Случай - 9 Облава

         
Нас в ссылку выслали тем самым строго наказали.
Но этого им  было мало. Так казалось подлецам.
За нами неусыпно днём и ночью КГБисты наблюдали.
Садили в тюрьмы   не надёжных.  Как обычно по ночам.               

Нас семьями сюда в Сибирь загнали:
Коварный, ненавистный сталинский режим.
Тираны - деспоты судьбу нашу сломали!
И неизвестно, кто останется в живых.

Как истина гласит: «в тайге медведь – хозяин».
Так в ссылке – комендант нас строго опекал.
Для нас он был: судья, защитник, в общем - барин.
Он, главное, нас от свободы охранял.

Он был для нас: пастух, а мы – его бараны.
За каждого из нас он лично отвечал.
И потому не оставлял нас без охраны.
За малые провинности он нас карал.

Но не один пастух - за нами соглядали.
При нём: шакалов свора охраняла нас.
К нам из района постоянно приезжали:
Забрать «преступников» - баранов про запас.

Н.К.В.Д. следили, чтоб мы не сбежали.
Хоть и стоит кругом  на сотни вёрст - тайга.
И каждый вечер нас по спискам отмечали.
Чуть что - тревога враз объявлена была.

Иметь велосипед – нам строго запрещали,
Как будто по тайге могли на нём сбежать.
Ружьё иметь: тебя бы вместе с ним забрали,
Чтоб в коменданта мы бы не могли стрелять.

И за любое слово, хоть невинное, сажали.
Рассказанный «друзьям» - забавный анекдот.
А на допрос обычно ночью забирали.
И длился до утра. Всю ночку напролёт!

Чекисты из района часто приезжали.
И «чёрный ворон постоянно здесь кружил».
Доносчики – их материалами снабжали.
А «ворон» в тюрьмы свои жертвы увозил.

Судили всех шаблонно: как «врагов народа».
И по шаблону: всем давали двадцать пять!
Им нас судить была дана сполна свобода:
Чтоб непременно каждого из нас карать!

Почти всех мужиков врагами объявили,
Оставив семьи без кормильца, прозябать.
Им, как врагам народа, полный срок давали,
Чтоб не было обидно - всем по двадцать пять.

Я не хочу быть голословным перед вами.
Таких, два ареста были в моей семье.
В сорок девятом  зятю «ворон» подогнали,
А в пятьдесят втором - родной сестре.

Но всё об этом будет дальше, по порядку.
А речь идёт о тройке молодых друзей.
Ведь с ссыльными чекисты не играли в прятки.
Их, просто вовсе, не считали за людей.

Свидетелей различных тайно вызывали.
Допрос об этой тройке непрерывно шёл:
Что? Где? Когда? – про них вопросы задавали.
Как поносили  наш отважный комсомол?

Им верные друзья про слежку доложили.
Они в лесу решили время переждать,
А сыщики в ответ тревогу объявили;
И стали беглецов с овчарками искать.

Два дня искали, но не находили.
Тогда решили беглецов измором взять.
Ведь за продуктами придут- то по ночам следили.
Их тут же, тёпленькими  можно забирать.

В тот день мы с братом Колей чистку проводили.
Мы очищали шурф, где вентиляция была.
Из шахты загазованные массы выходили.
Поверхность их давно кустарниками обросла.

К нам прямо на работу беглецы вдвоём явились.
Они голодные. За хлебушком пришли.
Чтоб в лес продукты им принёс - договорились.
Свой хлеб мы им отдали, и они ушли.

А через час  беглец и третий появился.
И всё, о чём мы сговорились, он от нас прознал.
Не знали мы тогда, что он призатоился.
Всё, что узнал у нас, чекистам передал.

А через полчаса нагрянули чекисты.
У каждого в руках взведённый автомат.
Овчарка впереди, глаза её искристы.
Все ринулись ко мне: за всё - я виноват.

«Мразь! Где они?»- Раздался хриплый голос матом!
Собака крепко  натянула поводок.
Он подбежал, размахивая автоматом,
И в ярости не помнил, как он взвёл курок.

«Мухтар!»- Скомандовал он бешеной собаке.
Как волки кругом встали все вокруг меня.
Шесть автоматчиков и пёс - идут в атаку!
На пацана в шестнадцать лет – столько огня.

Меня, как диверсанта, по рукам скрутили.
И под охраной, и овчарки - повели.
В комендатуру в изолятор поместили.
До вечера меня надёжно заперли.

Под вечер мою келью срочно отворили.
А мне котомку дали: в ней была еда.
И по дороге в лес мне строго объяснили:
Подсадкой буду я. Такие вот дела.

