Афганская война. Правда от солдата ВДВ

«…Нужно быть не просто глупым, нужно быть наглым, чтобы отрицать то, что было…»
В. В. Путин
   
Данное произведение является художественным и литературным, и автор и сайт на котором оно опубликовано, не несут ответственности за содержание текста и содержание представленных в нём других авторских материалов и ссылок, не несут ответственности и не предоставляют никаких гарантий в связи с публикацией фактов, данных, результатов и другой информации.  Любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

«…Когда погонят  наших солдат на очередную войну за счастье  богатства и власть чужого нам государства и народа  и  с очередной войны будут возвращаться калеки и инвалиды .возможно и ваши родственники .вы наверняка поймете смысл этого  послания .А сейчас у наших молодых парней будущих солдат есть возможность прочитать и возможно понять что их ждет в  случае нового вооруженного конфликта за пределами нашей Родины…»

Артур Яковенко, пулемётчик пятой роты, 350 полка ВДВ, 103 дивизии ВДВ (годы службы в Афганистане 1982-1984)   

   
«НИКТО КРОМЕ НАС»

Правда Афгана глазами солдата ВДВ
Постоянно дописывается и обновляется.
Описываемые события, замечания, ремарки и рассуждения относятся, в основном, к событиям 1982 – 1984 годов.
Дополнения и обновления вставляются кусками по всему тексту, а не только в самый конец

Об этом произведении очень хорошо сказал Ветеран Афганской войны Андрей Лихошерсный: «…Тут та правда, что живет в каждом из нас, и о которой мы боимся признаться даже самому себе…». Эти слова пусть и будут эпиграфом к данному произведению.

РАСШИФРОВКА всех ИМЁН В ЭТОЙ КНИГЕ: пишите мне на почту slavinigor@rambler.ru, вышлю полный список.


«НИКТО КРОМЕ НАС»

«…Тут та правда, что живет в каждом из нас, и о которой мы боимся признаться даже самому себе…»
                                                                      Андрей Лихошерсный

Много дерьма в нашем Государстве. Много хорошего. Каждый гражданин России должен стараться работать на укрепление России с полной отдачей, без оглядки на свои блага, без страха за свою жизнь, и без оглядки на свою мошну и привилегии.
Каждый из нас сам прекрасно знает и осознаёт, во имя чего он делает то или иное дело. Можно сколько угодно драпировать гангрену на теле бриллиантами и дорогими тканями, можно сколь угодно делать вид, что всё в порядке и молчать, но гангрена всё равно пожрёт и приведёт это тело к гибели.
Любая гангрена, любая язва, любой гнилой прыщ на теле России проявившиеся в мирной жизни или на поле брани, в прошлом или в будущем, должны быть вскрыты, промыты, и вылечены. Весь гной и вся тухлятина, должны быть безжалостно уничтожены и выжжены.  И все мы должны быть тщательно ознакомлены с причинами этой гнили, должны помнить о ней, блокировать и профилактировать её, чтобы не подпускать эту гниль в дальнейшем к Стране и нашей жизни. И все мы должны ясно знать и представлять, как она возникает и как с ней бороться. И все мы должны знать, что если такая гниль появляется рядом, то не надо дать ей разрастаться, а надо бить в колокола, тыкать в неё пальцем, изобличать её, и всем миром бороться с ней и уничтожать её. Лучше навсегда потерять неизлечимо больную часть жизни общества, чем ждать, когда метастазы этой больной жизни проникнут во всё тело России и умертвят её.
А если мы будем стыдливо молчать, то гниль просто пожрёт и нас и Россию, и превратит в труп, пронизанный паразитирующими червями и разодранный на части шакалами падальщиками. Черви превратятся в мух и улетят в соседние страны, шакалы разбегутся, а России уже не будет
И пока стыдливо молчащие, или кричащие против того, кто изобличает эту гниль, этого не поймут, то они до тех пор будут врагами России, либо явными, либо латентными. А такие враги либо сами сродни гнили, либо даже хуже её.
                                                                     Автор книги

ГЛАВА ПЕРВАЯ: «ДЕСАНТУРА»

«Никто кроме Нас». Это девиз ВДВ.

Никто кроме нас не мог и не может выполнить многие военные задачи.

Никто кроме нас не сможет рассказать всю правду.
Настоящую правду о нашей жизни и службе, о наших боях, победах, ошибках и о наших преступлениях на Афганской войне.
Реальную правду, а не патриотические сказки и хвастливые байки подвыпивших или «слишком» забывчивых «героев»: маршалов, генералов, солдат и офицеров.
 
Мне несказанно повезло послужить в Афганистане, в Пятой роте второго батальона 350 полка ВДВ 103 Воздушно – Десантной Дивизии.
Героическая рота, героический батальон, легендарный полк, не менее легендарной и героической дивизии.

И это не просто слова. 103 - тья дивизия ВДВ контролировала столицу Афганистана Кабул, Кабульский аэродром (главный аэродром Афганистана) и все подступы к аэродрому и Кабулу.
350 - ый полк ВДВ входил в состав этой дивизии и был её самым боевым полком. Штаб 103 дивизии и штаб 350 полка отделяли всего несколько сот метров. 103 дивизия, по сути, являлась сердцем контингента Советских войск в Афганистане. 350 - ый полк ВДВ был в свою очередь сердцем 103 дивизии и, к тому же практически не вылазил из боёв.

Я хлебнул очень высокой чести, которую, по моим меркам, до сих пор ещё не оправдал и далеко не полностью заслужил.

Быть хотя бы один день в бою курком 350 полка ВДВ на Афганской войне – пусть даже не самым выдающимся и героическим, но именно курком – это почётно для любого настоящего мужчины. Выше этого звания для меня уже никогда ничего не будет, как не будет награды, выше, чем выкрашенная зелёной краской железная эмблема Воздушно – десантных войск с петлицы моего линялого военного ХэБчика.

Вместе с этой честью и почётом я хлебнул через край и боль издевательств, и несправедливость обид, и горечь равнодушия, и никогда неутихаемое горе утраты своих друзей по роте, которые были во многом неоспоримо выше и чище меня.

Справедливости ради, стоит особо отметить, что наибольшими Героями Афганской войны нужно и можно считать именно тех, кто абсолютно всю службу в Афгане проходил именно в Курках и с курками, в боевых ротах, и все полтора, а то и два с лишним года лазил по горам и нёс все тяготы и лишения службы между боевыми в горах, именно в этих курковых, сапёрных, миномётных, АГСных, связистных и других, ходящих в горы (именно в горы, а не просто на боевые выходы) ротах.

Я, к сожалению, такой тяжёлой полуторагодовой солдатской службой похвастаться не имею права. Я тоже конечно много воевал и неоднократно ходил на боевые в горы и был курком, но в середине моей службы были также более лёгкие месяцы службы, чем у обычного фронтового солдата курка. Поэтому, я навсегда чувствую перед ними свою вину, за то, что они вынесли на своих плечах гораздо больше, чем я.
Пока я был в расположении полка, они воевали, закрывая мою спокойную жизнь своими телами и жизнями.
Внутри полков и частей всегда было неоспоримо безопасней. Поэтому я считаю несправедливым, когда не ходившие воевать в горы, а просидевшие в частях и в полках, в безопасности солдаты, прапорщики, офицеры и генералы, которые в лучшем случае только доезжали до подножия гор и потом ждали на броне эти боевые роты, бьют себя в грудь и говорят, что они тоже боевые фронтовики.
Курки – это и есть настоящие воины.

Простите меня, пацаны, за то, что я не был таким стойким как Вы.

Прощение я прошу не у офицеров, прощение я прошу у тех очень немногих солдат курков 350 полка, которые от начала и до самого конца, героической и нелёгкой службы, более честно, чем я, тянули свою солдатскую лямку и в полку и в горах, выполняя свои труды и обязанности сами, не перекладывая их на плечи солдат младшего призыва, и которые не превратились в подонков, издевающихся над своими сослуживцами, и избивающие своих сослуживцев, которые не запачкали свои руки и сердца в предательствах, отклонениях от боевых, в трусости, в воровстве и в неуставщине.
Таких солдат было очень немного, но они были и только перед ними я и хочу попросить прощение. Например, таким был пулемётчик моей пятой роты Артур Яковенко.

Простите меня, Пацаны.

Мы, молодыми солдатами, после учебок, приходили в Афганистан и все вокруг, от сержанта, до генерала, от командира отделения, до командира дивизии, внушали нам, что остальные солдаты, годки и дембеля, прослужившие в Афганистане, пусть даже на полгода, больше чем мы – однозначно правильные и непогрешимые герои.
Мы, «не нюхавшие пороха», так и смотрели, свои первые полгода войны на них, как на героев. Мы воспринимали их, как героев, которые несут истину, и которых, надо однозначно слушаться во всём, и которые всегда и везде правы.
Это и сбивало с толку. Нас эти «герои» оскорбляли, били, унижали, над нами они измывались и издевались, а мы считали, что мы сами и виноваты. Они же – герои, а мы салабоны глупые, ещё не хлебнувшие гор и боёв недоумки, мешающие им, «настоящим героям», правильно Родину защищать.
При этом ещё и абсолютная невозможность, куда - либо от всего этого бардака и скотства Афганской войны, деться, как в Союзе. Это там, можно и убежать из части, и сквозануть, и сачкануть, и в самоволку, и письмо маме с папой накатать, чтобы приехали, плюшками покормили и пожалели, и забрали из части денька на три - четыре.
И это в Союзе молодым солдатам сразу понятно, что все эти издевательства от дурости тех, кто издевается, а не от нужности этих издевательств. В Афганистане, в отличие от Союза, понять сучьность (именно сучность, от слова «сука») таких «героев» война нам шанса не давала.

В Афганистане ты был всегда и везде именно и только с подразделением. Ни к кому никто не приезжал и никто никуда отлучиться не мог.

Любая отлучка без разрешения, любое самовольное исчезновение от палаток или модулей подразделения дальше, чем на 10 метров, командирами рассматривалась через призму военного и фронтового времени, как дезертирство, с соответствующими страшными последствиями.

В Афганистане нас сбивала с толку война и сказки старослужащих солдат, прапорщиков и офицеров об их героических подвигах в предыдущих боях. Мы - то эти подвиги, якобы совершённые до нас, проверить и подвергнуть сомнению не могли. А офицеры и дембеля упирали на эти подвиги.
Офицеры так и говорили: пусть старослужащие молодых солдат учат, как могут, они, эти старослужащие, через такое прошли боевое горнило, что нам, молодым солдатам, и не снилось.
Ну а остальное уже наше салажное воображение дорисовывало и приукрашивало. Офицерам так очень было удобно.
Старослужащие годки и дембеля учили нас именно по своему. Без особой оглядки на устав, закон, человеческое достоинство и справедливость. Учили так, что молодые солдаты от их неуставного обучения вешались, стрелялись, становились инвалидами, сбегали к духам в плен или убивали своих старослужащих садистов и упырей «учителей».

После года службы (полгода учебки в Союзе, полгода Афгана) жить в армии, на Афганской войне, становилось не в пример легче. Мы становились годками и уже сами начинали гонять молодых.
Немногие так и не смогли подняться с колен и унижений молодой службы, после года службы.
И обычно не могли по двум причинам:
1) Либо это было реальное чадо, трус, слабак, стукач, вор и так далее…
2) Либо тебя очень круто ненавидели ротные офицеры, которые делали всё, чтобы ты не стал припухшим дедушкой ВДВ.

К войне и к жизни в «суровом» фронтовом коллективе, я был, к моему удивлению, и как оказалось, абсолютно неприспособлен. Это меня очень сильно добивало, в прямом смысле этого слова.
Вернее сказать я был готов к голоду, холоду, многочисленным тяготам службы, недосыпаниям, огромной физической нагрузке. Я даже был готов к самопожертвованию и собственной смерти во имя своей Родины и ради спасения своих товарищей. Но я, как и многие молодые солдаты, прибывшие в Афганистан,  абсолютно не был готов к издевательствам, к подлости, к предательству, к мерзости и подонству со стороны своих сослуживцев и командиров всех мастей.
При этом я был далеко не из «ботанов», успел до армии окончить речное училище, в котором тоже было некое подобие жёсткого дембелизма, между старшими и младшими курсантами. Успел поработать в Союзе, на сухогрузах целую навигацию, и даже несколько последних месяцев навигации, был боцманом на судне с коллективом в двадцать человек взрослых мужиков от 18 лет и гораздо старше.
Но, если в училище я считался человеком, и был хоть как то защищён Советским законом, а на гражданском флоте меня уже уважали как грамотного специалиста и помогали достойно вливаться в суровый флотский коллектив, то в Афганистане, в собственной «родной» роте я сразу же стал бесправный «аллё, воин», лишённый любой защиты, любой возможности справедливости и любого правосудия.
Моим «судьёй, прокурором и повелителем» на всё время войны в Афганистане стали «неуставные взаимоотношения», «дембелизм» и безразличное ко мне командиров всех мастей.
К такой «вонючей житейской блевотине» я готов не был.
Вокруг меня, в Афгане, всегда было два подразделения. Два абсолютно разных мира, в котором одно плотно уживалось с другим. Один мир – это был мир крепких парней Героев, которыми командовали храбрые и умные офицеры. Второй мир – это был мир обычных людей, в замкнутом убогом и тяжелейшем пространстве тяжкого труда, быта и ежедневной рулеточной смерти, в котором все ужасные и гротескные позы мирной жизни гипертрофировано искажались и вырастали в десятки и сотни раз.
Эти миры переплетались в каждом из нас и во всех сразу и выпадали из его объятий только удивительные исключения из общих правил. Таким исключением был мой сослуживец по роте, пулемётчик Артур Яковенко (о нём я расскажу ниже и очень много).
Если кто - то будет рассказывать вам, что его служба в Советской Армии в восьмидесятые годы была лихой и красивой с начала и до самого конца, не верьте. Это либо враньё, либо хвастливая бравада.
Каждый из нас, служивший в Афгане или в Союзе, в восьмидесятые годы с лихвой хлебнул и издевательств и унижений. Для одних эти издевательства и унижения тянулись больше, для других меньше, но они, эти скотские месяцы, были у каждого из нас. И почти всех из нас они сломали и превратили в таких же больших и малых скотов, которыми были наши мучители.
Почти всех. Кроме очень немногих. К таким немногим относился и Артур Яковенко. Удивительный парень, который не сломался.

Все солдатские страхи в Афгане можно условно поделить на два. Первый страх – это страх быть убитым. Хождение на боевые, увеличивал этот шанс вернуться домой в цинке в десятки, а в иных боях и в сотни раз. Поэтому в боевые роты солдаты тыловых подразделений особо не рвались. Их, во многом, просто сдерживал элементарный животный страх за свою жизнь.
Другой страх – это страх быть униженными своими же сослуживцами, как правило, дембелями, а так же прапорщиками и  офицерами младшего звена с наших батальонов и рот.
Этот страх для многих курков, ходящих в горы на войну, в начале молодой службы был самым страшным, так как страха быть убитыми в бою многие из курков просто не замечали. Рисковать жизнью – это было по пацански обычно и просто. Почти все мы привыкли ей рисковать ещё с гражданки, надеясь на свои кулаки, жизненный опыт, ловкость и смекалку.
Но мы не желали быть униженными и не желали обслуживать таких же пацанов, которые всего лишь на полгода – год, отслужили больше нас. Армейская реальная жизнь, дембелизм и неуставные взаимоотношения заставляли нас чувствовать себя отвратительно. Мы были насильно воткнуты в рамки подчинения таким же, как мы, только чуть старше призывом. Поэтому молодыми солдатами мы с удовольствием ходили воевать, так как на войне дембелизма всё же было поменьше, чем в полку.
Страх за свою жизнь начинал появляться у некоторых курков под конец службы.
Хотя, справедливости ради стоит сказать, что опасающиеся за свою жизнь с молодых месяцев службы в курках тоже были.
Лично для меня, нежелание идти воевать в горы, из - за страха за свою жизнь – это трусость. А страх быть униженным или состоять в бесправном подчинении – это черта, присущая гордым людям.
Трусов я не люблю. Гордость – уважаю.

Попытка дать сразу, в начале службы, отпор дембелям, ник чему лично у меня не привела.
В первый же вечер знакомства с ротой и своим будущим дембелем замкомвзвода (его звали Сопаж или Сапаж, фамилия Суленбаев или Сауленбаев, точно уже не помню) я получил от него по морде, за то, что, по его мнению, не шибко грамотно руководил разгрузкой кроватей с автомашины (рота прибыла с охраны складов ГСМ, где была почти 2 месяца). Я ответил тоже ударом в морду замкомвзводу, и был тут же избит другими дембелями с применением подручных средств, в виде кроватных железных спинок. Солдаты моего молодого призыва за меня не вступились. И мне и им сразу и наглядно показали, кто в роте хозяева. После этого, чтобы замести следы побоев, мне предложили биться до крови с одним из молодых солдат моего призыва Лёхой Мрачковским (или Марачковский, точно уже не помню). Всё это делалось под эгидой «стучать западло».
Нас уже с учебки приучали, что жаловаться офицерам, что тебя избили дембеля – это в ВДВ считается западло.
Офицеры к этому времени свалили в свой офицерский модуль, а прапорщик «К. В.» предпочёл не вмешиваться. Переглянулись мы с Лёхой, и начали драться, на потеху дембелям. А никуда не денешься. Закон стаи. Только драка определяет уровень уважения. Потом, конечно, мы с Лёхой обсудили, что все дембеля скоты, но такова была жизнь молодого солдата. Бились мы с ним потом ещё несколько раз, дембеля утверждали, что только так можно стать настоящим бойцом десантником. Это конечно был полный маразм и скотство, но не будешь биться, будешь бит дембелями с ещё большей жестокостью, типа «за трусость». В конце концов, избить друг друга или быть избитым дембелями было лучше, чем сесть в дисбат, за то, что ударил сержанта замкомвзвода.
Потом и я стал замкомвзвода, правда удержался на этом посту недолго, был разжалован лично командиром дивизии (об этом есть подробно далее в книге).
Лёха под дембель, тоже стал замкомвзводом, в части даже поставили плакат с его портретом. Мы с ним так и остались в хороших приятельских отношениях до самой отправки домой, и часто вспоминали наши молодые годы и драки до крови на потеху дембелям. 

