Рецензии на произведение «Физиология стихосложения»

Рецензия на «Физиология стихосложения» (Владимир Кошкин)

Скучно. Ничего нового. Да и не могло тут быть нового: все банально до зевоты. Это все равно, что рассуждать, почему один сперматозоид оплодотворил справа, а другой - слева. А потом взять у них интервью, как это им удалось.

Владимир Морж   08.05.2011 01:53     Заявить о нарушении
Рецензия на «Физиология стихосложения» (Владимир Кошкин)

Спасибо за эту статью. Спасибо всем участникам, кто поделился своими секретами.... Буду заходить на эту страничку.

Мир праху её создателя...

Наталия Веденеева   06.05.2011 15:49     Заявить о нарушении
Рецензия на «Физиология стихосложения» (Владимир Кошкин)

Замечательный труд, спасибо Владимир....
Жаль, но тело наше не вечно....но жив всегда дух...
С уважением, Александр.

Краснов Аа   22.02.2011 06:37     Заявить о нарушении
Рецензия на «Физиология стихосложения» (Владимир Кошкин)

Очень интересный материал. Недавно думала зайти, поблагодарить, в суете забыла, а теперь человека нет.
Пусть земля ему будет пухом.

Мариян Шейхова   18.01.2011 21:15     Заявить о нарушении
Рецензия на «Физиология стихосложения» (Владимир Кошкин)

Прочёл с огромным интересом...
Многое узнаваемо, многое совершенно непонятно - имею в виду сам процесс написания стихов.
Видимо, индивидуальных, личностных особенностей у авторов намного больше и систематизация их бОльшего количества впереди.
Скачал и распечатал текст эссе, стану пропагандировать...
Большое спасибо, Владимир!
С уважением, Петр Корытко

Жарки Сибирские   08.11.2010 07:11     Заявить о нарушении
Рецензия на «Физиология стихосложения» (Владимир Кошкин)

Спасибо, Владимир!
С большим интересом прочитала Вашу статью.
Согласна с Вашим выводом о том, что особое состояние создания произведения искусства (не сконструированного живого стиха) - трансцендентное (сродни медитации). Мне знакомы эти мгновения, рождение и написание стихов, вызывающих особенную радость "избыточного творчества".
Согласна, что имеет значение умение поэта входить в это состояние. Уверена, что большая практика психиатра-психотерапевта, занятия медитацией очень помогли мне появлению моментов озарения.
Многие из 20 сборников, опубликованных мною за последние 10 лет, так и называются: "Медитативная лирика".
В 2005г у меня был опубликован сб.: "Лечение творчеством",
в котором я попыталась с одной стороны описать удивительные вспышки поэтического и музыкального творчества, а с другой - влияние поэзии на здоровье человека (прежде всего духовное). Здесь, на стихире он частично размещен.
Возможно, что в нём найдётся что-то интересное и для Вас.

http://stihi.ru/2009/09/13/5910

С уважением.
Макеева Елена

Стихотерапевт   01.11.2010 10:40     Заявить о нарушении
Рецензия на «Физиология стихосложения» (Владимир Кошкин)

Я в нескольких стихах пытался описать процесс рождения стиха:

Рождение стиха

Мелькнула мысль… Скользнула тенью…
Минута… Некто входит в раж.
Уже дрожа от нетерпенья,
поэт хватает карандаш.
И вот оно – стихотворенье,
как рыбка бьётся на крючке.
Восторг! Экстаз! Освобожденье…
Как при запоре на толчке.
Поэт родил стихотворенье –
генсек как ляпнул: духа пир!
Тебя теперь уж в нетерпенье
читает весь Стихирский мир.

9 мая 2010 г.

Кошмары, что приснятся чёрной ночью,
тебе, поэт, днём память повторит.
Стихи, конечно, состоят из строчек
и букв, которых ровно тридцать три.

Но эти буквы и слова покоя
не принесут. И трепещи, поэт!
Щит из стихов? Надеяться не стоит.
За них ещё держать тебе ответ.

Ведь те слова, как сказано: из крови.
Нахлынут горлом и тебя убьют.
Надёжного поэту нету крова,
претит ему мещанский наш уют.

30 апреля 2010 г.

Поэты - игроки словами.
Попробуй, слово в лузу засади.
Слова мы щупаем зубами,
из слов пытаясь блёстку-мысль родить.
А слово, словно рыба,
в руки не даётся.
В башке-сачке
всё трепыхается и бьётся.
И на свободу просится,
и в стих не влазит.

3 июля 2010 г.

