нелепица, поскольку сами они никакие не инопланетяне, а такие же, как все выходцы из племени древних охотников и собирателей, питающихся падалью в случае неудачной охоты. Простой человек не способен к искусству не потому, что не талантлив от природы, а потому что овладение искусством требует времени, а простой народ для этого практически не имеет досуга, вынужденный тратить всё своё время на добывание пропитания и решение кучи искусственно созданных богачами проблем в мире, организованном безжалостными и жадными эксплуататорами с одной целью — забрать себе все их силы несчастных людей в виде налогов или произведённой продукции. Себя богачи видят себя живыми и свободными людьми, достойными творческих начал, а бедняков они позиционируют, судя по их постоянным фашистским заявлениям и действиям только машинами для рабской жизни и примитивного искусства, низкими потребителями тренди-бренди, былом боксового мордобоя и косорукими рисовальщиками граффити. А ведь причастность к высокому искусству — это более высокое качество жизни, более высокое, чем футбол или сериалы, вроде того как горный воздух ценнее заводского смога, а салат Цезарь круче попкорна. Микеланджело, утверждал, что искусством должны заниматься только богатые, и сам был из древнего рода эксплуататоров и сыном городского главы, другом дома банкиров, выражал идеи и интересы эксплуататоров, и его горячая ненависть к Леонардо да Винчи — самоучки неизвестного роду племени, во-первых понятна, а во-вторых доказывает тезис — простые люди такие же люди, а не звери в человеческом обличии, они так же талантливы как аристократы, и то, что они не богаты, результат обстоятельств, их совестливости, а вовсе не теста, из которого они сделаны. Долой такой фашизм!
Жаль, что эти капиталисты, называющие себя либералами могут так играть словами. Либералы — это ведь не от слова любить — libe, а от слова свобода — libera, а свобода вообще, не обозначенная ограничениями, назначаемыми здравым смыслом нравственности — это беспредел. А если начинают добрые люди для либералов устанавливать пределы, по типу христианских заповедей, то либералы бьют себя в грудь, заявляя, что им, ставят пределы, ограничивают свободы, что нарушается их свобода, как они её понимают. Кто либералам указ, где им граница, если они властвуют силой или обманом? Самый простой пример либерала — бандит и вор — их свобода — разбой и воровство, как свобода от ограничений, назначенных другими. Значит, либерализм — изначально маска для злоумышленников. То есть либералы по сути — это беспредельщики, для которых свобода — инструмент взлома общечеловеческих пределов, иначе они не стали бы выделять себя из других людей, составлять мафиозно-политические течения, партии, идеологию, не стали бы выпячивать необходимость свободы от мешающих их целям пределов. Гитлер, ведь, тоже либерал, генерирующий свободу от одного, второго, третьего... Либералы — это беспредельщики, и их нужно ставить на место.
В либеральном капиталистическом обществе явно умышленно производится подмена понятия блага и понятия удовольствия. На поддержание этой подмены направлены колоссальные силы и средства безжалостных и кровавых властителей. Для них, старающихся собрать персонально себе все богатства планеты, критически важно, чтобы большинство считало ценностью и благом то, что благом не является, тогда как настоящее благо богачам можно было бы быстрее и дешевле собирать у себя, не опасаясь, что массы его отнимут и разделят между собой. Что же является благом, а что удовольствием? Благом является в настоящем и будущем регулярное удовлетворение естественных разумных потребностей человека безопасным путём. Все подобные естественные блага, получаемые человеком, в силу его физиологии приносят ему и удовольствие и удовлетворение. Если же человеку захочется получать удовольствия в неестественно большем количестве, это потребует и большего количества благ, уже ненужных для простого удовлетворения потребностей. Это и есть неестественное удовольствие. Капитализм полдня построен на удовлетворении неестественного удовольствия прежде всего, а не на удовлетворении потребностей, и именно так распределяются в нём ресурсы и товары. Кока-кола дороже хлеба! Кроме того, часть всячески культивируемых удовольствий имеет болезненный, извращённый характер, не говоря уже о наркотиках вроде алкоголя или табака. Болезненные удовольствия являются мощным сдерживающими фактором биологической активности населения планеты, помогающей держать его под контролем и использовать по своему усмотрению. Механизм использования удовольствия прост - любые ощущения удовольствия, данные человеку природой, могут при необходимости вызываться искусственно до бесконечности, если знать физические механизмы и способы воздействия, а все они известны и производятся в промышленном масштабе. Кроме имеющихся удовольствий, таких как наркотики, секс, ритмичная музыка, обжорство, скорость, безнаказанное насилие, злой юмор, чувство превосходства, зрелища жёсткости, капиталисты придумывают и пропагандируют для повседневной жизни и вторичные извращённые удовольствия, основанные на болезненных психоэмоциональных рудиментарных особенностях человека, унаследованных от животных предков, психически ненормальных правителей древности - садизм, садомазохизм, педофилия, гомосексуализм, убийства, изнасилования, любые формы доминирования. Это ровно то, что христианство называет Дьяволом и Сатаной. Мощная мировая пропагандистская машина капиталистических дьяволов через поп-музыку, кино, ТВ, интернета день за днём, час за часом поперёк всех границ, времён и нравственных устоев вливает в сознание масс убежденность в правильности посвящения своей уникальной жизни погоне за удовольствиями, формируя и поддерживая десятилетия за десятилетиями всемирные волны и эпидемии сумасшедших пристрастий, психических отклонений. Этакие массированные ковровые бомбардировки психики населения. Особенно выпукло и массово им удаются образы шлюх, убийц, королей, воров и прочих подонков. Мерзость полнейшая, безоговорочно достойная не порицания, а полного и беспощадного уничтожения. Чем более низкими, пустыми, опасными и дорогостоящими развлечениями будут пичкать простого человека самокоронованные властители мира и их президенты-шестёрки, тем больше ему придётся самому заботиться о своих развлечениях, а для этого ему потребуется саморазвитие и самообразование. Пустая голова сама себя развлечь не придумает как, а простых людей богачи и их холуи уготовили себе в рабы разного вида и применения, и образовывать их по-серьёзному не собираются, а собираются держать во тьме, как и тысячи лет до этого. Вожатому надо самому научиться учиться. Поскольку жизнь для каждого человека уникальна и единственна, для него его собственное мнение и оценки мира важнее, чем мнение всего мира о нём.


Рецензии