Почему молодые солдаты не давали отпор дембелям? Вся дедовщина шла от наших сержантов замкомвзводов (заместитель командира взвода), которые были старше нас по званию и которые пользовались непререкаемым офицерским покровительством. ЗамКомВзвода часто создавали для себя костяк и группы из таких – же безнаказанных садистов уродов годков, дембелей и иногда даже молодых солдат (правда крайне редко привлекались молодые солдаты и только отъявленные упыри), которые творили в роте что хотели, с молчаливого согласия офицеров и прапорщиков роты.
Офицерам и прапорщикам роты это было выгодно, так как они с помощью этих садистов могли подолгу отсутствовать в роте (отдыхая в своём офицерском модуле от забот службы) и могли руководить через них ротой.
Офицеры и прапорщики могли так гораздо легче поддерживать дисциплину в роте, основанную на страхе, голоде, унижениях, издевательствах и побоях. Командирам так было удобнее. Учитывая, что все замкомвзвода были старше нас по званию, мы не могли дать им физического или морального отпора, они сразу вспоминали про то, что этот отпор закончится для нас однозначно трибуналом и сроком.
Жаловаться офицерам и прапорам было бесполезно, они не выносили сор из избы и покрывали дембелей по полной.
Если бы в роте всплыли случаи избиений, издевательств, голодомора или дедовщины, то офицерам и прапорам зарубили бы и звания и награды. Причём чем дальше бы уходила информация о неуставняке, воровстве, побоях и издевательстве, тем шире бы становился круг наказанных, вплоть до командира 103 Дивизии.
Так, что, ожидать справедливость и заступничества молодому солдату моего призыва было неоткуда. Никому было невыгодно признавать, что полк и дивизия полностью разложены.
Причём разложены настолько, что даже элиту, разведку, вынуждены были расформировать и восстанавливать с нуля, настолько даже это подразделение стало неуправляемо и криминализировано. Что уж там было говорить о простых батальонных ротах.
Предательство, торговля водкой, оружием и наркоторговля (наркотики отправляли в СССР в солдатских гробах) процветали даже в штабе наше 103 дивизии.
Где тут ждать справедливости для солдатика. Любая справедливость сразу тянула за собой проверки и комиссии из Москвы, а они предателям и ворам были не нужны.

Вот и стрелялись, вешались, травились молодые солдатики, либо терпели, либо убивали своих мучителей и шли на зону, или убегали к душманам.

В нашей роте, например, командир взвода лейтенант «Ш. В.» такие жалобы рассматривал только как стукачество.
Командиру роты капитану «Т.» было попросту по хрен, он сам мог приказать солдата верёвкой к другому солдату привязать, чтобы считать их было легче.
Взводный лейтенант «С.» просто сам боялся дембелей и взводного «Ш. В.». «Ш. В.»  избивал взводного «С.»  и гнобил, да так, что, тот, бедолага, предпочитал спать в солдатской палатке взвода, а не в офицерском модуле.
Взводный лейтенант «Х.» был всегда сам по себе и в ротные проблемы никогда не влезал.
Прапорщик «К. В.» был полностью зависим от офицеров, и вставать на сторону солдат ему не было никакого смысла, хотя он был для солдат более свой, чем офицеры роты и в роте бывал чаще, чем офицеры. К тому же он зависел своими награждениями напрямую от командира роты и замполита роты.
Замполит роты «О. П.» не хотел портить отношение с «Ш. В.», так как если бы стал заступаться за солдатский молодняк, «Ш. В.» бы и его загнобил, как загнобил взводного «С».
«Ш. В.» был физически очень сильный. «О. П.»  был слабоват физически и разгружался в боевой экипировке до минимума, так как в полной экипировке дох в горах. Даже свой офицерский бушлат «О. П.»  заставлял носить молодых солдат. Мины и ленты АГС и мешки с патронами «О. П.» тоже не таскал. Прикрывал он свою слабость «заботой» о молодых солдатах. Типа, если он, замполит, кого – то из молодых солдат заставит тащить в горах, на боевых, его личное замполитное имущество, то дембеля на этого молодого солдата меньше нагрузят.
Всё это было голимое враньё. Дембеля своё имущество таскали сами или втихушку оставляли часть боевого снаряжения на броне (в основном оставляли лишние мешки с патронами). Но основная часть дембелей честно и упорно всё тащили в горы сами. Молодые солдаты, даже самые хитрые, оставить своё снаряжение на броне не могли, за это их били и чморили нещадно. Благо, основная часть молодых солдат, всё - таки пёрла всё нагруженное на них в горы, а те, кто и был слабоват, за полгода становились более выносливыми.
Вот такая и была у офицеров и прапорщиков круговая порука, каждый из них зависел своими слабостями от других.
Жаловаться выше ротных командиров, перепрыгивая их головы, тоже смысла не имело, офицеры, сами сразу объявляли такого солдата стукачом, со всеми вытекающими последствиями службы такого солдата уже как потенциального смертника и трупа. Такой «прыгающий» солдат стукач дожить до дембеля шансов просто не имел.
Я, по молодости службы, однажды попытался открыть глаза командиру 103 дивизии генералу Слюсарю на бардак в его дивизии и что? Был немедленно разжалован, объявлен стукачом, и никто и не стал разбираться с бардаком. Так ведь не на ухо шептал, не называл фамилий, не бегал в штаб на личную аудиенцию. Я ведь открыто обо всём рассказал, в присутствии сослуживцев и офицеров. Назвал вещи своими именами, но ни одной фамилии, ни одного имени не сказал. Ни на кого лично не пожаловался. Лишь сказал, что в нашей 103 дивизии ВДВ процветает мародёрство, преступления, воровство, наркомания и жуткие издевательства над молодыми солдатами. Какой же я стукач? Я за армию родную радел. Хотел, как в кино, видеть наставничество и дружбу между фронтовиками. Хотел порядочных офицеров. Война ведь. Родина ведь в опасности.
Да плевать этот генерал, командир 103 дивизии ВДВ «А. С.» хотел и на Родину и на подчинённых. И знал он всё не хуже меня, а то и в сто крат лучше. Только его эта вся мерзопакостность очень устраивала. Он в ней как щука в мутной воде себя чувствовал и менять ничего не хотел.
А я, наивный, тогда поверил в Героя Советского Союза, «боевого генерала», командира 103 дивизии ВДВ «А. С.».
Впрочем, ниже, в этой книге и в комментариях к ней, об этом эпизоде написано очень подробно, читайте внимательно.
Да я и сам был частью этого скотства. По молодухе был жертвой, по дембелю не раз был скотом.
Но я - то был обычный необразованный солдатик, залетевший в армию по причине разгильдяйской гражданской жизни и нежелания повышать свой уровень образования. У офицеров был пятилетний опыт службы в высших Училищах!!! Они, офицеры, были обязаны пресекать этот дембелизм и круговую поруку в корне и зародыше, не жалея своего живота. Иначе, зачем они пошли в Офицеры? Для карьеры? По глупости?
В общем, беседовать можно долго и бесконечно.
Как офицеры, наши ротные командиры своих обязанностей в Афгане не выполняли, и как отцы командиры они не состоялись. И это факт.
И я как образцовый советский солдат в Афгане не состоялся – это тоже факт.

У офицеров роты, в Афгане, я тоже в первый год службы любимчиках не ходил, но мне повезло, на втором году службы я сумел всё же подняться, и сумел стать сильнее.

Но обо мне особый разговор, я на втором году службы выпадал из общей ротной обоймы, у меня появилась своя «крыша» из штаба полка, и мне даже ротные офицеры помехой бы не стали. Правда эта «крыша» о своей роли «крыши» даже не догадывалась, так как за заступничеством я к ней никогда не обращался и в жизни бы не обратился, надеялся я всегда только на себя.
Да и моя так называемая «крыша» стукачей не жаловала и скорее всего на мою жалобу пнула бы меня от себя сапогом подальше. Но в роте о том, что «крыша» была мне совсем даже не «крышей» не догадывались, и поэтому меня лишний раз старались не задевать и не доставать, и меня это вполне устраивало. Пусть офицеры думают, что задевать меня чревато, лишь бы не мешали мне дожить до дембеля.

Хотя, на втором году службы, я уже и с офицерами своей пятой роты, очень даже ужился. Я, практически стал таким – же удобным для офицеров «сказочным» дембелем, как и многие остальные. С меня даже можно было получить для роты определённую помощь, с учётом моего положения и связей. Я мог узнать заранее, когда и где будут следующие боевые, помочь получить без очереди сухпайки и помочь роте в некоторых других нужных бытовых вопросах жизни.

Самая главная истина солдатского Афгана заключается в том, что мы, ветераны боевых действий, прошедшие Афганскую войну, до сих пор считаем самым лучшим солдатом того, кто был физически сильнее, чем кто – то ещё, и кто к тому же «правильно» жил по «понятиям» дембельского неуставняка.

А настоящий герой это, на самом деле, как раз совсем другой солдат и офицер.

Настоящий Герой – это тот, кто смог внутри всей этой афганской грязи, порока, мерзости и лжи, прежде всего, остаться нормальным и хорошим человеком для себя и для окружающих его людей.
Настоящий Герой – это тот, кто мог пожертвовать собой, своей жизнью, своими благами, своими орденами и своей карьерой, ради любых других людей, не взирая на их поступки, и полезности для себя лично.

Пусть он, этот Герой был слабее, пусть не всегда чистый и отутюженный ходил, пусть ремень у него не на яйцах висел, пусть какарда не гнутая, пусть он сам свой котелок мыл, пусть он никого не бил и не унижал, ни кого не посылал в столовую за едой, и никого не заставлял обслуживать себя, и работать за себя. Пусть у него никогда не было толстой подшивки на воротнике, пусть его одежда не была ушитой, пусть он был без орденов и медалей.

Но настоящим героем был и оставался человеком, который просто любил других людей. Который, проявляя и излучая эту любовь, спасал, рискуя своей жизнью, как других людей так и сволочей всех мастей, от смерти, не взирая на любые их поступки, только потому, что они носили одну с ним форму, форму советского солдата.

Таким, каким был простой парень, пулемётчик 5 роты 350 полка ВДВ Артур Яковенко. Были такие ребята в нашем полку и в нашей пятой роте. Такие парни и были лучшие и они, и есть настоящие Герои Афганской войны.

Наверное, это и правильно, что настоящий Герой не нуждался в поддержке своего имиджа с помощью «атрибутов дембельского позёрства». Чтобы стать настоящим Героем надо было быть выше собственного обожания, издевательств над ближними и личной сволочности. Надо было быть обычным человеком.
Да и зачем Герою гнутые какарды, ушитое ХэБэ, блестящие значки, ремни на яйцах, зуботычины в лица более слабых? Настоящие Герои и подвиги свои совершают не задумываясь, и не позёрствуя. Правда, настоящие герои часто остаются незамеченными, ненаграждёнными и забытыми, и это тоже паскудная правда войны.

К сожалению, я таким настоящим, не позёрным и человечным Героем не был. Я был таким только иногда, но далеко не всегда. И я горжусь только теми очень редкими минутами и часами службы в Афгане, когда я бескорыстно жертвовал собой ради других и когда смог оставаться порядочным человеком в лучшем понимании этого слова. Жаль, что у меня таких дней и поступков было очень мало. Хорошо, что такие дни и поступки в моей службе всё – таки были.

Вот это и есть то самое коварное мерило, которое будет ещё долго делить ветеранов Афгана на два лагеря.

На тех, кто до сих пор верит в силу и правильность чванливого, господского и издевательского превосходства одного человека над другим, офицера над солдатом, старшего призыва над младшим, сильного над слабым, и верит в эту мишурную и преступную правильность скотских дембельских понятий и неуставняка, и на тех, кто выше всего ставит именно человеческие качества доброты и взаимоуважения, любовь к ближнему и самопожертвование.

Потому, что если признать правоту только любящих, самопожертвующих, добрых, честных и чистых, то окажется, что большинство ветеранов афганцев либо трусы, молчавшие, когда вокруг них творилось зло и беззаконие, либо сами конченные беззаконные подонки, мрази и сволочи, либо должны покаяться за все свои вольные и невольные гнустные беззакония. А покаяться в своих злых и неправильных делах сможет только очень сильный и смелый человек.

Эта книга не попытка реабилитировать себя любимого.

В моей службе были и позорные и очень позорные страницы, и героические, и обыденные, и смешные и грустные, и трагические. Был мой вынужденный уход из боевой роты в писаря и мой добровольный возврат с тёплого места обратно в свою же роту, были бои, расстрел, разжалования, ранения и награды. Всякие страницы были в моей биографии. Ни от чего этого, ни скроешься, не отмажешься, не отмоешься, не спрячешься.

Но все они, мои косяки, мои ошибки, героические и позорные страницы моей биографии, касаются только меня лично и никаким образом не повлияли ни на чью жизнь, судьбу или здоровье. Никто из советских солдат, генералов и офицеров в Афганистане из – за моих ошибок и проступков, кроме меня самого, не голодал, не пострадал, не умер, ни погиб, не покалечился, не лишился карьеры, не сел в тюрьму. Были, конечно, по дембелю и морально униженные мной, было, что я хитрил, ловчил и обманывал, нарушал воинскую дисциплину, трёх человек (годков) я ударил в разное время по лицу, но я готов у каждого лично просить прощение, за всё сделанное мной зло, и также искренне каюсь каждый день перед ними и Господом, за все свои прегрешения перед морально и физически мной обиженными.

Хотя, по большому счёту некому меня обвинить в загубленной жизни, подорванном здоровье или сломанной судьбе. Не сделал я страшных проступков, влияющих на человеческие судьбы, на здоровье, на жизнь, на смерть, или человеческое достоинство.

А вот я могу предъявить счета и не к одному конкретному человеку. За отказ в элементарной медицинской помощи, за голод, за дистрофию, за болезни, за издевательства, за равнодушие, за увечья, за шрамы и ранения, за напрочь загубленное здоровье, за укороченную жизнь, за искалеченных и погибших друзей. И простить я смогу только искренне покаявшихся.

Я не считаю себя самым храбрым или самым героическим, но свои награды я заслужил честно и представлен к ним был именно ротными командирами, чему есть письменные именно их свидетельства.

Каждый из фронтовиков внутри себя сам способен сказать правдиво самому себе, сделал ли он хоть что – то, что даёт ему право с гордостью носить свои боевые награды.

Не то право, когда дали, поэтому и носишь, а когда сам понимаешь, что совершил на войне что – то хорошее и смелое, что делает тебя достойным именно этих твоих наград.

Поэтому свои боевые награды я ношу с честью, гордостью и справедливо.

Очень больно и жалко, что при этом есть большое количество солдат и офицеров, которые заслужили своими подвигами не менее тебя, а зачастую и более тебя, и которые, не имеют наград за свои подвиги. Хорошие, по моему мнению, это люди или плохие, это уже не важно, но они совершали подвиги и за подвиги должны быть награждены.

В такие минуты свои награды одевать не хочется, потому, что получается несправедливость. У тебя есть, ты получил, а рядом множество солдат и офицеров, которые не получили и которые более достойны, а вы идёте рядом и все думают, что у тебя боевых наград больше, значит ты более достоин, но это не так. Это неправда. Не всегда тот, у кого боевых наград больше, более отважен, чем тот, у кого их меньше, или совсем нет.

В такие минуты боевые награды снимаешь и кладёшь их обратно в коробку.

Были в нашем полку и более гордые, и более сильные, и более храбрые, и более достойные, чем я. Много таких было. И служба у некоторых из них была чище и славнее. Не в этом суть.

И правда – она для меня не в вытаскивании всей мерзости Афгана.
Мне всё равно на тех, кто сломался, опозорился, совершил ошибки, совершил преступления или испохабился, но если при этом все их преступления, мерзости и слабости коснулись только их.
Именно мне, именно на них, всё равно. От их поступков ни я, ни другие не пострадали.

Правда для меня – она в наказании или покаянии всех виновных именно в чужих бедах и трагедиях, в чужих страданиях, болезнях, ранениях и смерти. В наказании или покаянии всех тех, из - за кого в Афгане пострадали и страдают до сих пор другие.

Вот этих – не покаявшихся, виновных в горе, страданиях, болезнях и смерти других солдат, я и припечатал, и буду дальше припечатывать в своём произведении.
А уж кто, к какой категории относиться сам пусть решит.

Не виновным, в воровстве, неуставных взаимоотношениях, глумлении над подчинёнными, в голоде сослуживцев и подчинённых, в горе однополчан и сослуживцев, в их ранениях, в их смертях, в издевательствах над ними,  в скотском отношении к ним, со мной спорить и биться незачем.

А виновные в преступлениях перед солдатами, и перед сослуживцами, ясен пень, и орать начнут и спорить и оправдываться и «ошибки» в моей книге и отзывах однополчан искать и меня грязью обливать будут.