* * *
Вы – сноп огня?
Иль плеск воды?
Или печальные следы
Несостоявшихся свиданий,
Ночного бреда и мечтаний,
Моих несбывшихся надежд.
Речь тронная среди невежд?
Или попытка оправданья?
Иль некий слепок мирозданья?
Или признание в любви?
Так что же вы, стихи мои?

23 ноября 1973 г.

О творчестве
I

Когда в тебе любовь проснётся,
Любовь из сердца не гони.
Любовь шедевром отзовётся,
Наполнит светом твои дни.

Любовь из глины слепит чудо,
Смешает краски на холсте.
Те чудо и картина будут,
Каких найти не мог нигде.

От неудач когда рыдаешь,
Любовь в помощники зови.
Костром, пожаром запылаешь,
Лепя то чудо из любви.

30 октября 2009 г.

II

С холодным сердцем слово не пристало
Поэтам трогать. Тот из вас
Поэт, кто словом бьёт, словно кресалом,
Чтоб искры брызнули из глаз!

Чтобы другое сердце трепетало
Словам поэта в резонанс,
Чтоб ночь и грусть прошли, а солнце встало
В душе у каждого из нас.

22 октября 2009 г.

III

Поговорить нам, что ли, об искусстве.
Садитесь ближе, милые друзья.
И холодно чего-то мне, и грустно.
Вина налейте. С вами выпью я.

В стихи бросались раньше, словно в омут.
Аорты рвали. Шли на эшафот.
В иных баталиях впадали в кому.
А власть поэтам затыкала рот.

Чего ж сейчас поэты поутихли
В дискуссиях о странностях любви.
Кончай, поэты, ваши фигли-мигли,
Что надо сделать, чтоб проснулись вы?

<1966,2009>
Рифмую жизнь свою с любовью,
плачу за рифмы свежей кровью.
Любую устраню обузу,
уже в пути подруга Муза.
Подует ветер вдруг упругий.
и вдохновение принесёт.
Оно опять ко мне придёт
с очередным несчастьем.
С холодной встречей с другом,
изменой ветреной подруги,
с дождливой осени ненастьем.

14 мая 2010 г.

Одна строка!
И музыка в душе
поэта зазвучала.
Одна строка и вот уже
стихотворению начало.
Одна строка!
Вселенной гул
в себе ты ощущаешь.
И ветер творчества подул,
и подхватил, понёс.
И всё пошло в разнос,
и ты вокруг себя
уж ничего не замечаешь.

1 марта 2010 г.

Может быть, Вас что-то из этого набора и заинтересует в Ваших исследованиях. У меня есть сборник на моей странице "Разговоры с МУзой". Там ещё кое-что на эту тему есть. Вот физики - народ фундаментальный! С уважением.

Александр Абрамов 1   15.09.2010 11:24     Заявить о нарушении
Спасибо, Александр. Интересная подборка стихов о том,
что происходит с автором в момент или в преддверии
акта творчества. Пожалуй, наиболее интересно последнее
стихотворение в Вашем списке.
Врядли я снова вернусь к теме "физиологии творчества".
По крайней мере, в том ключе, в котором написаны те
сочинения, которые Вы видели. Все-таки я сохраняюсь и
в своей профессии.
Но всякими вещами, близкими к этой деятельности, я
занимаюсь довольно долго и довольно много.
Это и попытки количественного анализа психологии поэтов
исключительно по результтам их творчества, и количественные игры
с периодическими движениями в социуме, и весьма нередкие у т.н. "интеллектуалов" попытки найти нетеологическое понимание понятия "Бог"...
Если такого рода игры Вам интересны, посмотрите в заставке к
моей страничке информацию о книге, которую в Москве приобрести
легко. (Мои приятели свидетельствуют это).
Я не испытываю неловкости, рекламируя собственную книжку -
она вышла в свет только за счет Издателя - так что мой
меркантильный интерес - отсутствует полностью.
Хорошо, что познакомились.
В.К.

Владимир Кошкин   15.09.2010 15:59   Заявить о нарушении
Рецензия на «Физиология стихосложения» (Владимир Кошкин)

Владимир, Ваша попытка разобраться, "откуда сие чудо", вызывает уважение и интерес... Я только боюсь эффекта сороконожки, которую спросили, каким образом она управляется со своими сорока ножками... :о))) Вы знаете - она задумалась... И остановилась. "Рожденье слова - таинство и тайна", страшно разгадывать ту тайну, которая может лишить меня удивительнейшего наслаждения - творить стихи...
Если Вам будут интересно:
http://stihi.ru/2010/01/20/808
С уважением и теплом, Валентина.

Валентина Яроцкая   13.09.2010 22:47     Заявить о нарушении
здравствуйте, Валентина!
Спасибо за отклик. Мой опус вовсе не претендует на то,
чтобы стать руководством для написания стихов.
Этому, скорее всего, научить нельзя.
Это попытка анализа того, как это происходит,
но не рецептура к применению.