Пришли к поленнице, что было в договоре,
Куда продукты я им должен принести.
И группа по захвату «диверсантов»- в сборе.
Вокруг поленницы все тихо залегли.

Лежать в сырых кустах им неприятно было.
А время шло. Уже нельзя было вставать.
Быть долго в неподвижной позе: тело ныло.
А я сижу. Не стал, как велено, гулять.

Старшой не выдержал такое поведенье.
Давай в пол голоса внушительно ругать:
«Ты – сволочь. Что сидишь, как будто приведенье.
Чтоб двигался, подлец! Тебя в такую мать».

Вокруг пеньков ходить - уж ноги не носили.
И сколько можно: просто возле дров гулять?!
Чекисты все кругом, как мыши, затаились.
Я на поленницу залез и стал лежать.

Лежал в смятении. И сердце «разрывалось»!
Не мог своих я – просто подло так предать.
Когда услышал свист, «капканом» сердце сжалось,
Не поднял голову. И я не стал как велено их звать.

Что я лежу, то сразу хлопцы увидали.
Они не сразу без оглядки подошли.
Тогда свистели потихоньку. Меня звали.
Понять, что не зову их, парни не могли.

Вот потихоньку, осторожно подходили.
Не знали, что кругом засада их тут ждёт.
Когда они совсем буквально рядом были,
Отряду прокомандовали: «Всем  вперёд!!»

Кольцо Н.К.В.Д. вкруг беглецов сомкнулось.
«Закрылась в мышеловке, плотно западня».
А беглецы от выстрелов совсем очнулись.
Закончилась с огнём опасная игра.

Им руки за спиною крепко повязали.
Через болото под конвоем  повели.
За дерзость мне затрещин вволю надавали,
А их на «черном вороне» вдаль повезли. 

За этот «страшный грех» их строго наказали.
Судил их, как и всех, военный трибунал.
За три голодных дня: по двадцать пять лет дали.
«Фашист, запомни, чтобы каждый своё место знал».

Прошло полгода лишь, как Саша поженился.
Он выбрал в жёны для себя мою сестру.
И были счастливы. Он на неё «молился».
А сталинский режим: взял, заточил в тюрьму.

В расцвете лет жестоко крылья обломали,
Чтоб сокол в небе никогда не смог летать.
И всё, что дорго в жизни было, отобрали.
Не смели даже, чтоб о чём – либо мечтать.

А в пятьдесят  втором пришла беда – вторая.
Опять она ворвалось к нам в семью, в наш дом.
К нам ночью постучалась с криком банда – стая.
Нас всех подняли и устроили погром.

Нас спящих – из с постелей в угол всех загнали.
Постели в спальне полетели к верху дном.
Знать вещи здесь запретные искали.
Искали что-то очень, даже под полом.

Уж два часа безрезультатно «воевали».
Наверное, им кто-то что-то подсказал.
Конкретно, что искали - так мы не узнали.
Старшой от злости покраснел, даже стонал.

Улики не найдя, сестру мою забрали.
Двенадцать мужиков составил тот наряд.
Конвой  и «чёрный ворон» у крыльца стояли.
Наш дом покинул «героический» отряд.

Ведь из семьи кормильца главного забрали.
Остались шестеро детей! Больная мать.
Что делали тираны - точно понимали.
У них своя задача: жестче покарать!

Её, «врага народа», также осудили.
Ей той же меркой «подарили» двадцать пять!
И в лагерь Инта в Воркуту! В тот холод заточили.
В том лютом холоде сей срок не выстоять!

Опухшая от голода, там что-то говорила:
Что здесь нам всем придётся с голоду сдыхать.
Одна «тварина» коменданту доложила:
«Простить нельзя! Конечно, надобно карать!»

Так просто вот «враги народа» получались,
Когда доносчик слушает тебя, любя.
Потом с чекистами тайком про всё якшались.
И вот пошёл процесс: и скоро – нет тебя.

В тайге на ссылке десять лет безвинно мы страдали,
Не зная за собой пред Родиной вины!
Её искусственно те власти нам сфабриковали,
Безвинно кару тяжкую в тайге мы все несли!

За что страдали дети? В чём их преступленье?
В младенчестве своём, что совершить смогли?
Ответ один, не вызывающий сомненья-
Вина их, что в стране чужой  на свет пришли.

В России немцев много раз уже карали,
Но не сумели истребить нас до конца.
Весь мир, как будто бы про всё это не знали,
Как пропускали немцев через жернова.

Ценою  в миллион сограждан заплатили!
Мы за несуществующую лже вину!
А те, что двадцать миллионов душ сгубили,
Отделались всего - в три - пять годков в плену.


Рецензии