Бьются с этой книгой, спорят и оправдываются:

- не уважающие своей службы солдаты тыловики, за право быть на одной доске с фронтовиками, ходящими в горы воевать, потому, что абсолютно каждый из солдат тыловиков, не ходивший в горы воевать, мог всегда попроситься в боевую роту (тут же бы перевели, в курковых ротах всегда людей не хватало), но не просились часто солдаты тыловики в курковые боевые роты именно и прежде всего по причине своей личной трусости,

- бьются с книгой наркоманы, воры, мародёры, бьются карьеристы и испачканные в неуставняке, испачканные в преступлениях.

- бьются с этой книгой гробившие своих солдат по ошибке, жестокости и равнодушию офицеры и карьеристы.

- Бьются с книгой трусы, подонки и сволочи за право быть в людской памяти наравне с чистыми, порядочными и человечными.


А эта книга призывает граждан чётко разделять ветеранов боевых действий на тех, кто в Афганистане пакостил, кто воровал, кто издевался над сослуживцами, на тех, кто реально в горах воевал, и кто в тылу
отсиживался, на храбрых и трусов, на порядочных и сволочей, на людей и упырей…


Вот и бьются упыри, предатели, преступники и трусы с правдой, чтобы люди этой фронтовой правды не увидели и даже настоящих фронтовиков на свою сторону перетягивают любыми путями, чтобы они их скотство прикрыли.


А в этой книге всё честно рассказано и об авторе и об обстановке того времени. Эта честность, преступников, упырей, подлецов и трусов бесит. Все они белыми и пушистыми в глазах людей хотят выглядеть, а чистыми, по настоящему, в Афгане очень немногие были, из всех многих сотен тысяч там воевавших. И покаяться они не хотят.
Ведь покаяние не только повлечёт за собой прощение, оно также вполне возможно вызовет их отторжение из привычного им окружения и общества себе подобных, отторжение от ветеранских организаций, руководство которыми и членство в которых они своими красивыми сказками себе добыли. Отторгать их будут и те, кто осуждает, и те, кто не покаялся.

Всё это очень непросто.

А ну как люди у очередного обвешанного медалями и значками «героя» прямо спросят, ходил ли он в горы воевать или не воевал, а в полку или под горой отсиживался?
Писал ли сей разукрашенный интернетовскими медальками воин рапорта на перевод в боевую роту?
Качественно ли выполнял свой труд в тылу, или воровал да или на тёплом месте отлёживался. Издевался ли над сослуживцами, ставил ли карьеру выше правды и людских жизней или нет.
 
А ну, как поменяют тыловикам удостоверение Ветерана боевых действий на удостоверение «Ветерана тыла Боевых Действий». А ну как прислушается правительство и люди к правде, да как отберут ветеранские корочки у всех, кто их преступлениями и бездарным командованием перед сослуживцами и Родиной запачкал.

Одно дело честно, смело и порядочно на фронте себя вести, другое дело преступления воинские совершать, гробить солдат лживым и бездарным командованием, и над сослуживцами изгаляться.

Не спорю, без тыла много не навоюешь. Я с огромным уважением отношусь к тем, кто меня и моих товарищей кормил, поил, обстирывал, лечил, оперировал, обогревал и так далее…

Без тыла мы бы в три счёта на той войне загнулись. Но нормальные, порядочные и честные солдаты тыловики не возмущаются этой книгой. Они тоже часто были под тем же неуставным и преступным прессом, что в ней описан.
И они не приписывают себе героических подвигов в бою. И нет ничего плохого в том, что одни могут идти под пули, а другие не могут по причине своей профессии или личного здоровья, или слабого физического развития воевать в бою.
Это часто не трусость, это человеческая особенность. Одни рождаются физически сильными или готовыми к драке, другие не готовы к жизни в экстремальных ситуациях.
И те и другие должны дополнять друг друга и жить рядом мирно. Готовить вкусные борщ или кашу, Хорошо прооперировать раненого, вылечить больного, правильно обеспечить быт и обеспечение военнослужащих в условиях войны - такое же искусство, как умение выиграть бой. 
Работа банщиком, поваром и кочегаром также требует труда, таланта и выносливости. И нормальные тыловики порядочно служили и честно рассказывают о своей службе, и я несколько месяцев, был таким же тыловиком из 20 месяцев службы в Афганистане. И я об этом честно пишу, стыда здесь нет. И пока я был тыловиком за меня другие ходили в горы и погибали там, обеспечивая мою жизнь. И я это помню и знаю. Поэтому я никогда не поставлю себя на одну доску с такими парнями, как Артур Яковенко, который все 20 месяцев тянул лямку курка и тянул её порядочно и чисто.
Такие как Яковенко – были и есть в той Афганской войне и они навсегда выше меня.

Но я хочу, чтобы люди помнили и знали, что те, кто был в Афгане не все одинаковые, как цыплята в инкубаторе. Я хочу, чтобы люди помнили и знали, что на Афганской войне были тыловики и фронтовики, герои и трусы, чистые и мерзкие, были порядочные и скоты, были те, кто сочетал в себе и храбрость и плохое и гадкое одновременно, были те, кто действительно был готов отдать жизнь за других, и те, кто был боязливо осторожный, и не спешил в самое пекло, были те, кто накрывал собой гранату и те, кто бился в трусливой истерике при свисте пуль, были те, кто отбивался от духов до последнего патрона, и те, кто в бою не делал ни одного выстрела, а лежал в укрытии, сжавшись в комок, были те, кто издевался над сослуживцами, бил их и отбирал у них еду, были те, кто стрелялся и вешался, были те, кто взрывал своих однополчан, были те, кто расстреливал своих товарищей по оружию, были герои, были смельчаки, были честные, были правильные, были подлые, были скоты, были падлы, были ссуки, были предатели, были мародёры, были наркоманы, были трусы, были подонки, были воры, были преступники всех мастей, были мы всякие, было нас много всяких, и все мы были вместе и всех было много и многие сочетали в себе всё и сразу. Мы все были разными…

Когда я несколько лет назад стоял на могиле своего погибшего со мной в одном бою друга «Б. Ш.», я поклялся ему, что расскажу людям о Афгане всю нашу солдатскую правду, как бы она не была горька.
В том числе и правду о страшном и всеми забытом бое 5 июня 1984 года, где «Б. Ш.» погиб как герой, выполнив до самого конца свою присягу перед Родиной и товарищами. В том бою он был самым храбрым. Обычный парень из Москвы, работающий до войны в Останкино.

Что, чего бы это мне не стоило, я найду того гада, который отправил моих друзей и меня на смерть. И я спрошу с него полностью за их утраченные жизни.
Такую же клятву я дал своему погибшему в том же бою другому своему другу, который получил в том бою сначала одно ранение и продолжал сражаться, а затем получил второе, вошёл в болевой шок и больше не очнулся, сжимая намертво автомат с пустым магазином.

Тридцать лет искал я по стране эти две могилы своих друзей. Я их нашёл. Теперь найду и гадину, отправившую нас на смерть.
И клятвы свои я всегда выполняю, даже спустя десятилетия.

Как и раньше, на войне, готов принять весь удар на себя.
Там принимал и здесь сдюжу.
За всех солдат и офицеров, кого в Афгане называли пушечным мясом. За всех, незаслуженно забытых, за всех, искалеченных морально и физически. За реальную правду об Афганской войне. За справедливость к живым и мёртвым.

А удары есть и будут, в том числе и от бывших «своих» и даже, как ни парадоксально, от тех, на чью защиту и реабилитацию и нацелен этот рассказ.
Они порой идут даже от тех, с кем вместе ходил в горы и бой, и с кем делил тяготы нелёгкой службы. Очень уж неудобные вопросы я задаю и не каждый готов на них дать правдивые ответы.

С правдой встречаться очень нелегко. Пока пишу эту книгу, я каждодневно заново переосмысливаю всю свою службу, и всё более разочаровываюсь и в своих тогдашних поступках, и в поступках многих людей, окружающих меня в Афганистане. Слава Богу, что одновременно с этим я начинаю по новому, и с большей силой ценить тех немногих чистых и порядочных, также находящихся тогда рядом.

Память моя раньше упорно цеплялась за всегда храбрых, уверенных, и «всегда только правых и уважаемых» командиров, именно такими я их и видел по молодости лет.
Мы не знали другой, более справедливой солдатской жизни, других, более справедливых командиров и свои полудетским умом считали, что так всё и должно быть. Вся их жестокость, всё их наплевательское отношение к нам, всё равнодушие, их жертвование нами в угоду своей карьере, своему имуществу,  и своим орденам, воспринимались нами как должное и само собой разумеющееся.
С нами не считались, наше мнение практически не учитывалось, в нас видели только низших кастой и рангом исполнителей приказов в рамках жёстко контролируемой самостоятельности.

У вас было сильное и клыкастое домашнее животное, которое вы вынуждены не любить, а просто терпеть? К нам почти всегда относились во много раз хуже. Это не метафора. Разговаривать с командирами на абсолютно равных позициях было нельзя никогда. Иерархия армии и их личные амбиции этого никогда не позволяли.

Хотя после войны, через тридцать лет, прапорщик, старшина 5 роты, «К. В.» стал моим другом. Я был этим очень горд. Потом, когда я написал эту книгу, он отвернулся от меня. Он и другие офицеры 5 роты, хотели эту книгу видеть совсем другой.
Они видели, что я знаю правду и боялись этой правды. Они надеялись, что время сломало меня и я стал уже не таким прямым и упрямым, каким был в Афгане. Они просчитались.
Я же предать настоящую правду, и своих живых и погибших солдат друзей по роте не смог. Даже во имя обретённого друга командира.

Нашим офицерам в Афгане, по ходу, нужны были только ордена и карьера. Дисциплину они отдали на откуп дембелям и садистам.

В отзывах к этой книге есть мнение командира 5 роты «К. Г. П.», есть мнение замполита 5 роты «О. П.». Остались взводные лейтенанты: «Ш. В.», «С..», «Х.», старшина прапорщик «К. В.».
Взводный «С.» вряд ли что – то скажет, его и сами офицеры били, тот – же «Ш. В.» бил не один раз, и дембелей он боялся, и ночевал «С.» в солдатской палатке, из за того, что его как труса гнобили в офицерском модуле, и накрывал голову одеялом и делал вид, что не слышит стоны избиваемых молодых солдат. Трус, одним словом.

Взводного «Х.» я нашёл, он молчит и ничего не отвечает, даже на контакт не идёт. Взводный «Ш. В.», понятно, что скажет, от него правды и сочувствия вряд ли дождёшься, он редко кого уважал, кроме тех, кто кулаком мог другому свою правоту насадить, хотя я на передаче «Жди Меня» чуть не поверил, что он другим стал, пока он, погибших за него солдат, не стал чмшниками и чадами называть и на могилу к ним ехать отказался.

Старшина «К. В.», вроде как все осознал и поменялся, но он зависим в плане общественной жизни от бывшего взводного «Ш. В.», бывшего комдива 103 дивизии «С. А.» и бывшего командира 350 полка «С. А. В.», и против них старшина прапорщик не пойдет открыто, даже за правдой, хотя знаю, что он в душе с книгой согласен и всё гадкое, что было в роте осуждает.
Да и повязаны они все офицеры, многим повязаны.
 
Я в глазах офицеров 5 роты, после передачи «Жди Меня» очень сильно поднялся, они мне руки жали, приветы благодарственные передавали.
Ещё бы. На всю страну я сказал о них как о Героях. Да я и сам тогда хотел в них видеть именно героев. Свои обиды я им давно простил. А всей правды их подлого предательства ещё не знал. Я им ещё верил. Знаете, как брошенная на произвол судьбы собака верит в хозяина, что он за ней вернётся. Так и я верил, что мои командиры вернутся к разговору о нашей Афганской службе и расскажут мне, как они все эти годы искренне переживали за свои не всегда порядочные поступки и преступления.

Хрена с два, они это переживали. Им было, как всегда, плевать и на нас и на наши судьбы и на наших погибших товарищей, своих подчинённых. Они были холодными предателями хозяевами, а мы так и остались для них ненужными и брошенными псами.

 Будь я духом слабее, может быть и другую книгу написал.
Такую, которую они хотели. Сказочную и лживую. Они от меня этой другой книги очень ждали. О героической и чистой пятой роте, о смелых и боевых заботливых командирах. О постоянной человечности, взаимовыручке и взаимопомощи между солдатами.

Они не думали, что человек может быть ещё и порядочным и наплевать на свои личные интересы. Они забыли, что я и в Афгане был прежде всего порядочным и не трусом.

А я ротного обвинил в том, что он нашу пятую роту на гибель предательски вывел, и Комбата второго обвинил, что он предательски нашей пятой роте на помощь не пришёл, и Комбата первого обвинил, что он свой батальон до окончания боевых трусливо бросил и в Москву укатил, и Командира 350 полка «С. А. В.» обвинил, что он в полку покрывал и не прекратил издевательства, дембелизм, неуставщину и другие преступления, и комдива «С. А.» обвинил в тех же преступлениях, только на уровне подчинённой ему дивизии
И офицеров ротных обвинил в преступлениях, происходивших под их руководством в роте, и садистов дембелей, на которых эти ротные офицеры опирались, тоже в преступлениях обвинил.
И не получилась книга такой красивой. Героической получилась, а красивой нет.
А я не смог против простых и честных пацанов, жизнь мне не раз на войне спасавшим, и против погибших товарищей моих и против правды, пойти.

Жалею, ли я об этом?

Сам себя спросил и понял, что не жалею.
Ни капли не жалею.

Променял я фальшивое уважение и лживые рукопожатия ротных командиров на честную правду для погибших пацанов, моих ротных друзей и на справедливость для живого Яковенко. И думаю, правильно, что променял. Погибшие пацаны и сослуживец, спасавший неоднократно мне и другим солдатам и офицерам жизни, дороже для меня оказались, чем личные блага и няшки от бывших командиров.

Мы искали в командирах высшую справедливость, наделяя их в своих умах, всеми теми лучшими качествами, о которых мечтали сами. Мы видели в Афгане зло со всех сторон, нас обкрадывали и обдирали все и вся и мы надеялись, что ротные командиры, которые ходят с нами в бой, никогда нас не предадут.
Мы тогда верили в них больше, чем в себя.

Мы были обычные наивные и глупые дети, верившие в сказки.

Мы искренне тогда считали, что наша пятая рота 350 полка ВДВ лучшая: и командиры типа не трусы, и не оскорбляют нас так погано, как в соседних ротах. И гордились мы искренне своей службой именно в пятой роте и никакой другой. Никто не хотел перевестись из роты в спецназ или разведку, мы считали, что выполняем не менее, а зачастую и более серьёзные задачи, чем эти подразделения, а значит мы лучше, храбрее и героичнее в сравнении с другими подразделениями.

Мы искренне считали, что нам повезло служить в самой доблестной роте,  с самыми доблестными командирами, самого доблестного полка, самой доблестной дивизии и из кожи вон лезли, чтобы соответствовать такой чести.
Как мы были наивны и глупы.
Доблестными роты, полки и дивизии были именно за счёт доблести служивших в них солдат, то есть именно нас, а не сами по себе. А вот отношения к солдатам, в этих подразделениях были отнюдь не доблестными, а зачастую просто преступными.

Даже с героически погибшими на боевых солдатами, мы, их сослуживцы,  не разу на плацу перед отправкой в  Союз не прощались. Их быстро и тайком отправляли бортами в СССР.
Почему?
Одна из причин была той, что наши командиры из штаба 103 дивизии ВДВ в этих гробах контрабандой переправляли в СССР наркоту и драгоценные камни.
Где уж тут о нормальном отношении командиров к живым говорить, когда они и мёртвых не щадили, считая их гробы просто удобной упаковкой, а тела героев просто прикрытием для своих мерзких делишек.
Про то, что в грузе 200 возят наркоту, знали почти все в нашей роте, да и в других ротах, подразделениях и службах знали. Вслух не говорили, тайком обсуждали. Цинки запаивали в  палатке   морга в медсанбате на территории 350 – го полка ВДВ. Понятно, что это делали не при солдатах полка. Потом гробы под надёжным присмотром отправляли в СССР. Несколько раз цинки с погибшими солдатами с нашей роты, сопровождал и наш старшина роты, прапорщик «В. К.».
Знал ли обо всём этом наш командир дивизии, Герой Советского Союза, генерал – майор «А. С.». Конечно, знал. Да и не только знал. Жаль, что только сейчас это становится гласным. Раньше, это всё отчаянно замалчивалось и прикрывалось.

Помню своё начальное отношение к комдиву нашей 103 дивизии ВДВ, Герою Советского Союза «С. А.». Это тогда был для меня фронтовой бог и кумир. Я абсолютно не знал его как человека и наделял его в своём воображении всеми наилучшими качествами Героев Великой Отечественной Войны из советских художественных кинолент. Но кино и реальность – разные вещи.
Поэтому, когда я узнал его как человека -  пришло разочарование.
Герой из него был как из дерьма пуля, а командир ещё хуже.
Они, прапорщики, офицеры и генералы Афганской войны, были самыми обычными людьми, с такими же слабостями, гадостями и радостями, как и любые другие люди в любом людском обществе и коллективе. Не были они ни идеальными, ни особыми, они были просто самые обычные люди. И мы для них часто были просто нижними чинами и серой быдляцкой массой, до которой они редко снисходили с высоты своих звёзд и с которой они могли поступить, как им хотелось и зачастую абсолютно безнаказанно.

Иногда, некоторым солдатам и подразделениям, везло, и они получали нормального командира и человека, но это было очень и крайне редко.
Настоящая верная и долгая любовь, настоящая и бескорыстная дружба, настоящий боевой командир «слуга отечеству, отец солдату» - все эти человеческие категории в повседневной жизни так же редки, как шанс найти на обычной улице, в грязи, крупный бриллиант. И вряд ли можно и вериться с трудом, но надеемся и обычно выдаём желаемое за действительное…

Время шло, страна менялась, мы менялись, мы прозревали, а война в нас всё ещё жила и живёт.
Это всё ещё наша Афганская война. Она в нас и для нас, к сожалению, продолжается.
Правды очень боятся, правду ненавидят, правда, ставит всё на свои места, правда оголяет и обнажает саму суть, правда неудобна и не нужна, правда разделяет друзей, любимых и семьи, правда скидывает с постов и пьедесталов наглых, великих, уверенных и лживых, и возвышает забытых и загнанных, на то она и правда.