В.К.

Владимир Кошкин   15.09.2010 09:54   Заявить о нарушении
Рецензия на «Физиология стихосложения» (Владимир Кошкин)

"...таинство рождения стиха."

Жаль, что уже не спросить об этом Осипа Мандельштама, Марину Цветаеву,Бориса Пастернака...
Спасибо, Владимир за поставленную задачу распознать это т а и нс т в о!

Рута Марьяш   13.09.2010 22:26     Заявить о нарушении
Не спросить - все, что было до нас.
Но думаю, что механизмы общие.
И когда-нибудь, лет через двадцать - тридцать,
кто-то из поколения, эквивалентного нашему
сегодняшнему, будет сетовать на то,
что не поговорить уже с кем-то, кто сегодня
безвестен...
Рад Вам. В.К.

Владимир Кошкин   15.09.2010 09:59   Заявить о нарушении
Простите за дерзость вмешательства, но мне очень хочется привести цитату из Нобелевской лекции И. Бродского (И. Бродский «Власть стихий», Санкт-Петербург, 2010). Это в русле Ваших размышлений. Здесь же несколько эссе о поэтах, таких глубоких, какие только может написать великий поэт, размышляющий о поэзии.

«Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует строчку. Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен, тем, что получилось, ибо чаще получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее. Существует.. три метода познания: аналитический, интуитивный, и метод, которым пользовались пророки, – посредством откровения. Отличие поэзии …в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все 3 даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы, пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, - и дальше, может быть, чем он сам бы желал. Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихосложение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом».
______________
Зная свое место, я хочу сказать, что множество раз я испытывала это чувство безмерного удивления, когда «часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал», когда «язык ему подсказывает или просто диктует строчку», когда появляется ниоткуда последняя строка, которая ведет тебя «дальше, может быть, чем он сам бы желал», и ты просто тупо часами смотришь на нее. Вот, например:

Ах, утешать меня не надо,
Я выберусь из тупика,
У жизни попрошу пощады –
Она простит. Наверняка.
Опять чего-нибудь подложит:
Свинью, соломку, дробовик…

Ах, если б это было можно -
Жизнь написать, как черновик,
Потом перечеркнуть и строго
Начать, как с чистого листа.

Не прогневить бы только Бога,
Того, глядящего с креста.
__________________

Анна Зубова 3   16.09.2010 07:19   Заявить о нарушении
Анна! Замечательный отрывок из Бродского.
Конечно, я его не знал. Если бы знал -
непременно привел бы в статье.

Получил удовольствие и от Вашего стихотворения,
и от Вашего творческого автопортрета.
Согласуется с той картинкой, которая нарисована
в коллективном портрете, не правда ли?
Спасибо.
В.К.

Владимир Кошкин   18.09.2010 08:54   Заявить о нарушении
Чтобы Вам не искать, я скачала Вам его Нобелевскую лекцию.
"Ваши замечания" не вмещают всю, поэтому сделаю в 3 приема, там 3 части. Думаю, Вам будет интересно, это в русле Ваших изысканий.
__________________________________
Нобелевская лекция

Иосиф БРОДСКИЙ
I

Для человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего, для человека, зашедшего в предпочтении этом довольно далеко – и в частности от Родины, ибо лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником или властителем дум в деспотии, – оказаться внезапно на этой трибуне – большая неловкость и испытание.

Ощущение это усугубляется не столько мыслью о тех, кто стоял здесь до меня, сколько памятью о тех, кого эта честь миновала, кто не смог обратиться, что называется «урби эт орби» с этой трибуны и чье общее молчание ищет и не находит в вас выхода.

Единственное, что может примирить вас с подобным положением, это то простое соображение, что – по причинам прежде всего стилистическим – писатель не может говорить за писателя, особенно поэт за поэта; что, окажись на этой трибуне Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Роберт Фрост, Анна Ахматова, Уинстон Оден, они невольно бы говорили за самих себя, и, возможно испытывали бы некоторую неловкость.

Эти тени смущают меня постоянно, смущают они меня и сегодня. Во всяком случае они не поощряют меня к красноречию. В лучшие свои минуты я кажусь себе как бы их суммой – но всегда меньшей, чем любая из них в отдельности. Ибо быть лучше них на бумаге невозможно; невозможно быть лучше них и в жизни, и это именно их жизни, сколь бы трагичны и горьки они не были, заставляют меня часто – видимо, чаще, чем следовало бы – сожалеть о движении времени. Если тот свет существует – а отказать им в возможности вечной жизни я не более в состоянии, чем забыть об их существовании в этой – если тот свет существует, то они, надеюсь, простят мне и качество того, что я собираюсь изложить: в конце концов не поведением на трибуне достоинство нашей профессии мерится.

