Звукорежиссуры в театре не существует. Интервью 2

Ленинградский Большой театр кукол


   Я беседую со своей давнишней знакомой, звукорежиссёром Аллой Соловей, когда-то известной в рок-кругах, а в середине девяностых признанной одной из пятисот политиков Санкт-Петербурга. 

Лена Карцева: Расскажи, как ты работала в театре. У вас там была студия звукозаписи?

Алла Соловей: Студия была в Большом театре кукол, но не имела звукоизоляции. Огромный  репетиционный зал, несколько окон выходили на трамвайную линию на улице Некрасова, шумно, поэтому писать качественно, как в студиях Дома радио, мы не могли. Спектакли вели из радиобудки. Я нарочно говорю не радиоложа, как полагается, а будка, потому что 2 квадратных метра и окно в виде дырки, через которую слушают звукорежиссёры, больше напоминает собачью будку, за спиной впритык мощные ламповые усилители, которые по нормам должны отстоять от человека на несколько метров, а мы спинки грели, что вредно для здоровья. В ТЮЗе у нас была настоящая ложа в зрительном зале. Ещё такую же ложу я видела у своих коллег в Театре Музыкальной комедии. В других театрах бывало и хуже, сидит звукооператор в будке за стеклом, как в своё время в Большом драматическом театре им. М. Горького, ничего не слышит, ведёт спектакль по команде помрежа через трансляцию и по партитуре, где расписано, на каком уровне надо выставить микшер — регулятор громкости. Это уже не звукорежиссура, а издёвка. Но так у них было, в одном из лучших театров страны. Мы же вели спектакли, как на радио прямой эфир, ошибиться нельзя, постоянное напряжение, сравнимое с работой авиадиспетчера, с той только разницей, что в театре от твоей ошибки зрителю ни жарко, ни холодно. В худшем случае помощник режиссёра напишет докладную, что где-то перетишили или перегромчили, или поздно дали музыку. Но со мной такого практически не случалось. Мой муж говорил, когда кому-то из моих коллег предъявляли претензии по звуку: «Жертв нет? Никто не умер? Самолёты и то падают...»
 
Лена Карцева: Твой муж был остроумный. Он тоже звукорежиссёр?

Алла Соловей: Он асс! Лучший по профессии в 70-х годах, имел грамоту от Управления культуры. У нашего театра был самый лучший звук в городе. С мужем у нас был профессиональный тандем — лучший радиоинженер он, а я лучший звукорежиссёр. В студии муж подключил пульт звукозаписи, установил профессиональные венгерские магнитофоны STM стерео и моно для магнитной записи, цифровой ещё не было. А в радиоложе, или в радиобудке, фонограмму спектакля воспроизводили с отечественных магнитофонов МЭЗ-28. Мини-диски начали использовать в театрах в конце 90-х.
   Если у плёнки были склейки, а без них никак, то бывало, что они расклеивалась, потому что высыхал клей на ацетоне. Если это происходило во время спектакля, нужно было стоя доить плёнку на пол, чтобы не останавливать музыку и не срывать спектакль, в животе на нервной почве спазмы, тебя трясёт. Потом в короткую паузу нужно оборвать плёнку, зарядить её на другую бобышку, чтобы продолжить спектакль, после спектакля сматываешь плёнку, чтобы не повредить, назад, склеиваешь. В общем, нервотрёпка. До сих пор снится этот кошмар! Позднее появились скотчи, склейки стали понадёжней.
   Наша радиоложа была оборудована самым современным пультом, установленным ИРПА  (Институт радиоприёма и акустики). У мужа были надёжные связи с инженерами этого института, и лучшая техника поступала в первую очередь в тот театр, где он работал: сначала в Ленинградский ТЮЗ, потом в БТК. Даже  московские театры, где мы гастролировали, не имели такого качественного звукового оснащения, как у нас. Например, в московских театрах им. Ленинского комсомола и им. Маяковского, где мы гастролировали, пульты звукорежиссёра были очень убогонькие. Напомню, это был конец 60-х и все 70-е годы.
   Многому в профессии я научилась у своего мужа. Мы с ним в двух театрах работали. В ТЮЗе познакомились, сблизились, потом разошлись, я уволилась, потом опять сошлись, и тогда он уволился из ТЮЗа. После этого мы поженились и вот тогда, уже как супруги, стали работать вместе в Большом театре кукол.

Лена Карцева: Ну, вы даёте! Разошлись — сошлись. Как у вас всё сложно и весело.

Алла Соловей: Да, много раз расходились, дважды женились. Муж говорил: «Чёрт не одну пару сапог стёр, пока нас свёл». А я бы добавила от себя: «Связался чёрт с младенцем».

Лена Карцева: Это кто же из вас чёрт?

Алла Соловей: Суди сама: я от него уходила, а потом увольнялась с работы.

Лена Карцева: Не жалеешь, что ушла из театра?

Алла Соловей: Нет. Иначе не было бы движения вперёд, развития, встреч с новыми интересными людьми, профессионального роста. Театр это болото, ведёшь одни и те же спектакли по 20, 40, 100 раз, оскомину набило. А я ушла на Ленинградское радио. Радио, телевидение — там жизнь кипит, бурлит… Я всегда говорила своим студентам-практикантам: идите на телестудию или радио, там вы будете главные в профессии, особенно на радио звук — это всё. На ТВ, конечно, важнее картинка, звук на втором месте, как и в кино. А в театре вы — обслуга, радисты.