Всё, что написано ниже, ещё и очень горькая фронтовая правда.

Нет в этом рассказе виноватых и правых, есть моя и чужие личные жизни, время и реалии, заставляющие нас быть тогда именно такими.

Пора пересмотреть и ветеранам и обществу и Государству своё отношение к Афганской войне, покаяться друг перед другом, простить друг друга, раздать долги и начинать жить по новому и фронтовикам и Государству, и обществу, и не повторять больше подобных ошибок сучьей жестокости по отношению друг к другу.

Каждый из нас, даже желающий правды и справедливости, в том числе и я, хочет выглядеть самым чистым и лучшим, считая, что именно он – то и есть тот самый правдолюб, который может припечатать любого своим обличительным словом.

Но, правда ещё и в том, что из всех многих сотен тысяч солдат, офицеров, генералов и чиновников, прошедших Афганскую войну Советского Союза и так или иначе причастных к ней, только считанные единицы не запачкались в той или иной отвратительной и мерзкой грязи этой страшной, лживой, поганой и бесстыдной, всё ещё продолжающейся бойни.
 
Бойни, которая, прежде всего, велась и ведётся даже нами, ветеранами боевых действий, друг против друга и против любых нормальных и моральных принципов любви, сочувствия, равенства, человечности, совести и нравственности.

Мы всей ветеранской братвой замкнулись в адовом кругу фронтового вранья, чёрствости и показухи.

Мы втянулись в это враньё и показуху правительством и чиновниками Советского Союза, потом уже сами своими фальшивками помогали им втягивать туда, армию, политиков, чиновников и весь остальной народ СССР и России.

Эта война не только унесла десятки тысяч лучших пацанских жизней (а погибали действительно почти всегда именно самые чистые и лучшие), она нанесла несоизмеримую моральную травму всем оставшимся в живых её фронтовикам, всем вознесённым, всем прославленным и обласканным, всем известным, всем забытым, всем уцелевшим, всем павшим, всем раненым и искалеченным.
Она нанесла своими фальшивыми бреднями несоизмеримую моральную травму всему Российскому народу, на много поколений вперёд. До сих пор мы не можем правильно и честно оценивать Афганскую войну и все её мерзости, совершаемые нами друг против друга.

Эта двойная истина войны (настоящая правда и ложь для народа), там, в Афгане и здесь, на Родине, не только сожрала нас, она продолжает жрать лживым героизмом и лживым патриотизмом наших детей, внуков и будет жрать наших правнуков, если мы не восстановим всю правду и справедливость о ней и не попытаемся научить будущих солдат, офицеров, генералов и чиновников не повторять наших прямых и косвенных преступлений друг против друга, как на войне, так и сейчас.

25 лет назад протрубили о выводе советских войск из Афганистана.
 
На память об этой стране у меня осталось 2 ранения, одно в руку и 14 осколков в голове, 3 грыжи на позвоночнике, 2 медали «За Отвагу», голубой берет ВДВ с тельником в шкафу, несколько фотографий и сержантские погоны в коробке под кроватью.

Что – то я помню хорошо, что – то уже забыл. Прошло время. Я успел окончить специальное высшее учебное заведение, съездить ещё на одну войну в бывшую кавказскую советскую республику и опять в обнимку с автоматом.

Это воспоминания отдельного солдата из отдельного подразделения ВДВ и пишу я именно так, как всё виделось мне именно моими глазами, и слышалось моими ушами. Не примете это за истину в последней инстанции.

Память – подлая штука.
Когда на Первом телевизионном канале, не передаче «Жди Меня» я обнимал своих командиров, с которыми много раз ходил в воевать в горы в Афгане, и которых я не видел долгих два с половиной десятилетия, я искренне радовался счастью своей встречи с ними и высшей наградой в этой жизни были, тогда для меня, их рукопожатия и похлопывания по плечу.
Они, эти рукопожатия и похлопывания, значили тогда для меня больше чем любые ордена, медали и звания, больше, чем любая настоящая правда об афганской войне.
К времени этой встречи, спустя двадцать пять лет после войны, во всех ошибках и несчастьях своей службы, я обвинял только себя, в других сослуживцах солдатах и офицерах, помнил только героических парней и напрочь позабыл и вытравил из своей памяти все ужасные страницы армейской службы.
Потом, через несколько лет после этой встречи, когда уже писал эту книгу и начал говорить с однополчанами правдивым языком, память начала возвращать мне все свои страшные куски тех военных событий и возвращает до сих пор.
Все эти куски я соединил в эту книгу и продолжаю её ежедневно дописывать, ставя всё на свои места, открывая правду себе и миллионам других читателей. Бывают и несостыковки, и ошибки и я их тщательно исправляю, поэтому, если у читателя есть более точные и более достоверные, документальные и документированные факты описываемого мной, я с удовольствием буду корректировать свои недочёты и ошибки.

Многих интересует кто я такой. Некоторые считают, что я никогда не служил в пятой роте второго батальона 350 полка ВДВ. Находятся даже такие, которые говорят, что я и в Афгане – то не был.
Говорю честно: в Афгане был, в пятой роте служил и всё описываемое, правда.
Дочитайте книгу до конца. Прочтите отзывы моих сослуживцев к этой книге и мои комментарии к этим отзывам. В книге, отзывах и моих комментариях есть все подробности моей службы и моё отношение к окружающим меня в Афганистане солдатам, прапорщикам, офицерам и генералам.

В мае 1982 года я был призван в Советскую Армию и попал в ВДВ.
Май 1982 – сентябрь 1982 – учебка ДШБ в Гайджунае (Рукла, 301 учебный полка), где я учился на командира отделения ВДВ, и из которой, выпустился младшим сержантом.
Конец сентября 1982 года по середину октября 1982 года – заместитель командира взвода – учебная часть ВДВ в Лосвидо (Витебск).
С середины октября 1982 года  по конец июня 1984 года: служил в Афганистане в 350 Полку ВДВ, 103 дивизии ВДВ, на различных должностях. В том числе, два раза в 1983 году был разжалован в рядовые.

Мой ВУС по военному билету 100097-А



С середины октября 1982 года до февраля 1983 года – автоматчик в 5 роте, командир второго отделения второго взвода в 5 роте, заместитель командира второго взвода в 5 роте, затем, после разжалования, с конца февраля 1983 года по май 1983 года – служил пулемётчиком  в третьем взводе 5 роты, 2 - ой батальон, 350 полк ВДВ, 103 Дивизия ВДВ.

С конца мая 1983 года по конец июля 1983 года, после лечения в медсанбате, был признан негодным к службе в боевой роте и в связи с просьбой не отправлять меня в Союз, был оставлен в 350 полку ВДВ в Афганистане и переведён на должность писаря заместителя командира полка по технической части.
Учитывая, что зампотеха полка в полку не было, я фактически исполнял обязанности зампотеха полка, занимался списанием загубленной техники, распределял грузовые и боевые машины полка на выезды, подписывал путёвки, проверял правильную работу КПП полка, нарядов  и дежурных на них и так далее…

Если кому – то эта работа кажется позорной, дело их, но мне главное было остаться в Афгане, чтобы не комиссовали в СССР.

В июле 1983 года в 350 полк пришёл новый заместитель командира полка по политической части «Ю. В. К.», и он предложил мне перейти к нему. Писарь ему был по штату не положен, но надёжный солдат, не замаранный в неуставняке, ему был нужен. Ему импонировало, что я, перед тем как стать писарем, без малого, почти целых 8 месяцев, служил в боевой роте, ходил воевать и даже дослужился до заместителя командира взвода.

Моё разжалование его не смущало, он и сам знал подлинную цену лично разжаловавшему меня командиру 103 дивизии ВДВ генералу «А. С.».

Я согласился перейти к замполиту полка, с просьбой - условием, что он мне поможет вернуться в мою бывшую 5 роту, и не будет препятствовать тому, чтобы я с ротой ходил на все боевые. Тем более нас с новым замполитом объединяли общие взгляды на бардак и уголовщину, творившиеся в полку и в дивизии, с которым замполит боролся с полной отдачей, не особо заботясь о своей карьере.

 Замполит полка пообещал, что поможет мне вернуться в боевую роту (не просто в любую роту, а именно в мою 5 роту)  и слово своё сдержал, но попросил меня дослужить его помощником.

Ему хотелось иметь под рукой надёжного солдата, ходившего на боевые, который в случае экстремальной ситуации не струсит и не бросит его.

К слову сказать, с этим человеком мы дружны до сих пор. Хороший, смелый и честный мужик двухметрового роста, с пудовыми кулаками, ходивший воевать в горы с солдатами и душевно борющийся до сих пор с мразью любого ранга.
Он один из немногих по - настоящему порядочных офицеров, которых я знал в Афганистане. Он возглавляет сейчас региональное отделение Союза Десантников России.

Лично я горд, что меня, простого солдата 350 полка, заместитель командира этого полка и героический офицер этого полка, считает своим другом и разделяет мои взгляды на правду.

В конце января 1984 года, после многочисленных просьб и рапортов, с помощью замполита полка, мне удалось вернуться в 5 роту.

Жил я опять в своей пятой роте, спал в пятой роте, ел с пятой  ротой, на все боевые своей роты я ходил исправно, не отлынивая.

Замполит был мужик честный, хороший и боевой. Поручений от него было немного. К тому же он определил меня в специальную команду, сопровождающую выезды на точки  высоких чинов из Москвы, часто приезжающих в Афган с проверкой.  Нас в такой команде было человек десять со всего полка, набранных из боевых рот. Основным критерием отбора в неё были: службы в Афгане не менее года, из которых не менее восьми месяцев хождения на боевые, личная храбрость, хорошая выносливость, умение точно стрелять и грамотно воевать даже в одиночку. Критерии определяла Москва, я им, по мнению замполита полка, соответствовал.
Так что, между боевыми выходами в составе роты, я с удовольствием сопровождал больших Московских офицеров по точкам, становясь для них на время личным телохранителем.

Бросать замполита полка мне совсем не хотелось, и до самого дембеля я числился его помощником со всеми открывающимися привилегиями свободного перемещения по части, освобождения от присутствия на вечерних поверках, построениях и хозработах.

Отказываться от такой легальной лафы на втором году службы мог только полный идиот.

Отказываться от пребывания в пятой роте, я тоже не хотел, и с удовольствием ходил с пятой ротой на все сопровождения колонн и в горы на боевые, как обычный курок автоматчик, без всяких привилегий в боевой службе, войне и перестрелках.

В боевую роту я тогда вернулся по причине собственного патриотизма и идиотизма, искренне считая, что раз попал в Афган, то должен воевать, а не просиживать штаны в штабе. О маме и папе и об их горе, если меня убьют, я тогда почему – то подумал меньше всего.

Итого, с октября 1982 года по конец мая 1983 года и с конца января 1984 года по  начало июня 1984 года включительно – почти 13 месяцев я принимал неоднократное участие в боевых выходах и сопровождениях, в составе пятой роты, либо с автоматом, либо с пулемётом в руках.

Мои ранения именно в боях: ранение в правое плечо, и множественное осколочное ранение в голову и правую часть тела и груди. 

За срочную службу солдатом и за ранения в бою, после которых я всё равно продолжал воевать, не выходя из боя, я награжден двумя медалями «За Отвагу». К обеим «Отвагам» был представлен именно командирами пятой роты, о чём у меня есть их личные письма и записи. Замполит полка меня ни к одной награде не представил, он считал, что солдат должен заслужить награды в бою, а не в штабе, за что я ему безмерно благодарен.




Очень сильно вросли в нас, ветеранов афганцев, и в общество, «сказки» об Афганской войне Советского Союза. Настолько, что и сами ветераны и общество уже искренне в это верят и не хотят иных легенд и, наверное, не захотят никогда.

Эти лживые, выхолощенные от искренности и действительной реальности, медово окультуренные, воняющие официальной прилизанностью легенды о войне в Афганистане (впрочем, как и о Великой Отечественной Войне, как и о Чеченской войне) - искорёжили и извратили всё представление последующих поколений «Защитников Родины» о долге, совести, чести, о том, как надо быть и кем надо быть.

Эти уродливые сказания помогли и помогают до сих пор практически уничтожить всё чистое и лучистое в следующих после нас молодых граждан России, в Российских солдатах и офицерах. 
Если мы не поставим всё на свои места, не откроем всей правды Афгана и Чечни, не восстановим справедливость в отношении фронтовиков – мы напрочь потеряем моральную боеспособность Страны ещё на многие десятилетия вперёд, а может и навсегда. Мы будем наступать в любом сражении на одни и те же грабли пушечного мяса, а так же на грабли скотского отношения к этому мясу во время службы и войны, и после службы и войны.

Это как фальшивая красивая дорога, ведущая в никуда души тех, от кого зависит сила России, и её способность дать отпор любым гадам, желающим навсегда уничтожить нашу Россию как сильную Державу.
Мы потеряли моральную силу армии и готовы терять её и дальше.

С помощью фальши и вранья, мы уже практически потеряли всю Героическую патриотическую подпитку для подрастающих  поколений в отношении Отечественной Войны 1812 года, Первой Мировой Войны и Великой Отечественной Войны 1941-45 годов.
Через несколько лет потеряем и патриотику Афганской войны. У солдат и офицеров России психологически и так сегодня равняться не на кого, одни отшлифованные, далёкие от реальности и людей сказочные штампы и остались.
 Это напрочь подрывает боеспособность России, так как солдаты и офицеры с жалким патриотизмом внутри – это практически проигранный бой и такое же жалкое несение службы в мирное время. На одних ура патриотичных и полублатных песнях и сказочных фильмах боевичках нам не выползти.

Главный пример для подражания Советского Солдата в Афганистане моего времени, был зелёный берет США – Рембо. Обидно, но это факт.
Не на Гастелло, не на Матросовых, не на храбрых фронтовиков прошедших фронты Великой Отечественной Войны, мы равнялись. Мы уже тогда равнялись на американского Рембо. Он нам был ближе и понятнее, чем свои советские солдаты. Герои Великой отечественной и герои, совершившие подвиги в Афгане до нас были нам безразличны.
У нас была духовная связь с Рембо, он был более свой, чем убитые чиновничьей официальщиной, настоящие свои. Он был парень с улицы, такой же как мы, с нашими ошибками и проблемами, с нашими радостями. Он не был чистеньким и прилизаным советской пропагандой мальчиком, он был настоящим дворовым пацаном.
Естественно, что «учил» нас господин Рембо, не любви к России. Он учил нас выживать в среде обывательского и чиновничьего законного равнодушия. Он чётко показывал нам, что нас ждёт в Союзе и мы ему верили и учились у него противостоять Советскому «правильному» обществу.

В учебке в Союзе, на учениях, мы вообще часто солдатам войск вермахта из советских кинофильмов, подражали. Рукава засучивали как они, автоматы держали как они, даже фразами на ломаном немецком кидались… Глупые недоумки. И одёрнуть бы нас за такое прикладом в рыло, да некому было.
Удивительно узнал от тестя, бывшего полковника (он Маргелова реально и лично знал), что засучивать рукава десантников после десантирования, перед атакой заставил именно Маргелов.
Мы -то дурни, в учебке, типа армии вермахта подражали, рукава всё засучивали и автоматы как шмайсеры на шею вешали и опирались на них двумя руками, выкрикивая при этом фразы на немецком из кинофильмах о Великой Отечественной Войне.

Нам идиотам, некому и объяснить было, что это ввёл Маргелов, чтобы десантники в рукопашной более ловчее врага били.

Вот так, хорошее начинание опошлили мы сами, научившись этой гадости от наших сержантов из учебки. Правильно говорят: "заставь дураков Богу молиться, они и лбы расшибут". Вытравляли всю память о Маргелове из ВДВ тогда разными способами, опошляя все его нужные начинания и перекраивая их на поганый лад. Хорошо, что хоть сейчас о Великом Человеке ВДВ вспомнили.

Сейчас картина в Российский Армии не лучше. С портретов одни смотрят, в душах совсем другие сидят. Чужие, пречужие и от России очень далёкие.
Постоянно общаюсь с солдатами и офицерами, картину вижу ясную: идеологически нас господа из ЦРУ, с нашей же помощью, сделали полностью в деле завоевания душ.

Даже храбрые и героические подвиги наших предшественников солдат и офицеров, героически воевавших перед нами в том же Афганистане были чужими. Их подвиги были убиты для наших душ фальшью официального пропагандизма и прилизанностью.
Например, огромные портреты солдат десантников Мироненко и Чепика, взорвавших себя вместе с душманами и ставших Героями Советского Союза,  висевшие в столовой нашего полка, все были истыканы штык ножами. Это дембеля развлекались тем, что кидали штык ножи в портреты Героев. Никто и не думал переписывать эти портреты заново, и так сойдёт. А мы над Героями на портретах, хихикали поганенько в кулачок. Умишком мы скудны были, а вправить наш необразованный ум правильно было некому.

Власть в полной мере постаралась, чтобы эти два Героя Советского Союза, подорвавших себя в бою вместе с хотевшими взять их в плен душманами, стали для нас чужими.
Идеологически считалось, что нас эти портреты должны были направить на почётную смерть. Сдаваться было нельзя. Окружили тебя враги, умри достойно на последней гранате, подорвав себя и их. Направляли осквернённые портреты плохо, но лично я верил в подвиги Мироненко и Чепика, и готовность подорвать себя вместе с врагами была в меня втравлена на всю жизнь и до сих пор.
Втравлена не их примером и не их портретами и не их подвигом. Втравлена пацанским законом ВДВ: «Умри, но не Сдавайся».