Я назвал лишь пятерых – тех, чье творчество и чьи судьбы мне дороги, хотя бы по тому, что, не будь их, я бы как человек и как писатель стоил бы немногого: во всяком случае я не стоял бы сегодня здесь. Их, этих теней – лучше: источников света – ламп? звезд? – было, конечно же больше, чем пятеро, и любая из них способна обречь на немоту. Число их велико в жизни каждого сознательного литератора; в моем случае оно удваивается благодаря тем двум культурам, к которым я волею судеб принадлежу.

Мне облегчает дело также и мысль о современниках и собратьях по перу в обеих этих культурах, о поэтах и прозаиках, чьи дарования я ценю выше собственного, и которые, окажись они на этой трибуне, уже давно бы перешли к делу, ибо у них есть больше что сказать миру, нежели у меня.

По этому я позволю себе ряд замечаний – возможно, нестройных, сбивчивых и могущих озадачить вас своею бессвязностью. Однако количество времени, отпущенное мне на то, чтобы собраться с мыслями и сама моя профессия защитят меня, надеюсь, хотя бы отчасти от упреков в хаотичности. Человек моей профессии редко претендует на систематичность мышления; в худшем случае он претендует на систему. Но это у него, как правило, заемное: от среды, от общественного устройства, от занятий философией в нежном возрасте. Ничто не убеждает художника в случайности средств, которыми он пользуется для достижения той или иной – пусть даже и постоянной – цели, нежели самый творческий процесс, процесс сочинительства. Стихи, по слову Ахматовой, действительно растут из сора; корни прозы – не более благородны.

Анна Зубова 3   18.09.2010 18:05   Заявить о нарушении
II

Если искусство чему-то и учит (и художника – в первую голову), то именно частности человеческого существования. Будучи наиболее древней – и наиболее буквальной – формой частного предпринимательства, оно вольно или невольно поощряет в человеке именно его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности – превращая его из общественного животного в личность. Многое можно разделить: хлеб, ложе, убеждения, возлюбленную – но не стихотворение, скажем, Райнера Марии Рильке. Произведения искусства, литературы в особенности и стихотворение в частности обращаются к человеку тет-а-тет, вступая с ним в прямые, без посредников, отношения. За это-то и недолюбливают искусство вообще, литературу в особенности и поэзию в частности ревнители всеобщего блага, повелители масс, глашатаи исторической необходимости. Ибо там, где прошло искусство где прочитано стихотворение, они обнаруживают на месте ожидаемого согласия и единодушия – равнодушие и разноголосие, на месте решимости к действию – невнимание и брезгливость. Иными словами, в нолики, которыми ревнители общего блага и повелители масс норовят оперировать, искусство вписывает «точку-точку-запятую с минусом», превращая каждый нолик в пусть не всегда привлекательную, но человеческую рожицу.

Великий Баратынский, говоря о своей Музе, охарактеризовал ее как обладающую «лица необщим выраженьем». В приобретении этого необщего выражения и состоит, видимо, смысл индивидуального существования, ибо к необщности этой мы подготовлены уже как бы генетически. Независимо от того, является человек писателем или читателем, задача его состоит в том, чтобы прожить свою собственную, а не навязанную или предписанную извне, даже самым благородным образом выглядящую жизнь, ибо она у каждого из нас только одна, и мы хорошо знаем, чем все это кончается. Было бы досадно израсходовать этот единственный шанс на повторение чужой внешности, чужого опыта, на тавтологию – тем более, что глашатаи исторической необходимости, по чьему наущению человек на тавтологию эту готов согласиться, в гроб с ним вместе не лягут и спасибо не скажут.

Язык и, думается, литература – вещи более древние, неизбежные, долговечные, чем любая форма общественной организации. Негодование, ирония или безразличие, выражаемое литературой по отношению к государству, есть, по существу реакция постоянного, лучше сказать – бесконечного, по отношению к временному, ограниченному. По крайней мере до тех пор, пока государство позволяет себе вмешиваться в дела литературы, литература имеет право вмешиваться в дела государства. Политическая система, форма общественного устройства, как всякая система вообще, есть, по определению, форма прошедшего времени, пытающаяся навязать себя настоящему (а зачастую и будущему) и человек, чья профессия язык, последний, кто может позабыть об этом. Подлинной опасностью для писателя является не только возможность (часто реальность) преследований со стороны государства, сколько возможность оказаться загипнотизированным его, государства, монструозными или претерпевшими изменения к лучшему – но всегда временными – очертаниями.

