Археология

Где навис горизонт
     нал провалом речного изгиба,
Где скалистых вершин
     отчеканился в небе узор,
Там, внизу, среди скал
     разбегаются крыши Кахиба,
А вверху, среди туч,
     притаился на склонах Гоор.

Три студента, профессор,
     рабочие от сельсовета,
Археологов рать,
     что сплетает разломы веков,
И - огромное небо.
     И эхо в ущелье.
          И лето.
И рисунки в пещерах.
     И сеть первобытных следов.

Молча школьный учитель,
     в душе сталинист и безбожник,
Улыбаясь чему-то,
     на тёплую землю прилёг,
Юра, гость из Москвы,
     забулдыга и вольный художник,
И седой аксакал,
     что забрёл сюда на огонёк.

Заглушая усталость
     весёлым вином и бравадой,
Коротали они
     уплывающий в прошлое час,
И была среди них
     та, которую Шехерезадой
Звали в шутку они
     за бездонные пропасти глаз.

Раскалённые камни.
     Ползёт по ущелью прохлада.
Остывающий воздух
     на синих откосах висит.
Взгляд в ручей погрузив,
     грезит сказками Шехерезада.
И растрёпанный локон
     на лбу загорелом лежит.

Заискрятся стаканы,
     ненужную грусть разгоняя,
За удачу раскопок сдвигаясь,
     в ночи зазвенят.
И над скошенной набок
     соломенной крышей сарая
Первых звёзд хоровод
     побежит,
          как отара ягнят.

Повариху-волшебницу
     званьем ханум окрестили.
Царству круп и кастрюль
     не мешал исторический вздор.
Быть царицею кухни
     с почётом её пригласили
Из заоблачной выси,
     где тонет в тумане Гоор.

Разгоралось веселье,
     и слушала ночь молчаливо,
Как плескался ручей,
     как играла водою рука,
И свисала с небес
     изумрудная звёздная грива,
И, насупясь, стояли,
     закутавшись в бурки, века.

И орали сверчки.
     И потомок античного грека,
Что собою дополнил
     в архивах селения лист,
Подпевал, улыбаясь,
     застенчивый внук Алибека,
Алибек Магаридос,
     учитель и сталинист.

Из глухого ущелья
     тянуло дыханием ржавым,
Уползая в долину,
     светились Кахиба огни,
И под рокот гитарный
     там пелись стихи Окуджавы,
И кивал аксакал,
     ухо ближе к певцу наклонив.

Может, бог добродушный
     на тёмном раскинутом глянце,
Чуть вздыхая, по звёздам
     чертил этот милый сюжет,
И звучали стихи,
     и плыла белой лебедью в танце
К свету Шехерезада
     и всем улыбалась в ответ.

И прыгнув к огню,
     среди гор, что стояли сурово,
Разгоняя рукою
     назойливый времени шум,
Проспиртованным ртом
     Юра яростно гнал Гумилёва,
И почётную чашу
     ему подносила ханум.


Рецензии