Подвиги Мироненко и Чепика советская пропагандистская машина от меня отгородила пафосом и патетикой.
С удивлением узнал, уже через три десятка лет после войны в Афганистане, что и Мироненко и Чепик были суровыми сержантами дембелями, ничем от нас не отличавшимися. В Афгане мы видели в них прилизанных и уставных солдатиков, служащих строго в соответствии с моральным кодексом строителей коммунизма.

Кто же таким подражать будет? Какой пацан за такими пойдёт?

Нас сразу готовили к тому, что подвиги должны совершать «настоящие строители светлого будущего». А их совершали мы, обычные и неуставные залётчики солдаты.

Кому – то это очень выгодно. Всё это враньё и лживый Афган был как самой советской власти так и её врагам, как впрочем, затем и врагам России, очень выгоден.
Парадокс, не интересы советских чиновников и врагов Советского и Российского государства здесь совпали полностью. Первым был очень невыгоден свободолюбивый, сильный, гордый, смелый, знающий себе цену человек в шкуре солдата, вторым не нужен был умный русский солдат, равняющийся на героизм себе подобных.
Кто – то очень не хотел и до сих пор не хочет видеть наших Российских солдат и офицеров сильными духом, верящим в справедливость несения службы и ведения боя и равняющимся на реальные примеры реальных чистых и храбрых фронтовиков, а не обвешанных незаслуженными орденками и медальками поганцев от войны.

Кто – то, в угоду личных выгод, начал в своё время и продолжает по сей день, перекраивать всю картину боёв, сражений и самой армии, как Советской, так и Российской, не открывая тяжёлые правды фронтовых будней и войны, а создавая фальшивые лубочные картинки побед, пользуясь поддержкой многочисленных подонков всех мастей от Советской и Российской армий и чиновников.
Игра этих сволочей, развалившей и продолжающей разваливать души солдат и офицеров России и граждан России на много поколений вперёд обходится нам очень дорого. Бездарно просранный Афган, бездарная война в Чечне и бездарные другие военные конфликты после неё.
С одной стороны вроде побеждаем, с другой стороны уж очень эти победы сдобрены ложью и криминалом.
В России была, есть и будет (если не исправить) умершая в плане преемственности поколений морально и духовно Российская армия.  Был, есть и идёт откровенный сарказм и фиглярское отношение к ветеранам и их подвигам подрастающего поколения.

Мы, ветераны, благодаря такой линии лживого поведения, сами продолжали и продолжаем игриво приукрашивать всё, что казалось нам неказистым, создавали легендарных кумиров командиров, чуть ли не иконы с них рисовали виртуальные, врали сами себе и водили за нос сограждан своими героическими рассказами, укрывая любые не состыковки и грязь.

Прощали мы тогда всех и вся, плохое чересчур быстро забывали, хорошее в сто крат в россказнях умножали, на ошибках и не думали учиться.
Мы, изголодавшиеся по честности в коммунистическом, очковтирательском и фальшивом пионерско – комсомольском пространстве нашего детства и юности, тогдашнего Советского Союза, насмотревшиеся патриотических фильмов о Великой Отечественной войне, хотели, что бы у нас был свой кусок великой справедливости жизни и «героических будней».
Пусть врушный, нечестный, обманный, но будет.

Каждый вносил свою лепту маленькой лжи, не понимая, что отрезвляющая правда может уберечь о многотысячных потерь будущих солдат. А многотысячные людские потери от армейских преступлений как шли, так и идут.
Десятки тысяч погибших, пропавших и раненых на Афганской войне, десятки тысяч погибших, пропавших и раненых в Чеченской войне, десятки тысяч погибших и искалеченных в Российской армии в мирное время после Чеченской войны – это тоже цена нашей лжи и нашего вранья об Афганской войне. Если бы мы все были честнее и учились на своих ошибках, не замалчивая их, погибших, раненых и искалеченных было бы в разы меньше.

Наивные в своём военном юношестве, мы до седых волос несли именно это детско - юношеское восприятие реальной боевой действительности через всю свою жизнь, передавая эту лубочную картинку всем последующим поколениям.

Не далеки были от нас и наши командиры по взводам и ротам. Недалеки, и по возрасту, и по сознанию, и по восприятию.

Могу сказать честно и искренне: десантники «КУРКИ» моего времени службы, никогда не отступали без приказа даже под страхом тотального уничтожения, это негласное правило соблюдалось свято, без ропота и угроз. Нет приказа отойти, лежи грызи землю, отстреливайся и погибай.
И погибали часто ни за что целыми взводами, ротами и батальонами, только потому, что какая – то падла в офицерских или генеральских погонах или игнорировала боевой устав, выстраданный нашими предками в многочисленных предыдущих войнах или просто боялась доложить наверх о своих ошибках выдвижения. В такие поганые ситуации попадали и мои друзья и попадал я сам (подробно об этом будет ниже).

Также курки десантники старались не бросать на поживу противнику убитых, раненых и оружия. Можно было лечь всей ротой из - за одного раненого или убитого.  Хотя, позорные исключения и случались, но, как правило, только по приказу вышестоящих командиров, солдаты курки обычно своих не бросали. Хотя трусливые случаи и случались, и я лично был тому свидетелем (подробно об этом будет ниже).

Оставить убитого или раненого сослуживца врагу, оставить врагу часть вооружения, увидеть врага и не убить его любой ценой – это считалось во время моей службы в ДРА (Демократическая Республика Афганистан) несмываемым позором.
Правда, иногда такой позор совершали массово, десятками человек и тогда об этом позоре просто старались забыть, оправдываясь некими обстоятельствами боя, хотя по мне так это просто элементарная паника и массовая трусость за свои шкуры. Было на моей памяти и такое (подробно об этом будет ниже).

Во времена моей службы солдатам даже невозможно было представить, чтобы ротный или взводный договаривался с моджахедами о возможности беспрепятственно пройти или о ненападении друг на друга. Это было позорищем и приравнивалось к предательству. Увидел врага, знаешь, где враг находится – уничтожь его, на то ты и десантник. С врагом никаких сделок. Так нас тогда воспитывали в 350 полку ВДВ. Воспитывали не замполиты. Воспитывали дембеля и взводные командиры.

Кто – то скажет, а как же военная хитрость, как же воевать, если вас горстка, а врагов сотни и даже тысячи? Неужели нельзя покривить честью ради спасения человеческих жизней? Неужели обязательно надо именно принимать бой и погибать?

Надо. В этом и есть солдат десантник и его честь и доблесть. Подставишь очко один раз, струсишь, будешь дырявым на всю жизнь. И никакими последующими победами трусость и подлость не закрыть. Увидел врага – убей его, или возьми в плен, не можешь убить или пленить – сражайся с ним до последнего. Только так.

Отступивших от этих правил десантников 350 полка ВДВ ждало всеобщее презрение однополчан и в Афгане, и на гражданке, в Союзе. Жизни такому моральному уроду не было бы до самой смерти. Хотя попытки уйти от кары и презрения происходят постоянно. Только позор настигает таких трусов и преступников и через десятки лет.

Но это только 2 постулата, старательно выполняющихся почти всеми до лета 1984 года включительно, именно в 350 полку ВДВ, так называемыми «курками» (от слова автоматный курок), солдатами срочной службы и командующими ими младшими офицерами (командирами взводов и рот), непосредственно участвующих в боевых действиях и беспрерывно, все полтора года службы, лазающих по горам в поисках банд маджахедов, вшей, подрывов, ранений, болезней и жуткой усталости. Хотя позорные исключения были и у нас.

Потом, после моей службы, с середины Афганской войны и до её конца было по - другому.
С моджахедами советские офицеры и командиры частей уже зачастую вели мирные переговоры, с ними договаривались о ненападении, и просили не трогать наших солдат при прохождении ими определённых территорий.

Когда об этих переговорах и договорённостях рассказывали вернувшиеся из Афганистана, служившие после нас, офицеры и солдаты из Ограниченного Контингента Советских Войск в Афганистане (ОКСВА), мы были в шоке. Для нас это было равносильно позору. Мы встречали наших боевых ребят из Афгана, хлопали их по плечу, пили за встречу водку, помогали им адаптироваться в обществе, но в душе откладывался осадок. Они не делали, так как мы, у них уже было другое видение боя и войны, другие «переговорные и договорные» поступки, которые мы, служившие ранее, внутри осуждали как их слабость и даже проявление трусости.

Даже сейчас во мне борются два противоречивых чувства. С одной стороны, конечно, хочется, чтобы как можно больше наших ребят оставались живыми. С другой стороны, мы же присягу давали: «…и до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Советскому Правительству.

Я всегда готов по приказу Советского Правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Вооруженных Сил, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.

Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение советского народа …»

Именно так: «…не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами…»

Но это, когда присяге верили, давали её от всего сердца и с чистой душой.
На деле же было так: человек рождался в СССР, не спрашивая, его определяли как жителя коммунистической страны, ставили в паспорт национальность (порой такую, что и паспорт показывать не всем товарищам хотелось), загоняли в октябрята, пионеры и комсомольцы, не спрашивая забирали в Армию, и, не спрашивая совали в руки текст присяги и вешали на шею автомат.
Уже потом, после присяги человека принудительно кидали на Афганский фронт и выбора ему не давали.
Ну а не хочешь быть гражданином ССССР – будешь диссидент с помещением в психушку или в тюрьму.
Не хочешь быть октябрёнком, пионером или комсомольцем – будешь изгой общества.
Не хочешь в Красную Советскую Армию, давать присягу и топать на фронт – шагай пацанчик в тюрьму, как уклонист или дезертир.
Не у всех хватало душка на таком принудительном фоне, ещё и жертвовать жизнью за «жестокую» Родину.
Мозгов к 18 годам тоже не у всех нас хватало, чтобы разобраться в хитросплетениях «родного и любимого» Советского правительства.
 
Вот и шли, либо из -  под палки, либо фильмов патриотических насмотрясь, либо с пацанячьим восторгом в войнушку настоящую побегать, либо с дворовым бойцовским настроем умения выбираться с любой жизненной передряги, либо с рабоче – крестьянской обречённостью батрака - гражданина СССР.

Афган всех солдат встречал одинаково: практическим отсутствием медицинского обслуживания, убогой пищевой баландой, грязью бытовой и моральной, равнодушием командиров, трупами убитых и избитых сослуживцев, и кулаком в морду. Вот и ломались вчерашние детишки десятками тысяч, кто сбегал в плен, кто приспосабливался и не сопротивлялся, кто уклонялся, кто стрелялся, кто подрывался на гранатах или запалах, или кидал гранаты в обидчиков, больные дизентерией и не леченые срались, больные почками ссались, трусливые кололись гепатитными шприцами и иголками, почти все наркоманились, были те, кто воровали, были те кто трусили, были те кто утоляя свою сволочность, унижали, избивали и убивали товарищей по службе и оружию.
Те же, кто не умел свалить от всего этого ужаса и найти более сладкого и спокойного места службы, где можно было выкроить время отдыха от войны, и те, кто считал себя сильными или очень храбрыми, служили в боевых ротах и ходили воевать в горы.
Эти неумевшие свалить, а также сильные и храбрые, и составляли фронтовой костяк боевых волков, которых в 350 полку ВДВ называли ёмким словом «курок» (к куркам относились и те спецы, которые также ежедневно ходили с боевыми ротами на войну в горы: АГСники, связисты, сапёры, миномётчики…).  Они получали всё отвратительное, что было на Афганской войне первыми и полностью, без послабления.
Остальные солдаты, не рвавшиеся на передний край войны в горы или физически не приспособленные к этому фронтовому краю, в основной своей массе ссыпались в спецы, обслугу и писаря. Хотя были и уникальные исключения из правил, но об этом ниже…

Перейти в курки мог любой солдат из любой службы, в курковых ротах всегда был недобор и большие потери, но таких желающих смельчаков было крайне мало, единицы. Никто не хотел менять сладкое и тихое место на реальные фронтовые подвиги и будни.

Именно поэтому, когда я слышу или вижу очередного «фронтовика ветерана», я всегда спрашиваю, «Курок» он или нет. И если я слышу ответ, что «фронтовик» не «Курок», то мой следующий вопрос: строчил ли сей «боевой» ветеран ежедневные рапорта на перевод в курки, в боевую роту.
Ответ я обычно знаю заранее. Такие рапорта строчили единицы. Остальные просто трусили перейти в «Курки» и это однозначно и это прямой факт. Ну а к трусам у меня и отношение как к трусам.

Впрочем, нормальные солдаты и офицеры тыловики, писавшие рапорта о переводе во фронтовые курковые роты обычно видны сразу и их очень мало.

Ради справедливости хочется особо сказать о солдатах водителях. Гнать по Афгану в колоннах или отдельной машиной особенно в наливниках (бензин, саляра) была полная жопа. Если мы – курки ВДВ ездили на боевые хоть за какой – то бронёй (в БэТээРах и БээМДэшках), то эти бедолаги были для душман очень сладкой и лёгкой добычей. Водил обычно называли «смертниками», водил бензовозов называли «факелами».
Мой лучший друг последний год службы в Афгане ездил на УРАЛе бензовозе. Он был в зоне смерти практически всегда, когда садился за баранку. В случае попадания трассера в бензовоз водитель даже не успевал выпрыгнуть из кабины. Огненный шар окутывал всё на несколько десятков метров, не оставляя никого в живых.
Очень уважаемый мной офицер – десантник, генерал – полковник Валерий Александрович Востротин, герой Советского Союза, получивший свою звезду за личный подвиг в бою, председатель Союза Десантников России считает, что солдаты водители афганской войны, в особенности водители бензовозов, были самыми храбрыми солдатами. Наверное, он прав.
Спорить не буду, трусов среди водителей не было. Там было также страшно, как и в горах в бою и часто даже страшнее. Так, что водителям в курки проситься и переводиться было незачем. И уважать водил Афгана надо не меньше курков.

Сейчас многие историки спорят, как слабо и наспех обученные в советских военных учебках ВДВ восемнадцатилетние пацаны, с успехом противостояли матёрым и отлично обученным, часто в несколько раз превосходящим их во всех отношениях взрослым мужикам моджахедам и элитным спецчастям, спезназам, наёмникам, США, Франции, и других стран. Противостояли, имея на руках более худшее вооружение, худшее питание, худших генералов…

Как в старой сказке о Мальчише Кибальчише всё ищут зарубежные историки страшную тайну силы советских «сопливых» солдат.

Особой тайны не было. Курки ВДВ в основной своей массе состояли из дворовых королей, хулиганов и крепких уличных пацанов, способных с младенчества биться за свои принципы и территории до полной победы, с любым противником, не отступая ни на полшага.

Школа, ГПТУ, армия. Это была основная биография основной массы советских солдат, служивших в Афгане.

Это были не хлипкие ботаны и не изнеженные интеллигентными вывертами балаболы. Это во многом была хулиганская элита дворов, подворотен, улиц, школ и ГПТУ. И эта уличная шпанистая элита надевала голубые береты и тельники и получала в руки автомат. Все кто был с этой элитой рядом, все, кто вливался вместе с ней в её солдатский строй переламывались ей, и под неё, с хрустом лицевых костей, скрежетом обнажённого мяса, треском выбитых зубов и запахом реальной личной крови.

Если этим пацанам, ставилась боевая задача, они выполняли её, не смотря ни на что. Они с пелёнок знали, как решать грозные дела и при этом остаться в живых. И многие из них умели отдавать себя, реальной пацанской чести полностью, без скулёжа, просьб, торга и мольбы. Честь и желание не унизиться в глазах таких же, как они, были и есть для них всегда дороже собственной жизни.

Курок ВДВ – это звание можно было добыть только через огромные физические нагрузки и реальное хождение в бой на душманские пули. Никакое ушитое ХэБэ (солдатское обмундирование), никакие военные значки, медали и ордена, никакие подтяжки и грозное позирование с автоматом на фоне гор, никакая толстая подшива, никакие каблуки на сапогах, никакие аксельбанты, никакая дембельская жестокость не делали солдата курком ВДВ и настоящим фронтовиком.
Я видел в Афгане солдат дембелей, награждённых орденами «Красной Звезды», которых чморили как последних парашников только за то, что их ордена не получены за конкретные бои и подвиги, а были выписаны за деньги, просто так, по блату, по разнарядке или за штабные дела. Я встречал солдата Героя Советского Союза, которого даже на гражданке чморили и гоняли за сигаретами его вчерашние сослуживцы, только потому, что его звезда была получена им незаслуженно.
Получить боевую награду не за бои, не за подвиги, не за ранение в бою – это для курка ВДВ западло.
Тысячи курков, заслуживших своими подвигами за полтора года непрерывных боёв в горах не одну боевую награду, ходят без единой боевой медали или боевого ордена, и никто из них даже не мог помыслить, чтобы купить их. Купить, значит обесчестить себя навсегда.
А сколько тысяч проболтавшихся в Афгане в тылу и под горой прохиндеев, и часа не бывших в настоящем бою, трясут рядом с ними боевыми орденами и медалями, просто купленными, или полученными за штабную работу, по блату, по дружбе, или приписанными себе нечестным образом.

Ползать перед моджахедами на пузе, во время моей службы, курки десантники тоже не любили, и где возможно, старались идти в полный рост. Возможно так делать было не везде и не всегда, но с пару - тройку раз мы гордо ходили в атаку на духов именно прямо, на зависть засевшим за камнями остальным родам войск (обычно это были мотострелки), засучив рукава и выпятив грудину в тельнике. Наверное, так и слагались легенды о никогда не склонявших перед врагом десантниках или по духовски - «ПОЛОСАТЫХ».