Философия государства, его этика, не говоря уже о его эстетике – всегда «вчера»; язык, литература – всегда «сегодня» и часто – особенно в случае ортодоксальности той или иной системы даже и «завтра». Одна из заслуг литературы и состоит в том, что она помогает человеку уточнить время его существования, отличить себя в толпе как предшественников так и себе подобных, избежать тавтологии, то есть участи известной под почетным названием «жертвы истории». Искусство вообще и литература в частности тем и замечательно, тем и отличаются от жизни, что всегда бежит повторения. В обыденной жизни вы можете рассказать один и тот же анекдот трижды и трижды, вызвав смех оказаться душою общества. В искусстве подобная форма поведения именуется «клише». Искусство есть орудие безоткатное и развитие его определяется не индивидуальностью художника, но динамикой и логикой самого материала, предыдущей историей средств, требующих найти (или подсказывающих) всякий раз качественно новое эстетическое решение. Обладающее собственной генеалогией, динамикой, логикой и будущим, искусство не синонимично, но, в лучшем случае, параллельно истории, и способом его существования является создание всякий раз новой эстетической реальности. Вот почему оно часто оказывается «впереди прогресса», впереди истории, основным инструментом которой является – не уточнить ли нам Маркса – именно клише.

На сегодняшний день чрезвычайно распространено утверждение, будто писатель, поэт в особенности, должен пользоваться в своих произведениях языком улицы, языком толпы. При всей своей кажущейся демократичности и осязаемых практических выгодах для писателя, утверждение это вздорно и представляет собой попытку подчинить искусство, в данном случае литературу, истории. Только если мы решили, что «сапиенсу» пора остановиться в своем развитии, литературе следует говорить на языке народа. В противном случае народу следует говорить на языке литературы. Всякая новая эстетическая реальность уточняет для человека реальность этическую. Ибо эстетика – мать этики; понятие «хорошо» и «плохо» – понятия прежде всего эстетические, предваряющие понятия «добра» и «зла». В этике не «все позволено» потому, что в эстетике не «все позволено», потому что количество цветов в спектре ограничено. Несмышленый младенец, с плачем отвергающий незнакомого или наоборот, тянущийся к нему, отвергает его или тянется к нему, инстинктивно совершает выбор эстетический, а не нравственный.

Эстетический выбор – индивидуален, и эстетическое переживание – всегда переживание частное. Всякая новая эстетическая реальность делает человека, ее переживающего лицом еще более частным, и частность эта, обретающая порою форму литературного (или какого-либо другого) вкуса, уже сама по себе может оказаться если не гарантией, то хотя бы формой защиты от порабощения. Ибо человек со вкусом, в частности литературным, менее восприимчив к повторам и заклинаниям, свойственным любой форме политической демагогии. Дело не столько в том, что добродетель не является гарантией шедевра, сколько в том, что зло, особенно политическое, всегда плохой стилист. Чем богаче эстетический опыт индивидуума, чем тверже его вкус, тем четче его царственный выбор, тем он свободнее – хотя, возможно, и не счастливее.

Именно в этом прикладном, а не платоническом смысле следует понимать замечание Достоевского, что «красота спасет мир» или высказывание Мэтью Арнольда, что «нас спасет поэзия». Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека спасти можно. Эстетическое чутье в человеке развивается весьма стремительно, ибо даже полностью не отдавая себе отчет в том, чем он является и что ему на самом деле необходимо, человек, как правило, инстинктивно знает, что ему не нравится и что его не устраивает. В антропологическом смысле, повторяю, человек является существом эстетическим прежде, чем этическим. Искусство поэтому, в частности литература – не побочный продукт видового развития, а наоборот. Если тем, что отличает нас от прочих представителей животного царства, является речь, то литература, и в частности, поэзия, будучи высшей формой словесности, представляет собою, грубо говоря, нашу видовую цель.

Я далек от идеи поголовного обучения стихосложению и композиции, тем не менее, подразделение людей на интеллигенцию и всех остальных представляется мне неприемлемым. В нравственном отношении подразделение это подобно подразделению общества на богатых и нищих; но, если для существования социального неравенства еще мыслимы какие-то чисто физические, материальные обоснования, для неравенства интеллектуального они немыслимы. В чем, в чем, а в этом смысле равенство нам гарантировано от природы. Речь идет не об образовании, а об образовании речи, малейшая приближенность которой чревата вторжением в жизнь человека ложного выбора. Существование литературы подразумевает существование на уровне литературы – и не только нравственно, но и лексически. Если музыкальное произведение еще оставляет человеку возможность выбора между пассивной ролью слушателя и активной исполнителя, произведение литературы – искусства, по выражению Монтале, безнадежно семантического – обрекает его на роль только исполнителя.