Лена Карцева: Почему радисты? Это же на кораблях радисты.

Алла Соловей: Раньше в театрах были должности радистов, название звукорежиссёры и звукооператоры ввели в штатное расписание позднее, годах в 80-х, и то не во всех театрах. Звучит красиво, будто бы ты режиссёр звука. Но в театре ты не режиссёр своего звука, а исполнитель той партитуры, которую дал режиссёр-постановщик спектакля: где тихо, где громче, и никакой самодеятельности. Прерогатива режиссёра-постановщика не позволит удовлетворить ваши позывы к творчеству при музыкальном оформлении спектакля.  Волеизъявление звукорежиссёра в театре неуместно. Даже если вы предложите что-то реально дельное, режиссёр отвергнет ваше начинание. И не удивляйтесь, если на следующей репетиции постановщик потребует исполнить ваш вчерашний вариант, выдавая его за свой собственный. Такова природа режиссуры. Это как правило. Но бывают исключения.
   Единственный режиссёр, с которым я работала, Виктор Борисович Сударушкин как истинный демократ позволял предлагать свои решения не только по звуку, но и актёрам-кукольникам. Поэтому работать с ним для меня было удовольствием. Что касается актёров, по-моему, такая демократия их только развратила и привела к тому, что некоторые вообразили себя полноценными режиссёрами и стали мечтать о кресле главного.
   Так что звукорежиссуры в театрах не существует, как и звукорежиссёров, а так, одни радисты, воспроизводящие фонограмму.   

Лена Карцева: А на телевидении интересней?

Алла Соловей: Конечно! На телецентр меня приятельница переманила, там очень требовался инженер в звукоцех на очень ответственный репортажный участок. Работа инженера была для меня, как семечки. Телемост Ленинград — Бостон с Владимиром Познером помнишь? Мы тогда пересеклись с тобой, на телевидении это было один раз.

Лена Карцева: Помню. Мы тогда здорово попотели. А тебе даже благодарность в приказе объявили за большой личный вклад по обеспечению и обслуживанию телемоста.

Алла Соловей: Я не видела приказа, мне ничего не сказали, лишь через 10 лет, когда в руках оказалась моя трудовая книжка, я увидела эту запись. Приятно было хоть и с запозданием узнать, что твой труд заметили и оценили.

Лена Карцева: Лучше бы оценили в деньгах, сразу бы заметила.

Алла Соловей: Ну, в театре вообще бы не оценили. За много лет работы в Большом театре кукол ни одной благодарности. «Вы в театре работаете из любви к искусству», - сказала мне как-то зам. директора БТК в ответ на мою просьбу оплатить нам ночные часы работы по монтажу фонограммы — мы с мужем трудились, как театральные рабы, чтобы успеть к утренней репетиции, по просьбе главного режиссёра. Принесут из Дома радио какую-нибудь фонограмму, записанную с искажениями, с перемодуляцией, а ты мучаешься, чтобы из говна сделать конфетку…

Лена Карцева: Погоди, я не поняла. На радио звукорежиссёры пишут так, что вас, театральных радистов, это качество не устраивает?

Алла Соловей: Да, если радийные звукорежиссёры не добросовестны и пишут халтуру, а театр это для них халтура, то и за качеством особо не гонятся. Бывало, что копию снимает звукооператор в стельку, а какие звукооператоры на радио халтурщики, я уже рассказывала, и нам приносят нечто непотребное. И работаем мы с такой фонограммой, мучаемся до естественного конца спектакля, пока он не умрёт и его не спишут.

Лена Карцева: А вы могли бы им вернуть этот брак?

Алла Соловей: Не можем. Во-первых, уже всё заплачено, денежки поделены. Дирекции было выгодно тратить бюджетные деньги на дорогостоящие записи в Доме радио или в Доме музыки, чтобы получать откаты. Мы могли делать записи не хуже, но тогда не будет откатов да ещё придётся нам платить сверхурочные, а для дирекции такое недопустимо. Наш труд был бесплатный, за оклад в 100 рублей. Мы делали черновые записи для репетиций или совсем в безвыходной ситуации, но при этом не хуже, чем на радио.
  Во-вторых, дирекции, администрации, режиссёру было не до таких мелочей, как бракованная запись, им бы вовремя спектакль выпустить. А нас, радистов, не больно-то и слушать хотели. Да и кроме наших профессиональных ушей, брак по звуку мало кому понятен: что-то там дребезжит, ну и что? Когда я вела спектакли, каждую минуту, если не секунду, микшировала и корректировала фонограмму, чтобы приблизить звучание к более-менее приемлемому, комфортному для ушей зрителей и актёров. А остальные наши звукооператоры вели спектакли так: выставят регулятор уровня и сидят вяжут или читают.

Лена Карцева: А разве так можно?

Алла Соловей: Для халтурщиков всё можно. На телевидении на вещании так тоже часто работают: выставят микшер на каком-то уровне и пошли чай пить. Поэтому и звук часто из телевизора идёт то громко, то тихо.

Лена Карцева: Я замечала. Приходится дома всё время пультиком работать вместо ленивых звукорежиссёров на телевещании.

Алла Соловей: Сейчас везде плохо пишут звук, в том числе и в кино, если нет специального озвучания. Чему их в институтах учат? У этих студентов столько понта! Насмотрелась я на них, когда они толпой ко мне на практику приходили!

Лена Карцева: Про студентов потом расскажешь. Давай сначала об актёрах.



2019 год

                Продолжение следует


Рецензии