Последний раз такая смелость демонстрировалась нашей пятой ротой на Панджшере в 1984 году. Зажали там ребят мотострелков крепко. Трусами они не были, но им нужен был психологический перелом, а духов надо было шугануть именно такой открытой атакой в полный рост. Ну и тридцати секундная речь командира батальона по рации, что надежда только на нас. Шли мы в тельняшках, сняв куртки ХэБчиков и опустив по пояс комбезы, без РД, с автоматами на перевес. На нас смотрели с надеждой и восторгом. Десантура идёт. Моджахеды драпанули словно зайцы, разве, что не верещали. А как мы – то собой упивались. ВДВ одним словом. ВДВ смерти не боится. Идём в полный рост, стреляем в духов убегавших. Ну и мотострелкам помогли, и кусок Панджшера чесанули. Жара, солнце, речка горная бурлит, зелень лезет и мы, красавцы буром прём.

Когда перед лицом мне отчертили,
В далёком небе, сапогом черту,
Те, что казённую тень ужаса слепили,
Из душ, склонившихся на тщетную мечту.
Я видел ветер, я смотрел сквозь тишину.
И так хотелось мне тебя над ней увидеть.
Я выпил досыта проклятую войну.
Я научился ждать и ненавидеть.

Новорождённая воронка, дитя войны.
На дно упало, скрипя зубами, пол старшины.
И растекаясь от мяса красным, слезился снег,
Кого осколком, кого фугасным, пол роты в нет.

А я всё мчался над сапогами, а я летел.
И надрываясь на всю округу, Ура им пел.
Нам в этом Мире так много надо ещё успеть.
Мне выть хотелось, а я от боли мечтал Вам петь.

Небеса, вы мне распахнитесь,
Мне сквозь щели, зубов – облаков.
Вы сегодня там мной ощенитесь,
На бессчетное вымя веков.


ГЛАВА ВТОРАЯ: «ОТПРАВКА 5 РОТЫ ВДВ на СМЕРТЬ»

Вообще о «храбрейших» войсках Ахмад Шаха Масуда, который и контролировал Панджшерское ущелье, у меня свои представления.
И к  самому Ахмад Шаху Масуду у меня нет никакого уважения. Обычный алчный бандит с большой дороги, который ради наживы, денег и личной власти не жалел ни своих, ни нас.
Несколько раз он вообще свою банду просто трусливо бросал и удирал от Советских войск сломя голову, предав и бросив своих единоверцев и подчинённых.
Обычная манера поведения обычного уголовника. Нагадил, и в кусты.

На Пагмане, в районе перевала Катахейль, гора Ката Санг (2547 m), в начале лета 1984 года два неполных взвода 5 Роты второго батальона 350 Воздушно Десантного Полка, 103 дивизии ВДВ, численностью в сорок человек, прикрывая отход основных Советских войск, сутки стояли насмерть против нескольких тысяч Масудовцев, выбитых советскими войсками с Панджшера.
Эти два неполных взвода заняли горку, которая как пробка в бутылке держала моджахедов в маленьком ущелье. Ну и пошла мясорубка. Огонь артиллерии и бомбёжку солдаты 5 роты вызывали на себя.
Передышки не было ни на секунду. Духи поливали нас шквальным огнём без перерыва до самой ночи. У них был полный безлимит боеприпасов.
У масудовцев  множественные крупнокалиберные ДШК, ЗГУ, тысячи штыков, миномёты. У нас только автоматы, три выстрела гранатомёта и один ротный пулемёт. Был ещё миномёт и АГС, но из них мы так и не смогли сделать ни одного выстрела. Не было ни одного квадратного метра площади для их развёртывания, все поливалось ураганом пуль без остановки. Окружённые мы били врага из естественных горных щелей, как когда то наши деды и отцы били фашистов в Брестской крепости. Приказ мы выполнили полностью, силы душман масудовцев сковали почти на сутки, на себя, гору не сдали, оружие, раненых и убитых не бросили, и потом, заставив врагов позорно бежать с поля боя, после успешного выполнения приказа, ещё добрых полтора десятка километров сами, неся убитых и раненых, ушли к ближайшей броне своего батальона.
Шли пешком, вертушки роту забрать не стали, вертолётчики прилетать отказались, сказали, что из за большой плотности обстрела.
Основные советские войска ушли в Кабул без потерь, масудовцы были обездвижены суточным боем. Не особо кого и наградили. Бой был знатный, редкий бой, даже для Афгана. Победный. Но как – то забытый, и никогда особо не обсуждаемый. Даже более того, был странный приказ вышестоящих офицеров забыть и не вспоминать об этом бое. Кто – то очень хотел, чтобы никто ничего об этой нашей бойне не узнал.
Обычные Российские пацаны. Был приказ, была задача. Смерть, не смерть, Родина сказала. Мы очень долго молчали, пока не решили узнать всю правду.

В то время курки солдаты знали одну задачу: они должны беспрерывно чесать горы в поисках бандформирований и, найдя их, уничтожить любой ценой («…не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами…»).

Мы знали и считали, что именно для этого мы, десантники 350 полка ВДВ, 103 Воздушно Десантной дивизии находимся в Афганистане.

Одни должны находить врагов и уничтожать врагов, другие обеспечивать этих находивших и уничтожавших.
Находили и уничтожали не жалея сил и жизни. Обеспечивали же нас подло, погано и паскудно.

И я, с большим уважением преклоняюсь перед всеми, кто находил и уничтожал душман (как бы он это ни делал, каждый делал то, на что хватало сил) и я презираю тех, кто, должен был воевать и обеспечивать воевавших, но бежал от войны и от помощи куркам, как чёрт от ладана («…не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами…»).

Именно поэтому, почти все старослужащие курки пошли на нашу последнюю боевую операцию, не пытаясь улизнуть с неё домой первыми бортами («…не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами…»). Почти все.

А возможность слинять была, чем всё - таки, некоторые старослужащие курки нашей роты и воспользовались.

Мы сами будем судить и осуждать тех, кто уже по полной хлебнул войны, и просто устал от неё, или струсил воевать дальше и хитро воспользовался возможностью закончить свой личный Афган, раньше братьев по роте. Их осудят их мёртвые и живые товарищи по войне, к которым эти трусы не пришли на помощь в бою.

Трусость и предательство своих боевых друзей и однополчан настигает слабого душком солдата или офицера в любом месте и в любое время службы. Даже на дембеле.
Некоторые солдаты и офицеры так и считали, что они уже заработали свою боевую медаль или орден, и больше ничего не получат, и трусливо избегали в последние месяцы службы любых боевых операций и сопровождений, придумывая для себя различные отмастки, а потом быстро демобилизовались в Союз.
Другие солдаты и офицеры воевали до конца и часто уходили на дембель раненые и в бинтах прямо с боёв, или с госпитальных и медсанбатовских коек.

Кто - то ломался с молодости службы, и поднялся потом, кто – то сломался в конце, и этим перечеркнул все свои прежние заслуги. Молодыми мы ломались с помощью издевательств сослуживцев и с помощью равнодушия командиров. Старослужащие малодушничали именно и только ввиду личной трусости.

Но вернёмся к Пятой роте и её бою при выходе на высоту Катасанг.
 
Есть в этом великом и героическом бою,  с 5 на 6 июня 1984 года, какая – то загадка или тайна, как хотите.

- Почему и кем пятая рота была отправлена так далеко от своей брони в самый последний день боевых?

- Почему никто не пришёл на помощь роте, бившейся с такой армадой моджахедов почти сутки, хотя буквально рядом было море брони и наших солдат? 

- Почему для огневой поддержки не прилетел ни один вертолёт?

Очень много вопросов можно было задать, и начинать их задавать, надо было с командира первого батальона и с ротного пятой роты.

Для этого их нужно было найти. Нужно было найти многих причастных к этому бою.

Здесь и дальше вы увидите картину нашего расследования по выяснению обстоятельств этого боя. Перед нами стояло несколько задач и множество вопросов, на которые никто из офицеров и генералов, напрямую или косвенно причастных к этому бою, не хотел правдиво и честно отвечать. Все они, в том числе и Герои Советского Союза, врали, мямлили что – то невразумительное, или просто отмалчивались. Короче, понятно было, что они, что – то скрывали. Что то такое, что и через тридцать лет сковывало их рты и ответы печатью молчания. Даже выйдя на пенсию, они боялись сказать правду.
Скрывалось что – то такое, из - за чего все они, от прапорщиков до генералов, узким кругом причастных, собрлись срочно на Кубинке, совещались несколько дней, а после этого, пользуясь старыми генеральскими связями и авторитетом Героев Советского Союза, запросили у Государственных органов передать им весь Государственный архив по всему периоду службы 103 дивизии ВДВ в Афганистане, и в особенности, по периоду за 1982-1985 годы. Все приказы, все планы выходов, все переговоры по всем боям должны были быть переданы им и только им. Они желали передачи им в полное пользование всего, что могло изобличить их и предать огласке все их просчёты, ошибки и преступления, стоившие нам жизни и здоровья.
Правда, запрос они дали маскируясь якобы благими желаниями сохранить всё для потомков в виде тщательно отсортированных музейных реликвий. Мотивировали и тем, что в государственном архиве всё лежит неразобранным, а уж они всё разберут и разложат по аккуратным полочкам.
Непонятно только кто разбирать станет и чьими руками. И что конкретно останется, а что огонь «нечаянно сожрёт» при «случайном» пожаре.
Попытались и мы получить доступ к этим переданным им архивным документам и получили немедленный отказ. Не позволили нам, простым солдатам, господа «кубинские сговорщики» прапорщики, офицеры и генералы прочитать архивную документацию. Поняли они, что мы своими уже зрелыми умами, правду можем узреть об их преступлениях.

Поэтому мы начали свой собственный сбор свидетельских показаний и документов, чтобы все и всё было названы своими именами и чтобы преступники, предатели и трусы так и остались в народной памяти именно преступниками, предателями и трусами, не смотря на все свои звания и награды.

Мы начали со справок из интернета.
СПРАВКА из ИНТЕРНЕТА №1:
5 июня 1984г., боевая потеря вертолета Ми-24. Осуществлявший атаку цели у кишлака Пишгор, вертолет капитана «С» был обстрелян противником, ранен летчик-оператор. При выполнении ухода от объекта атаки попал под огонь средств ПВО повторно и был сбит. Экипаж погиб.

Может быть, это сыграло свою роль, и вертушками больше решили не рисковать? Или этот вертолёт летел к пятой роте?

- Почему рота сама тащила убитых и раненых после суточного боя до брони?
- Почему вертушки отказались прилетать забрать после боя хотя бы убитых и раненых 5 роты?

СПРАВКА из ИНТЕРНЕТА №2:
6 июня 1984г., боевая потеря вертолета Ми-24 50 осап (Кабул). Вертолет капитана «В.С.» ведомым в паре выполнял удар по наведению с земли. На выходе из атаки произошла детонация боекомплекта на борту, вероятно из-за поражения огнем с земли. Когда в кабине произошел взрыв, летчик-оператор ст.л-т «В.П.» понимая, что уже ничего не сделать, сбросил фонарь и выпрыгнул с высоты 150м. Парашют раскрылся у самой земли. Ни командир, ни борттехник ст.л-т «А.Ч.» спастись не успели.

А может, поэтому пожалели вертолёты? Уже для убитых и раненых пожалели?
Неужели эти 2 фактора гибели вертушек и есть влияющие на роковой отказ в поддержке пятой роты вертолетами? А может быть, и эти ребята вертолётчики погибли, летя к пятой роте на помощь?

СПРАВКА из ИНТЕРНЕТА №3:
«…пассивность на дорогах приводила к безнаказанности действий мятежников, особенно когда для сопровождения колонн выделялись недостаточные силы. Так, 5 июня 1984 г. колонна из 150 машин подверглась нападению в районе Шинданда и понесла тяжелые потери, так как для охраны этой колонны было выделено всего два БРДМ и две зенитных горных установки…»
Из воспоминаний генерал-майора  Евгения Григорьевича НИКИТЕНКО (http://vtz-donetsk.ucoz.ru/index/chast_7/0-61)

Ещё один факт разгильдяйства? Может быть, он повлиял на то, что к пятой роте никого не отправили на помощь? Может быть кто – то очень испугался, что его накажут за то, что именно он отправил пятую роту на верную гибель?

Все эти «бешеные» потери Советских войск в короткий период с мая по начало июня 1984 года запросто могли привести к элементарной карьерной панике среди высшего офицерского и генеральского состава, в результате которой роты и батальоны швырялись куда попало, и как попало. Возможно, так безответственно могли швырнуть и пятую роту. А потом, поняв, что рота погибает, просто «забыли» доложить об этом наверх? А то, доложишь и получишь ата-та по розовой начальствующей попке и очередную няшку в виде ордена «Красной Звезды», «за героическую бумажную работу» не дадут.

- Почему пятой роте несколько первых часов боя было отказано в сильной и шквальной, и постоянной, огневой поддержке, когда рота упорно по рации вызывала огонь на себя? Ведь броня и артиллерия были очень даже рядом и снарядов в наше время не жалели.

Вызов огня артиллерии на себя, в то лихое время, не был чем – то из ряда вон выходящим. Десантники в Афганистане, зажатые моджахедами часто прибегали к этому виду «помощи» и вышестоящие командиры никогда в такой «помощи» никому не отказывали.

В этом бою такую огневую поддержку должны были оказать сразу, по первому требованию, и эти требования были, но не оказывали её, эту поддержку,  несколько первых часов, словно кто – то хотел, чтобы роту просто уничтожили. Может быть этот кто – то и придерживал огневую поддержку, в надежде, что всю роту или кого – то из солдат роты душманы уничтожат в первые же часы боя.

Только после многократных просьб,  через 6 – 7 часов, после начала бойни, был осуществлён весьма небольшой удар артиллерии и авиа бомбометание по нашим позициям и по позициям душман.

Обязательной в таких боях была и приходящая помощь со стороны других подразделений.
В этом случае никто на помощь 5 роте не пришёл.
Броня и основные силы полка и дивизии находились всего в паре десятков километров от нас, но никого нам на помощь так и не прислали.

На все вопросы, заданные по данному бою офицерам, причастным к нему, я много лет натыкался, либо на глухое отмалчивание, либо на голимое враньё и наглое отшучивание, либо на бросание телефонной трубки в разговоре, либо на нежелание говорить на эту тему.
 
От себя лично в начале расследования по бою я даю следующие солдатские факты, которые помню сам и которые чётко врезались в мою память:
 
1. Пятая рота уже минуты три сидела на броне (сверху на БэТээРах и внутри них), чтобы отправляться в место постоянной дислокации полка, когда солдатам сказали, что моджахеды зажали первый батальон и надо срочно выйти ему на помощь. Приказ есть приказ, это война, никто и роптать не стал. Пятая рота сошла с брони и начала выдвигаться в горы мимо бывших Аминовских дач. От роты к этому времени оставалось всего сорок бойцов, вместе с приданными АГээСниками, связистами и миномётчиками. Шёл последний, заключительный день тяжелейшей двухмесячной Панджшерской операции. Последний для всех подразделений 103 дивизии ВДВ, кроме пятой роты.

2. Буквально через час после начала выдвижения пятая рота уже проходила мимо позиций первого батальона. Солдаты первого батальона сказали нам, что их никто не зажимал, и им абсолютно не нужна была никакая помощь по прикрытию. Они были расслаблены, веселились, перекусывали сухпайками и готовились к убытию в расположение постоянной дислокации полка в Кабул. Более того, некоторые бойцы 1 батальона говорили, что это просто их комбат сделал так, чтобы 1 батальон уехал в полк раньше второго батальона (оставим эти слова на совести этих солдат).

У бойцов 1 батальона была другая информация? Врать и придумывать, им не было никакого смысла. Мы, солдаты, в таких случаях друг другу не врали. Да и трений между первым и вторым батальонами никогда не было. Мы всегда дружили, часто ходили друг к другу в гости в соседние модуля. Каждый, конечно, гордился именно свои батальоном, но мы все были одной командой и в случае необходимости батальон за батальон стоял не жалея жизней.
Своими глазами и я и остальные бойцы пятой роты отлично видели, что первый батальон никто не зажал и все три роты первого батальона свободно отдыхают.
Уже тогда мы начали понимать, что нас обманывают, но относили это за счёт секретности проводимой операции. Врали нам вышестоящие начальники довольно часто, но мы и подумать не могли, что нам станут врать наши ротные офицеры. Тогда мы считали, что их тоже ввели в заблуждение. Потом оказалось, что наши ротные офицеры так же наврали нам при постановке задачи. Они отлично знали, что ведут нас умирать.

3.       Комбат первого батальона до этого боя уже вылетел в Кабул с аэропорта Баграм. Боевая операция ещё не закончена, комбат оставляет батальон и улетает в Кабул. Почему? На кого был оставлен первый батальон? Кто и почему отпустил комбата первого батальона с боевых до окончания операции и прихода его батальона в полк? А может кто- то более выше стоящий своим приказом заставил или обязал комбата первого уехать именно до окончания боевых, чтобы отправить пятую роту на смерть?

3. Солдаты пятой роты, за пару часов до подхода к конечной точке, слышали как их офицеры и ротный спорили, что ротный ошибся по карте и вывел роту на несколько километров дальше, чем положено, прямо в тыл моджахедам. Действительно была ошибка по карте или нет? И если была, то почему никто из офицеров пятой роты не доложил о ней в штаб по рации и не сказал нам солдатам об ошибке?
Когда рота шла к конечной точке, она скрытно проходила мимо многочисленных костров, возле которых сидели моджахеды.
Почему ротные офицеры и командир роты не связались по рации с командиром полка, и не сказал ему, что 5 рота движется в тылу большого бандформирования? Или связались, но получили приказ всё - таки двигаться вперёд?