В этой роли человеку выступать, мне кажется, следовало бы чаще, чем в какой-либо иной. Более того, мне кажется, что роль эта в результате популяционного взрыва и связанной с ним все возрастающей атомизацией общества, т.е. со все возрастающей изоляцией индивидуума, становится все более неизбежной. Я не думаю, что знаю о жизни больше, чем любой человек моего возраста, но, мне кажется, что в качестве собеседника книга более надежна, чем приятель или возлюбленная. Роман или стихотворение – не монолог, но разговор писателя с читателем – разговор, повторяю, крайне частный, исключающий всех остальных, если угодно – обоюдно мизантропический. И в момент этого разговора писатель равен читателю, как, впрочем, и наоборот, независимо от того, великий он писатель или нет. Равенство это – равенство сознания, и оно остается с человеком на всю жизнь в виде памяти, смутной или отчетливой, и рано или поздно, кстати или некстати, определяет поведение индивидуума. Именно это я имею в виду, говоря о роли исполнителя, тем более естественной, что роман или стихотворение есть продукт взаимного одиночества писателя и читателя.

Анна Зубова 3   18.09.2010 18:08   Заявить о нарушении
В истории нашего вида, в истории «сапиенса», книга – феномен антропологический, аналогичный по сути изобретению колеса. Возникшая для того, чтоб дать нам представление не столько о наших истоках, сколько о том, на что «сапиенс» этот способен, книга является средством перемещения в пространстве опыта со скоростью переворачиваемой страницы. Перемещение это, в свою очередь, как всякое перемещение, оборачивается бегством от общего знаменателя, от попытки навязать знаменателя этого черту, не поднимавшуюся ранее выше пояса, нашему сердцу, нашему сознанию, нашему воображению. Бегство это – бегство в сторону необщего выражения лица, в сторону числителя, в сторону личности, в сторону частности. По чьему бы образу и подобию мы не были созданы, нас уже пять миллиардов, и другого будущего, кроме очерченного искусством, у человека нет. В противоположном случае нас ожидает прошлое – прежде всего политическое, со всеми его массовыми полицейскими прелестями.

Во всяком случае положение, при котором искусство вообще и литература в частности является достоянием (прерогативой) меньшинства, представляется мне нездоровым и угрожающим. Я не призываю к замене государства библиотекой – хотя мысль эта неоднократно меня посещала, – но я не сомневаюсь, что, выбирай мы наших властителей на основании их читательского опыта, а не основании их политических программ, на земле было бы меньше горя. Мне думается, что потенциального властителя наших судеб следовало бы спрашивать прежде всего не о том, как он представляет себе курс иностранной политики, а о том, как он относится к Стендалю, Диккенсу, Достоевскому. Хотя бы уже по одному тому, что насущным хлебом литературы является именно человеческое разнообразие и безобразие, она, литература, оказывается надежным противоядием от каких бы то ни было – известных и будущих – попыток тотального, массового подхода к решению проблем человеческого существования. Как система нравственного, по крайней мере, страхования, она куда более эффективна, нежели та или иная система верований или философская доктрина.

Потому что не может быть законов, защищающих нас от самих себя, ни один уголовный кодекс не предусматривает наказаний за преступления против литературы. И среди преступлений этих наиболее тяжким является не цензурные ограничения и т.п., не предание книг костру. Существует преступление более тяжкое – пренебрежение книгами, их не – чтение. За преступление это человек расплачивается всей своей жизнью: если же преступление это совершает нация, она платит за это своей историей. Живя в той стране, в которой я живу, я первый готов был бы поверить, что существует некая пропорция между материальным благополучием человека и его литературным невежеством; удерживает от этого меня, однако, история страны, в которой я родился и вырос. Ибо сведенная к причинно – следственному минимуму, к грубой формуле, русская трагедия – это именно трагедия общества, литература в котором оказалась прерогативой меньшинства: знаменитой русской интеллигенции.

Мне не хочется распространяться на эту тему, не хочется омрачать этот вечер мыслями о десятках миллионов человеческих жизней, загубленных миллионами же – ибо то, что происходило в России в первой половине XX века, происходило до внедрения автоматического стрелкового оружия – во имя торжества политической доктрины, несостоятельность которой уже в том и состоит, что она требует человеческих жертв для своего осуществления. Скажу только, что – не по опыту, увы, а только теоретически – я полагаю, что для человека, начитавшегося Диккенса, выстрелить в себе подобного во имя какой бы то ни было идеи затруднительнее, чем для человека, Диккенса не читавшего. И я говорю именно о чтении Диккенса, Стендаля, Достоевского, Флобера, Бальзака, Мелвилла и т.д., т.е. литературы, а не о грамотности, не об образовании. Грамотный-то, образованный-то человек вполне может, тот или иной политический трактат прочтя, убить себе подобного и даже испытать при этом восторг убеждения. Ленин был грамотен, Сталин был грамотен, Гитлер тоже; Мао Цзедун, так тот даже стихи писал. Список их жертв, тем не менее, далеко превышает список ими прочитанного.

