Зарисовки - Страница Первая

Зарисовки

Страница Первая

Деревня эта славилась тем, что ни на одной географической карте её не было. И, кто сколько бы не прилагал усилий в поисках, попытки оставались тщетными.
Флора и фауна её ничем не отличались от других деревень, которым, возможно, и повезло существовать не только в пространстве, но и на географических картах.
И флора и фауна мурлыкали, но каждая по-своему, из чего можно сделать вывод, что вся Природа в целом благоухала всеми красками и оттенками своего чудодейственного Бытия.
Ещё эта деревня славилась тем, что кроме флоры и фауны и прочих чудес, была в ней, выражаясь языком справочников, своего рода достопримечательность, можно даже сказать, легенда - поэт Тимофей Публикантов, который в летнее время, а то и в другое какое, жил на личной своей даче, но не только жил, как свойственно многим другим дачникам, а ещё и творил. Стихи.
А ещё в деревне была летняя эстрада, на которой, как-то, происходила поэтическая встреча с Тимофеем Публикантовым. Соответствующая афиша так и гласила: " ... в такое-то время... состоится поэтическая встреча с Тимофеем Публикантовым... в программе встречи - новые и старые стихи, книги, улыбки, автографы, фотосессии...
В деревне любили Тимофея, несмотря на то, что и считали его этаким чудаком, что свойственно поэтическим натурам и поэтому деревня, можно сказать пришла вся. Пришли даже из других деревень, а некоторые пришли и из городов, такие, как Гарольд Фердинандович Бурбонов, истинный и давно почитатель Тимофея Публикантова. А также были и наши старые и добрые знакомые, Изольда Валерьян, у них все-таки, как мы и предполагали случился-таки роман, в котором уже написано немало страниц. Глафира Бутонова пришла с Гордеем Тунеядовым, а Гордей Тунеядов с копией Венеры Милосской, но Глафирочка не ревновала, так как какое-то женское её чутье, подсказывало ей, что она подлинник.
А на сцене уже выступал Тимофей Публикантов:

Я снова ходил по полям и лесам,
Я снова полеживал на сеновале
И солнце сияло, и солнце пекло,
И я бронзовел на глазах мирозданья...

Лежал я и думал о многом о чём
И мыслей прироилась дивная стая...
Потом я их вывалю охапкой в стихи,
Чтоб было понятно о чём я там думал.

А думалось мне о чём-то, о том,
О чём же ещё-то, ещё я не думал...
И дивные феи порхали кругом,
Рисуя мне облик чего-то такого...

- Браво! - первым воскликнул Гарольд Фердинандович и, как бы ему вторя, в зале фрагментарно проявились подобные восклицания.
- В печать! - ещё раз воскликнул Гарольд Фердинандович.
- Уже. - спокойно и с улыбкой, которая стала уже некоей Тимофеевой классикой, ответил автор и продолжил стихами:

Я посвящу стихи музЕ...
Все волосочки на пузЕ
ТрепЕтно поднимУтся
И радостно сольются
С потливостью и вонью
И дальше, дальше к всхолмью...

- Какой озорник. - полупрошептала Изольда Вениаминовна. Валериан Авдеевич посмотрел на неё, но не совсем строго.
- Прочтите про любовь. - прозвучал тихий Глафирин голосочек.
- И, что-нибудь о Венере Милосской. - добавил Гордей.
- О Венере Милосской у меня пока нету, но я постараюсь. А о Любви есть... пожалуйста. - ответил Тимофей.

Любовь - это песня, а песня - моя.
Любовь - это нечто, когда все пылает...
Я буду дарить себя только любви,
Своей, что - моя, своей, то, что песня.

Моя сила мужская течёт и течёт -
Стихами и строчками, буквами даже...
И можно заметить в любой запятой
Есть, что-то такое, что ясно не сразу.

- Вы с ним согласны? - спросила Глафира Гордея.
- Да, хотя не совсем ясно про что? Непонятно, что течёт и течёт? Куда? В кого? Про женщину ни слова. Чего-то мне не верится, что он, что-то сумеет попробовать про Венеру Милосскую.
Глафира с улыбкой посмотрела на Гордея, из которой можно было понять, что Гордей чем-то нравится Глафире.
Тимофей прочел ещё несколько престарелых стихов, которые давно уже стали Тимофеевой классикой, после чего Поэтический Вечер закончился.

- Ну, как вам? - спросил Гарольд Фердинандович Глафиру и Гордея. - Вижу по вашему настроению, Глафирочка, вам понравилось о любви.
Глафира лишь сияла и улыбалась, но так ничего и не ответила.
- Конечно, может, это и гениально... - начал было Гордей, но Гарольд Фердинандович, вклинившись, спросил его:
- А, вы не согласны с этим?
- Ну, не знаю... некоторые стихи у него неясные какие-то.
- Это какие?
- Ну, вот это, о Любви. Что течёт и течёт? Куда? В кого?
- Гордей, вы меня удивляете... у вас в руках Венера Милосская, разве вам что-то неясно? Вам, что нужно открытым текстом? Вы же не на пляже в конце концов. Надо понимать! Или отнесите скульптуру в музей и не морочьте Глафирочке голову.
- Что, вы? Я воспринимаю Глафирочку, как произведение искусства, что требует незамедлительного проявления чувств... - тут Гордей замялся, но быстро выровнялся. - Чувств восхищения!
- Правильно! - чуть ли не поздравил его Гарольд Фердинандович и добавил. - Если вы Глафирочку воспринимаете произведением и, соответственно, и она о вас так думает, то скорее всего и ваша совместная жизнь станет интересным, не чтивом, как зачастую встречается, а произведением.

Тем временем мимо них прошёл человек... необычный, хотя и человек. Все трое посмотрели на него.
- Наверное гений. - задумчиво произнёс Гарольд Фердинандович.


Рецензии