И действительно, выдвинуться в 19:00 4 июня 1984 года на «помощь» первому батальону, через час после начала выдвижения пройти мимо первого батальона,  и прийти на конечную позицию только в 4:15 утра 5 июня 1984 года. Слишком большой переход, для простого прикрытия отхода полка и дивизии на места постоянной дислокации.
Мимо позиций первого батальона пятая рота проходила в 20:00, 4 июня. Почему мы просто не сменили первый батальон на позициях? Почему ещё шли 8 часов и кучу километров дальше? Куда действительно, кем, и зачем была отправлена пятоя рота?

4. Почему разведка полка и дивизии не знала, что такая многотысячная армия моджахедов по сути была почти под боком у расположения дивизии и полка? Почему разведка не знала, что такие силы Ахмад шаха не уничтожены на Панджшере, а просто скрытно вышли и тихо ждали пока основные силы русских уйдут из Панджшера.
Или знали, но умолчали. А может и не молчали, и говорили, но никто из генералов и офицеров штабов 103 дивизии ВДВ и 350 полка ВДВ не хотел их слушать.

5. Никто не помог пятой роте, бившейся сутки с превосходящими силами противника. Помощи артиллерии не было несколько первых часов, не смотря на многочисленные, многочасовые умоляющие просьбы под шквальным огнём. Роту моджахеды расстреливали  из многочисленных ДШК в упор (к сведению, ДШК – это очень крупнокалиберный пулемёт, тремя пулями способный сорвать башню у лёгкого танка). Роту не просто расстреливали из ДШК, били именно разрывными пулями в течении многих часов не переставая, без малейшего намёка на передышку. Душманы словно исполняли чей – то приказ во что бы то ни стало уничтожить пятую роту. Ведь такие длинные бои всегда шли волнами. Атака, обстрел, затишье, опять атака, обстрел и снова перерыв…
Здесь перерывов не было. Враг поливал нас свинцом почти сутки, не переставая ни на минуту.

Вертолётов поддержки не было. До брони, после боя мы топали сами. Сражались сами. Никто не выслал никакой поддержки и помощи. Ни танков, ни вертолётов, ни войск. Ни живым, ни раненым, ни убитым.
 
Помощь артиллерии и бомбардировщиков была практически символической и больше напоминала не поддержку сражающейся части, а на плановый обстрел квадрата местности в горах.
Такие обстрелы велись довольно часто, когда по данным разведки на определённом квадрате «числилась» очередная банда моджахедов. Типа шумнули немного советские войска, авось кого из душман и зацепит. Как из стаканчика пластмассового водичкой брызнуть на толпу дерущихся.
    Так и здесь. Шумнули чуть, чуть и всё. А рота бьётся, рота просит плотного огня на себя. Нету огня для пятой роты. Бейся рота сама, умирай.

6. Почти никого за этот бой, кроме убитых не наградили. Ну, убитых, понятно всегда награждают. Живых всех по полной не наградили, даже раненых всех не наградили, а раненых в таком бою награждали всегда, без исключений.

Комбат второго батальона, к которому и была приписана пятая рота, лично обещал всех офицеров и командира 5 роты, и одного из самых храбрых сержантов, замкомвзвода Андрея Мозгового из Челябинска (реально этот парень полгоры держал под своим командованием сам и командовал боем на своём участке сам, никого из духов со своей стороны к роте не подпустил) представить к звёздам Героев Советского Союза, всех убитых представить к орденам «Красного Знамени», всех раненых к орденам «Солдатская Слава 3 степени», всех живых к орденам «Красной Звезды» и лично переписывал фамилии и лично дал распоряжение писарям всё это задокументировать. Этому есть свидетели. Комбат лично у меня спрашивал все фамилии особо отличившихся и подробности боя.
Почему у меня? На мне был бушлат с сержантскими лычками, я был ранен и весь в кровищи, а кроме меня, рядом с комбатом был только наш ротный, который еле мямлил и никаких подробностей сказать не мог, только поддакивал мне.
Я к тому времени уже знал, почему ротный так мало знает о бое. Когда мы после боя спустились с горы, молодые солдаты рассказали мне, что весь бой ротный провёл, прячась за миномётной плитой, и даже умудрился потерять свой автомат в начале боя.
Представьте себе простого солдата, пусть даже и с сержантскими лычками у которого целый комбат (а для меня тогда это был офицер очень большого ранга) спрашивает подробности боя в присутствии ротного. Спрашивает, как шёл бой, кто и как воевал, кто ранен, кто убит, спрашивает кого особо отличит в наградах…
Конечно, комбат знал меня лично и очень хорошо. Был случай, когда он наказывал меня перед строем батальона, был случай, когда он дарил мне комплект знаков на дембель, всякое было и относился ко мне комбат хорошо и с уважением, но не мне, простому солдатику было вести с ним такие разговоры.
Мне не хотелось уронить ротного в глазах комбата, ведь честь ротного это и честь роты, а рота не виновата, что ротный струсил. Мне не хотелось ничего, но я понимал, что именно сейчас составляются щедрые списки на награды и если я не назову фамилии пацанов и забуду кого – нибудь, то, возможно их не наградят или не вспомнят про их подвиги, потому, что сами они о своих подвигах не расскажут. И я говорил и говорил, я повторял фамилии и перечислял подвиги, я с жаром доказывал комбату, что достойны все и достойны многого. Пусть, думал я, ротный получит «Звезду Героя», хрен с ним, главное, чтобы не забыли представить к Герою Шашлова и Мозгового, не забыли наградить орденами всех и каждого. Я как мог, пытался рассказать комбату, что в том бою все были предельно храбры и самопожертвененно героичны. Абсолютно все.
Я не говорил только о себе. Рядом со мной стоял мой ротный, к которому я тогда уже ничего, кроме презрения не чувствовал, и мне не хотелось дать ему и малейшего повода позже упрекнуть меня в том, что я что – то просил для себя, или, что я как – то выпятил свои подвиги на фоне героизма остальных солдат.
Всего два факта навсегда отрезали ротного от меня: первый – это то, что он подставил роту, выведя её не туда, куда было надо и второй – это то, что он весь бой трусливо провёл под миномётной плитой.
Ротный стоял рядом, и было видно, что он потерян. Видел это, наверное, и комбат. И, наверное, именно поэтому он спрашивал о бое меня, понимая, что я расскажу ему всё более правдиво и целостно.
Наград, которых они были достойны, солдаты за тот бой так и не получили. Видимо у ротного была своя версия боя, далёкая от реальности, но близкая к его фантазиям, где солдатские подвиги просто не имели права быть выше его «личного командирского подвига». А иначе как ему потом объяснять, что сержант его роты Андрей Мозговой представлен к Герою Советского Союза, будучи живым и невредимым, а он, командир роты и целый капитан,  и на медаль «За Боевые Заслуги» в том бою не вытянул. Вот и выровнял капитан Кудров Геннадий, командир пятой роты, солдатские подвиги не выше своих, выссаных из пальца.

7. Когда раненые в том бою солдаты пятой роты, пришли на броню, их только тогда переправили на вертолёте к палатке развёрнутого медсанбата армии. Ни полковых, ни дивизионных медиков уже не было, они уехали в Кабул (так сказали раненым). И опять на 2 часа нет никакой медицинской помощи. Потом, после перевязки и оказания первой неотложной помощи (по паре уколов), в палатке армейских «таблеток», опять вертолётом, раненых доставили в аэропорт Кабул.
Там их и меня выгрузили на взлётке, и оставили. Вертолётчики связываются по рации и просят выслать за ранеными машину, а им говорят, что 350 полк уже давно в расположении, пятая рота погибла, живых нет, и это не их раненые, а скорее всего с другого подразделения и с другого полка.
Пятую роту к тому времени уже практически официально считали уничтоженной полностью. Ни у кого и в мыслях не было, что рота может выжить, потому, что из таких боёв роты не возвращались никогда.

Из аэропорта Кабул, раненые самостоятельно, пешком дошли почти два километра до медсанбата. В медсанбате не было ни одного врача и хирурга. Они тоже ничего не знали о поступающих раненых. Они ничего не знали о том, что рота выжила.

Этого не могло быть. Врачи всегда готовы были сутками ждать поступающих раненых, они никогда нас не подводили. На вопрос где врачи, медсёстры ответили, что полк уже давно в расположении, все отдыхают и празднуют победную Панджшерскую операцию, и бухают. И дежурные солдаты медсанбата с жаром уверяли раненых, что пятой роты нет, что она вся погибла и именно поэтому никто никаких раненых с пятой роты в медсанбате не ждал.

Солдаты пятой роты сидят, с них течёт кровь, бегает дневальный и тряпками её по полу растирает и тазики подставляет. О бьющейся пятой роте вышестоящие большие командиры просто не вспоминали, даже хирургию не подготовили.
Ко времени нашего выхода из боя и полк и дивизия уже ушли в места постоянной дислокации. Нас встречала только броня второго батальона. Мы уже были списаны на боевые потери. Никто и не надеялся увидеть нас живыми. Для всех мы были убиты.
Может быть, надеялись, что оперировать будет некого? Или уже тогда нагло постановили вычеркнуть бой из истории Афганской войны.
 
Из скудных солдатских фактов пока вырисовывается только одна очень страшная версия: Роту обрекли на гибель, в надежде, что её полностью уничтожат моджахеды, или в бою, или когда рота будет идти с убитыми и ранеными долгие километры до брони. Возможно, что у кого – то была связь с душманами, в пасть к которым и отправили пятую роту и кто – то специально попросил нашу роту уничтожить и стереть с лица земли полностью.
Кому и зачем могла помешать пятая рота или кто – то в пятой роте.
Об этом и пойдёт речь ниже.
Надеемся, что это не бритва Хэнлона.
Забегая вперёд, скажем, что были в то время в штабе 103 дивизии очень большие предатели командиры офицеры, которые могли всё это подстроить. Они имели и связь с моджахеждами и было им чего опасаться от одного из солдат пятой роты.
Но это мы узнали потом, почти через год после начала расследования, а сейчас перед нами стояли следующие вопросы:
- Кто и зачем отправил пятую роту так далеко от основных сил в самый последний день операции?
- Кто, зачем и почему вывел комбата первого батальона из состава батальона до окончания этой Пагманской части Панджшерской операции и отослал его в Союз.

Все крупные бои в этой операции описаны подробно в интернете. Об этом бое пятой роты ничего. Вакуумная пустота информации. До сих пор. Только наше расследование.
 
Полная картина ситуации пока складывается следующая:
 
В апреле—начале июня  1984 года наши и афганские войска осуществляли в Панджшерском ущелье одну из крупнейших операций за всю Афганскую десятилетнюю войну. Руководил операцией лично первый заместитель министра обороны СССР Маршал Сергей Соколов.

Когда основные силы Ахмат Шаха были якобы «вытеснены» из Панджшерского ущелья, Советская Армия начала прочёсывать прилегающие районы.

Комбат первого батальона к моменту начала огромной двухмесячной войсковой операции по освобождению ущелья Панджшер от бандформирований Ахмад Шаха Масуда был уже «легендарным» в ВДВ комбатом, который прославился тем, что за время командования батальоном имел самый низкий процент потерь среди личного состава. Хотя уберечь своих солдат от убийств на почве неуставных взаимоотношений не мог и он.
Не будем ставить это комбату в вину. Чтобы уйти от неуставняка и прийти к бережному отношению к солдатам, надо было менять всю армейскую систему работы и мышления тогдашних офицеров всей Советской Армии.
Маргелова уже не было, уважать солдата, «любить» его было практически некому.
Комбата первого солдаты любили. Он казался им высшим воплощением героизма и офицерской справедливости. И основания такой любви были. Комбат первый, как впрочем, и комбат второй для своего времени, были достойными фронтовыми офицерами. Но именно как офицеры того времени и именно с точки зрения солдат того времени. Этим комбатам, как впрочем, и другим офицерам Советской армии того времени, не хватало нормального и качественного, а главное, бережного Государственного отношения и контроля за армией, солдатам же не хватало возможности и умения правильно анализировать ситуацию и делать правильные логические выводы окружающей обстановки.

Тридцати лет от роду, храбрый командир, комбат первого батальона 350 полка ВДВ, Александр Солуянов, имеющий ордена «Красной Звезды» и «Красного Знамени», имеющий ранение в бою, пользующийся любовью и уважением своих солдат, и вышестоящих командиров, офицер десантник - легенда, отслужил к этому времени в Афганистане уже почти два с половиной года. На полгода положенного срока. Это два с половиной года тяжелейшей психологической нагрузки и огромной ответственности реальной фронтовой жизни. К этому же времени комбат первый был представлен к званию Героя Советского Союза и готовился это звание, вскорости получить.

Не дожидаясь прибытия батальона в полк, комбат первый, оставив свой батальон  (с разрешения командира полка? дивизии? Или по неожиданному приказу?), уезжает с Панджшерской операции в Баграм, и оттуда самолётом АН 12, вылетает в расположение полка, чтобы улететь в СССР.

Борта в СССР из Афганистана ходили крайне нерегулярно, 2 – 3 раза в год, по нескольку рейсов, строго в ограниченный промежуток времени. Упустишь «свой» самолёт, и сиди, кукуй несколько месяцев, пока снова откроются рейсы.

Может быть, именно это повлияло на отъёзд комбата первого батальона, и он так спешил на «дембель», что решил бросить батальон в разгар боевых, лишь бы не опоздать на самолёт?
А может срочное особое боевое задание заставило комбата первого батальона пожертвовать своим батальоном и бросить его в разгар боевых действий?
А жертвы, после его спешного отъезда, в первом батальоне действительно были в виде убитых и раненых офицеров и солдат. А был бы комбат на месте, глядишь, и погибших, и раненых бы не было.
А может, был у комбата первого батальона «С.» хороший друг в штабе 103 дивизии ВДВ, например первый заместитель командира дивизии полковник «М. Ю. И.».
Полковник штаба той самой 103 дивизии ВДВ, где  именно в штабе процветало предательство, нелегальная и массовая торговля водкой, торговля наркотиками, продажа оружия и боеприпасов душманским бандформированиям, отправка героина в СССР в солдатских гробах.
И именно этой 103 дивизией ВДВ и всем её штабом командовал генерал – майор «А. С.», который лично приказал расстрелять солдата пятой роты, за то, что солдат «обвинил» его в развале 103 дивизии и в массовых преступлениях в 103 дивизии.
Тот самый солдат, который всё - таки выжил, и после того, как генерал – майор «А. С.» закончил свой срок службы в Афганистане и уехал в СССР, пустил по дивизии слух, что у него есть неопровержимые доказательства причастности командира 103 дивизии ВДВ, героя Советского Союза, генерал – майора «А. С.» к предательству, нелегальной и массовой торговле водкой, торговле наркотиками, продаже оружия и боеприпасов душманским бандформированиям, отправке героина в СССР в солдатских гробах и к другим преступлениям.
Глупый был солдатик. Хотел отомстить генералу, чтобы генерал поёрзал от страха перед правосудием. Не учёл солдатик, что генерал – то уехал, а весь остальной штаб 103 дивизии остался в Афгане служить дальше, и следствие ещё только началось, и никого ещё не арестовали.
И может,  случилось так, что решили похоронить солдатика, вместе с его доказательствами. И командира первого батальона «С.» отослали подальше, чтобы особую «смертную» боевую задачу возложить именно на второй батальон, мотивируя это тем, что комбат второго батальона на месте, вот пусть он и выполняет невыполнимую боевую задачу, а первый батальон отправили в расположение полка.
И очень хочется нам, чтобы командир первого батальона «С.» не был ни в коей мере замешан в преступлениях своего друга полковника «М. Ю. И.»  из штаба 103 дивизии ВДВ.

А ведь комбату второго батальона лично полковник «М. Ю. И.» из штаба 103 дивизии ВДВ, он же лучший друг комбата «С.», и он же бывший первый заместитель командира 103 дивизии ВДВ генерал – майора «А. С.», лично отдаёт приказ отправить в горы брать высоту Катасанг всего лишь одну пятую роту и упирает на то, что комбата первого батальона нет на месте, а значит и первый батальон не сможет помочь второму батальону и пятой роте.