Однако, перед тем как перейти к поэзии, я хотел бы добавить, что русский опыт было бы разумно рассматривать как предостережение хотя бы по тому, что социальная структура Запада в общем до сих пор аналогична тому, что существовало в России до 1917 года. (Именно этим, между прочим, объясняется популярность русского психологического романа XIX века на Западе и сравнительный неуспех современной русской прозы. Общественные отношения, сложившиеся в России в XX веке, представляются, видимо, читателю не менее диковинными, чем имена персонажей, мешая ему отождествить себя с ними.) Одних только политических партий, например, накануне октябрьского переворота 1917 года в России существовало уж никак не меньше, чем существует сегодня в США или Великобритании. Иными словами, Человек бесстрастный мог бы заметить, что в определенном смысле XIX век на Западе еще продолжается. В России он кончился; и если я говорю, что он кончился трагедией, то это прежде всего из-за количества человеческих жертв, которые повлекла за собой наступившая социальная и хронологическая перемена. В Настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор.

Анна Зубова 3   18.09.2010 18:10   Заявить о нарушении
III

Хотя для человека, чей родной язык – русский, разговоры о политическом зле столь же естественны, как пищеварение, я хотел бы теперь переменить тему. Недостаток разговоров об очевидном в том, что они развращают сознание своей легкостью, своим легко обретаемым ощущением правоты. В этом их соблазн, сходный по своей природе с соблазном социального реформатора, зло это порождающего. Осознание этого соблазна и отталкивание от него в определенной степени ответственны за судьбы многих моих современников, не говоря уже о собратьях по перу, ответственны за литературу, из-под их перьев возникшую. Она, эта литература, не была бегством от истории, ни заглушением памяти, как это может показаться со стороны. «Как можно сочинять музыку после Аушвица?» – вопрошает Адорно, и человек, знакомый с русской историей, может повторить тот же вопрос, заменив в нем название лагеря, – повторить его, пожалуй, с большим даже правом, ибо количество людей, сгинувших в сталинских лагерях, далеко превосходит количество сгинувших в немецких. «А как после Аушвица можно есть ланч?» – заметил на это как-то американский поэт Марк Стрэнд. Поколение, к которому я принадлежу, во всяком случае оказалось способным сочинить эту музыку.

Это поколение – поколение, родившееся именно тогда, когда крематории Аушвица работали на полную мощность, когда Сталин пребывал в зените богоподобной, абсолютной, самой природой, казалось, санкционированной власти, явилось в мир, судя по всему, чтобы продолжить то, что теоретически должно было прерваться в этих крематориях и в безымянных общих могилах сталинского архипелага. Тот факт, что не все прервалось, по крайней мере в России, – есть в немалой мере заслуга моего поколения, и я горд своей к нему принадлежностью не в меньшей мере, чем тем, что я стою здесь сегодня. И тот факт, что я стою здесь сегодня, есть признание заслуг этого поколения перед культурой; вспоминая Мандельштама, я бы добавил перед мировой культурой. Оглядываясь назад, я могу сказать, что мы начинали на пустом – точнее на пугающем своей опустошенностью месте. И что скорее интуитивно, чем сознательно, мы стремились именно к воссозданию эффекта непрерывности культуры, к восстановлению ее форм и тропов, к наполнению ее не многих уцелевших и часто совершенно скомпрометированных форм нашим собственным новым, или казавшимся нам таковым, современным содержанием. Существовал, вероятно, другой путь – путь дальнейшей деформации, поэтики осколков и развалин, минимализма, пресекшегося дыхания. Если мы от него отказались, то вовсе не потому, что он казался нам путем самодраматизации, или потому, что мы были чрезвычайно одушевлены идеей сохранения наследственного благородства известных нам форм культуры, равнозначных в нашем сознании формам человеческого достоинства. Мы отказались от него, потому что выбор на самом деле был не наш, а выбор культуры – и выбор этот был опять-таки эстетический, а не нравственный. Конечно же, человеку естественнее рассуждать о себе не как об орудии культуры, но, наоборот, как об ее творце и хранителе. Но если я сегодня утверждаю противоположное, то это не потому, что есть определенное очарование в перефразировании на исходе XX столетия Плотина, лорда Шефтсбери, Шеллинга или Новалиса, но потому, что кто-кто, а поэт всегда знает, что то, что в просторечии именуется голосом Музы, есть на самом деле диктат языка; что не язык является его инструментом, а он – средством языка к продолжению своего существования. Язык же – даже если представить его как некое одушевленное существо (что было бы только справедливым) – к этическому выбору не способен.

Человек принимается за сочинение стихотворения по разным соображениям: чтоб завоевать сердце возлюбленной, чтоб выразить свое отношение к окружающей его реальности, будь то пейзаж или государство, чтоб запечатлеть душевное состояние, в котором он в данный момент находится, чтоб оставить – как он думает в эту минуту – след на земле. Он прибегает к этой форме – к стихотворению – по соображениям, скорее всего, бессознательно-меметическим: черный вертикальный сгусток слов посреди белого листа бумаги, видимо, напоминает человеку о его собственном положении в мире, о пропорции пространства к его телу. Но независимо от соображений, по которым он берется за перо, и независимо от эффекта, производимого тем, что выходит из под его пера, на его аудиторию, сколь бы велика или мала она ни была, немедленное последствие этого предприятия – ощущение вступления в прямой контакт с языком, точнее ощущение немедленного впадения в зависимость от оного, от всего, что на нем уже высказано, написано, осуществлено.

Зависимость эта – абсолютная, деспотическая, но она же и раскрепощает. Ибо, будучи всегда старше, чем писатель, язык обладает еще колоссальной центробежной энергией, сообщаемой ему его временным потенциалом – то есть всем лежащим впереди временем. И потенциал этот определяется не столько количественным составом нации, на нем говорящей, хотя и этим тоже, сколько качеством стихотворения, на нем сочиняемого. Достаточно вспомнить авторов греческой или римской античности, достаточно вспомнить Данте. Создаваемое сегодня по-русски или по-английски, например, гарантирует существование этих языков в течение следующего тысячелетия. Поэт, повторяю, есть средство существования языка. Или, как сказал великий Оден, он – тот, кем язык жив. Не станет меня, эти строки пишущего, не станет вас, их читающих, но язык, на котором они написаны и на котором вы их читаете, останется не только потому, что язык долговечнее человека, но и потому, что он лучше приспособлен к мутации.

Пишущий стихотворение, однако, пишет его не потому. что он рассчитывает на посмертную славу, хотя он часто и надеется, что стихотворение его переживет, пусть не надолго. Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку. Начиная стихотворения, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее. Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки – посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, – и дальше, может быть, чем он сам бы желал. Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихотворение – колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом.

Анна Зубова 3   18.09.2010 18:10   Заявить о нарушении
И да здравствует изобретатель компа!

Анна Зубова 3   18.09.2010 18:11   Заявить о нарушении
Рецензия на «Физиология стихосложения» (Владимир Кошкин)

Очень интересная статья.
На самом деле к каждому приходит вдохновение по разному.
Иногда подолгу вообще ничего не приходит,а потом как
прорвётся поток строк,и вскакиваешь ночью,записываешь,чтоб
не упустить ниточку мысли и действительно,иногда не знаешь даже,
что получится,какая тема,идея,всё получается само собой,
как по наитию,и не нужно никогда себя насиловать,
пытаясь сочинить что-то на заданную тему,получится неискренне
и неубедительно.
Только вот непонятно:
вопрос не устаю терзать годами –
Как творчество овладевает нами,
реальность перекраивая снами,
спасая, истязая и губя?

Вдруг настигает вереницей слов,
да так, что зафиксируешь едва ли.
В потоке чувств теряются детали
и, как земля весной из-под проталин,
распахивая душу до основ,

внимаешь, ощущая страсть и дрожь,
вернее, страсть, дошедшую до дрожи.
Как близнецы страсть с творчеством похожи.
И падают слова в строку, как в ложе,
переводя поток эмоций в ложь...

Со всем я здесь согласна,но почему В ЛОЖЬ?
Какой здесь заложен смысл?
Получается,что словами эмоций не передать,
как ни старайся?
Немного познакомилась с ВАМИ,чем несказанно
осталась довольна.Люблю что-то или кого-то
открывать.С уважением,Надежда.

Надежда Ломаева   07.09.2010 20:52     Заявить о нарушении
Стихи, которые Вы процитировали, принадлежат не мне,
а великолепному поэту Илье Цейтлину. И это стихотворение -
тоже замечательное. Почему ЛОЖЬ? да, словами передать
тонкие эмоции немыслимо. Это перекликается с Тютчевым,
если помните.

Спасибо. В.К.

Владимир Кошкин   08.09.2010 15:37   Заявить о нарушении