Главная она эта мотивация отсутствия комбата первого батальона. Главная и решающая.
На гниль давил  полковник «М. Ю. И.» комбата второго батальона. И авторитетом давил. Должностью своей давил. Приказом давил.
И сломался комбат второго батальона. И отдал пятую роту ни за понюшку табаку. Предал он тоже пятую роту и на смерть её пнул, от себя и от своей карьеры подальше. Не стал связываться комбат второй с целым первым заместителем командира дивизии. Что там какая – то пятая рота, была и нету, тьфу на неё, поскрипит совесть да успокоится. А своя карьера дороже.
Только отомстила судьба комбату второго батальона. Он роту на смерть отдал, а через несколько месяцев и сам погиб.
Вот поэтому и суетился комбат второго батальона после нашего боя, возле меня, сержантика окровавленного. Вот и не скупился на щедрые обещания наградить всех и каждого самыми высшими боевыми наградами.
Совесть грызла комбата второго в те минуты и часы. А потом, когда нас, раненых на полатку армейской медицины вертушками отправили, комбат нашего второго батальона уже опять про нас забыл и даже медсанбат не предупредил, что мы летим. Не подготовил нам ни докторов, ни санитаров.
Успокоилась уже совесть комбатская. Рота – то почти вся выжила. Всего несколько убитых, да куча раненых.
Как же мы солдатики всем по хрену были. Всем своим офицерам. По глубокому похрену.
А по наградам и совсем проще было. Не дал нам комбат второго батальона обещанных наград высоких. Раскидал по минималке некоторым солдатам, тем, кого уж за подвиги в том бою совсем никак обойти нельзя было.
Андрюхе Мозговому вместо Героя, орден «Красной Звезды», офицерам ничего, убитым тоже по ордену «Красной Звезды» (ну это всем убитым даже шальной пулей шло) а ведь Борьку Шашлова тоже к Герою обещал представить и остальных убитых к орденам «Красного Знамени», представить обещал. Некоторым из раненых медали «За Боевые Заслуги» дали, некоторым раненым совсем ничего не дали (тоже удивительно, раненых случайно и то, всегда награждали). Живых и целых почти никого не наградили.
Не снизошёл звездопад на пятую роту. Более того, выстроил комбат второго батальона эту самую пятую роту и приказал забыть об этом бое навсегда, будто и не было его. И дембелям, улетающим, наказал в Союзе об этом бое не распространятся.
Мы, дембеля, особо этому не удивились тогда, и значения не придали. Нельзя, так нельзя. Нам тогда много чего нельзя было рассказывать. С нас даже подписки специальные о неразглашении брали и сроком пугали, если рот откроем. Реальным сроком, а не мифическим. В местах не столь отдалённых и очень долгим.
Только сейчас уже, с высоты прожитых лет плевать мне и на сроки и на подписки. Много чего об Афганской войне можно рассказать такого, от чего у людей кровь в лёд от ужаса превратиться. Очень много.

Ну а теперь оставим на время комбата второго батальона и опять про комбата первого батальона вспомним.
Лично зная комбата первого батальона мы ни за что не поверим, что он просто так подчинился обычному приказу, бросил прямо на боевой операции свой батальон и улетел в Союз.
Не давал он повода считать его настолько малодушным, бесстыжим и шакальным карьеристом, исполняющим любые приказы, заставляющии его плевать на его личный состав батальона.
Комбат первого батальона был не сопливый безусый лейтенант с училищной скамьи, а прожжённый, опытный и закалённый фронтовик. Он знал, что своим отъездом в разгар боевой операции он подставит и свой батальон, и второй батальон, и весь полк. Подставит до трупов, до раненых, до кровавых убитых солдат и офицеров. И всей своей службой в Афгане он всегда стремился показать, что таких подстав он никогда не допустит. А тут вот допустил.
Может, конечно, так оказаться, что мы все видели одного комбата первого батальона, а он был совсем другим. Но тот, которого мы знали не уехал бы в Союз ни за что, даже под страхом самых суровых наказаний.
И возникает вопрос, а может, был комбат первого батальона совсем другой личностью, а не той, которую мы все в нём видели?
Или был комбат первого батальона замешан в делах своего друга из штаба дивизии?
Или сломался комбат первого батальона и устал от войны настолько, что плевать ему было на трупы сослуживцев по батальону и дивизии солдат и офицеров?

Только сдаётся нам, что сильные духом, чистые перед совестью, и смелые, не трусливые, комбаты не бросают ни своих батальонов, ни соседних батальонов, и свои полки не бросаю на поживу врагу. Костьми ложатся, на карьеру и ордена плюют, а солдат своих и офицеров своих, сослуживцев и товарищей своих на боевых операциях не оставляют, и в далёкий тыл посреди боёв не убегают.

А когда комбат второго батальона говорит этому самому полковнику «М. Ю. И.» из штаба 103 дивизии, что в пятой роте осталось всего 40 человек личного состава, что брать высоту Катасанг силами и целой роты, это всё равно, что послать их на верную гибель, что надо минимум цельный батальон, а то и два батальона на такую операцию посылать, или даже полк, то полковник «М. Ю. И.» обрывает его и говорит, что это приказ, а приказы не обсуждаются.

И тогда комбат второго батальона очень уж быстро отправляет пятую роту на верную смерть, о чём сразу, после получения смертельного приказа догадался командир пятой роты «Г.К.» и о чём он и пишет в своих письмах.
Единственное чего не мог понять командир пятой роты, это за что его с ротой в смертники определили.
Чай не сорок первый год, и не Москва за нами, чтобы вот так, бездарно роту убить ни за что.
Не понял, но роту повёл. И солдатам ни слова не сказал.
А вот куда ротный пятой роты повёл свою роту на самом деле, об этом уже дальше читайте…

Но… мы забежали далеко вперёд…
В те дни, когда книга только писалась, мы ещё ничего этого не знали.
И я, конечно, мог только смутно догадываться, что возможно пятую роту послали на смерть именно из – за меня, но уж слишком были страшны эти подозрения.
Хотя, сейчас, зная все факты и имея на руках показания свидетелей и документы и для меня и для остальных бывших солдат, ведущих это расследование, всё выглядит именно так.
Но… давайте по порядку, читайте дальше и до самого конца, вас ждёт ещё немало страшной и жуткой правды…

Ахмад Шаха и его банды, на самом деле, давно уже не было в горах Панджшера. Вся операция по освобождению ущелья была против почти никого. Благодаря предательству наших офицеров и генералов, в том числе и высших офицеров штаба 103 дивизии ВДВ, Шах был заранее предупреждён о наступлении Советских и Афганских войск, вывел основные силы в безопасное место на Пагман, и сам свинтил подальше. В ущелье находились отставшие от основной моджахедской армии, малые и разрозненные части бандформирований.
 
Дополнительная информация по этому противостоянию на сайтах:
1) http://militera.lib.ru/memo/russian/merimsky_va1/09.html

2) http://war.afgan.kz/index.php?option=com_content&view=article&id=198:-1984&catid=39:1984&Itemid=64

Панджшерская операция 1984 года, состояла из двух частей: до майских праздников и после. Между этими двумя половинками Советские подразделения, в том числе и 350 полк ВДВ, прибыли в свои места постоянной дислокации, для двухдневного отдыха, пополнения запасов и, чтобы забрать с собой любой оставшийся людской резерв.

Сгребали и токарей, и штабников, и официантов, и банщиков, и пекарей, лишь бы было больше силы на броне.
На временную смену силам 350 полка и 103 дивизии, на места их постоянной дислокации, под видом учений прибыл 328 ПДП 104 ВДД. Бедолагам солдатам даже не сказали, что их везут под Кабул в Афганистан. О том, что они находятся в Афганистане, солдаты узнали только от нас, пришедших к ним в гости. Надо было видеть шугань в их глазах, когда мы сказали им, что душманы находятся от их палаток буквально в километре. Долго не верили, что они в Кабуле, думали, что их разыгрывают. Некоторые подразделения из этого полка были дислоцированы возле нашего полка и возле 103 дивизии ВДВ, некоторые подразделения отправили на точки. По рассказам офицеров осенью 1984 года, 328 ПДП 104 ВДД отправили обратно в Союз. Удивительно, что в интернете об этом я не нашёл ни слова. Но считаю, что ребята из этой дивизии, побывавшие в Афганистане, имеют такое же право быть ветеранами боевых действий, как и мы. Не удивлюсь, если они также были в боях, имели ранения и убитых и получали боевые награды. В Афганистане боевые действия были всюду.

Создавалась видимость большой и серьёзной военной заварухи. Чем больше шума, тем больше звёзд на грудь и погоны все видов штабных полковников и генералов, имеющих хоть какое – ни будь отношение к этой шумихе, от Кабула до Москвы. «Много шума из ничего». Большой «героичный» обман себя и всей Советской власти.

Перед первой половиной Панджшерской операции случилось предательство начальника разведки 149-го мотострелкового полка, дислоцировавшегося в Кундузе. Офицер в конфликте застрелил мэра Кундуза, забрал с собой двух солдат, и ушел к моджахедам.
 783-й отдельный разведывательный батальон, который должен был в том числе, обеспечить качественную разведку Панджшера, был весь брошен на задержание изменника.
Поиск не удался, предателя не взяли. Не исключено, что у офицера такого ранга были данные и о надвигающейся «Великой» Панджшерской операции, которые он передал душманам.
А 19 апреля 1984 года началась «Беспримерная», заключительная Панджшерская операция против Ахмад Шаха Масуда.

30 апреля, почти в конце первой половины операции, в ущелье Хазара, погибает 1-й батальон 682-го мотострелкового полка: потери советских войск составили около 60 человек убитыми. Просто один из генералов отдал ошибочный приказ.   Командир 682-го мотострелкового полка был переведён в Белоруссию и понижен в должности. Генерал-майор командир 108-й мотострелковой дивизии также был снят с поста командира дивизии. Судебный процесс шёл в Ташкенте, в Военном Суде Туркестанского Военного Округа. Были герои командиры, стали понурые обвиняемые в суде. Карьера их была навсегда загублена.

Информации именно  об этом бое в интернете куча. Почитайте на досуге. Очень поучительный пример бездарности и халатности, в массовой степени размножившийся в Чеченскую войну.
Не делают «отцы командиры» вывода из своих фронтовых ошибок и ошибок своих бараноголовых предшественников.
А, впрочем, и сейчас не делают.

Так, что было чего опасаться и нашему командиру Полка, и нашему новому командиру Дивизии. За потери и многочасовые бойни по головке судебные органы не гладили. Если узнавали они про эти потери и бойни. А если не узнавали, то «на нет и суда нет».

Перед второй половиной операции, 3 мая 1984 года уже сам 783-й отдельный разведывательный батальон попадает в засаду и теряет 13 человек – 3 офицера и 10 солдат. И опять нет полноценной разведки Панджшера.

Информацией и об этом бое интернет просто забит.

Только о бое 5 роты нет ничего.

Более того, на первой половинке Панджшерской операции 1984 года теперь есть грандиозные потери, но нет огромного количества пленных и убитых духов, так необходимого для победных реляций. Зато, есть ещё и большое множество раненых советских солдат. Есть большое множество инвалидов, подорвавшихся на минах, как моджахедских, так и на собственных, неразорвавшихся «лепестках» (минах, сброшенных с Советских самолётов и само ликвидирующихся через несколько дней). Такие мины не всегда само ликвидировались. В интернете сквозит информация, что на Панджшере 1984 года было сброшено около 1.000.000 таких мин и  было несколько сот наших солдат на них подорвавшихся.

Короткая ремарка: 1.000.000 (задумайтесь!!! Миллион!!!) только мин лягушек. Каждая из этих мин по себестоимости не 5 и не 100 рублей, а куда дороже. Доллар тогда шёл по 1 рублю за 1 зелёный (даже барыги меняли один к трём в лёгкую). А остальные вложения только в эту операцию!? Техника, самолёты, вертолёты, горючее, боеприпасы, еда, одежда, зарплата и так далее…

На поддержку кабульского правительства из бюджета СССР ежегодно расходовалось 800 миллионов долларов США.
На содержание 40-й армии и ведение боевых действий из бюджета СССР ежегодно расходовалось от 3 до 8,2 миллиардов долларов США.
Не легче было за эти деньги просто купить всех моджахедов с потрохами?
ЦРУ тратило на Афганскую войну в разы меньше.
Мы могли просто перекупить все бандформирования Афганистана и направить всех их в нужное для СССР политическое русло.
На эти деньги можно было сделать Афганистан процветающей страной безо всякой войны.
Причём, речь идёт о множестве миллиардах долларов в год по ценам именно того далёкого времени. Сейчас эти миллиарды долларов по сегодняшнему курсу можно уверенно умножить в десять раз по самым скромным расчётам.
Всё!!!
Афганистан процветает и становится богатой и сытой страной, наши солдаты все живы и здоровы, СССР доволен и счастлив, США плачут от зависти…

Так  нет. Советскому Союзу нужно было потрясти оружием на весь мир и иметь у себя под боком огромный полигон, где наше людское мясо было таким же расходным материалом, как патроны. Только к патронам относились куда более бережно, чем к собственным молодым гражданам.
Молодые пацаны, были невыгодны народному хозяйству, и лишними для СССР. Мы были обычным мусором и отбросами, который ещё надо было выучить и только потом получить с него сомнительную прибыль. Это было очень неэкономично для выгнившей и загибающейся от десятилетий бездумного социалистического хозяйствования Страны Советов.
Это звучит страшно, но в СССР в те годы был переизбыток населения. Гражданин СССР потреблял больше, чем мог дать. Человек как индивид стал невыгоден. Народ стал иждивенцем.
Что делают с лишним стадом, когда нет кормов и нет прибыли от содержания лишних голов? Правильно, отправляют на бойню.
Вот нас и отправили на Афганскую бойню, где наше мясо могло принести хоть если не прибыль, то хотя бы оправдать затраченные на нас рубли.
Потери местного населения в Афганистане от Советской войны составили 1 млн. 240 тыс. человек.
Мы убили в Афганистане без малого, десятую часть населения страны и заплатили за это безумные деньги. Зачем?

Командование Советских вооружённых сил всех видов нервничает, и боится потерять, уже такие было близкие золотые звёзды, ордена и внеочередные звания.
Для некоторых командиров дивизий и полков уже вопрос стоит просто о сохранении своих имеющихся званий, орденов и свободы, не до нового «звездопада» уже некоторым было.
Никому не нужны ещё одни большие потери. А если скрыть гибель пятой роты, не выручая её, то можно и спустить её гибель на тормозах. Сама, мол, рота виновата. Забралась непонятно куда и тут её и уничтожили. А сигнал, мол, подать рота не успела, так это у них видно рация полетела сразу, или пулями её разбило. Роту, возможно, списали бы задним или последующим числом и обвинили бы её в непрофессионализме и самовольстве выдвижения дальше, чем было нужно.

Новому комдиву 103 дивизии ВДВ «Я. Ю.», окружённому продажными и вороватыми предателями подельниками бывшего комдива 103 дивизии «А. С.», из штаба 103 дивизии ВДВ, такая бойня, с последующим Кремлёвским разбирательством уж точно была ни к чему.

Впрочем, судя по тому, что ни один офицер пятой роты за этот героический бой не был ничем награждён, наверное, так и обвинили.

Получается, либо действительно была ошибка ротных командиров по карте и, как минимум, половина вины этого боя лежит на них, как на предателях, умолчавших про эту ошибку, чтобы спасти свои шкуры и погоны, либо реально пятую роту загнали куда «Макар телят пасти не загонял» (зачем?), либо специально отправили нашу роту очень далеко (не до самого ли Рая в небесах и за что?). Загадка на загадке.

А если пятой роте помогать артиллерией и многими Мигами со многими вертолётами, запросить и выдвинуть ей на помощь большие силы дивизии и даже Армии, то хрен его знает, как дело пойдёт.

А вдруг счёт убитых солдат и офицеров на сотни и даже тысячи выйдет. Моджахедов ведь несколько тысяч и пятая рота зажала их в горах по полной. Своими телами зажала. Своими автоматами зажала. Масудовцы тогда пытались выбраться любой ценой из ущельной бутылки. Они точно поначалу убоялись, что сейчас на них обрушится вся мощь Советской Армии.

Здесь не спишешь, что духи ушли, здесь будет бой тысяч советских воинов с тысячами афганских душманов. И как карта ляжет, непонятно. А вдруг духи победят? Или не победят, но уложат несколько сот или даже тысяч наших бойцов и офицеров - командиров.

Генералов и офицеров за большие потери и неверные боевые приказы мог ждать не просто разнос, ждал военный суд и реальные сроки тюрьмы. Примеры были. Карьера в парашу, звёзды и ордена в мусор, слава в ведро.

Короче летели в тар - тарары генеральские и офицерские звания, карьеры и ордена со звёздами Героев.

Надо было уже воевать по взаправдашнему. Может быть, впервые в Афгане, можно было воевать по настоящему, с огромным войском моджахедов, а не с отдельными бандами.

Схезались, возможно, штабные офицеры и генералы. Личное благополучие им ближе стало. Хрен с ней, с пятой ротой, сказали.
 
Именно такая непростая версия.
В реалии же не было и не стало, к тому времени, победной Панджшерской операции. Была одна туфта. Вот и стал отказ пятой роте в помощи одним из факторов отрицания этой туфты. Солгали в большом и продолжали упорно лгать в малом. Расходным материалом и отбросом лжи стала пятая рота.

Кто и зачем решил завернуть 103 дивизию и 350 полк на Пагман? Сразу после бесславной Панджшерской операции, без перерыва, без захода в расположение полка.
 
Возможно, при этом, по первоначальному плану операции отход полка и дивизии должен быть обеспечивать первый батальон. План наверняка утверждался на самом верху и задолго до начала операции. А комбат первый отсутствует. Командир полка? или дивизии?, возможно, меняют решение на ходу. На прикрытие, вместо первого батальона, выдвигается второй батальон. А чтобы это выглядело правдоподобно, вполне могли объявить нам о том, что первый батальон якобы зажали духи и ему нужна помощь.

Почему? Комбат первого батальона 350 полка ВДВ «А. П. С.» и первый заместитель командира 103-й воздушно-десантной дивизии «М. Ю. И.», хорошие друзья и лепшие кореша. Вряд ли командир 350 полка, памятуя об этом, стал бы подставлять комбата первого. К тому времени все трое, да и не только они, как умные и грамотные офицеры, понимают, что Панджшерская операция дутая пустышка, моджахеды  оттуда ушли заранее. Да и вся Анава, ещё до начала операции знала, что на Панджшере духи ушли. Анава с нашими полковыми и дивизионными офицерами наверняка поделилась подозрениями.

По поводу слова «Анава», поясняю: 2-й Батальон 345-го отдельного гвардейского парашютно-десантного полка размещался в населенном пункте Анава. Штаб батальона находился в крепости.
Ущелье Панджшер блокировало 20 застав батальона. А остальной 345 полк ВДВ вообще стоял в Баграме, откуда и вылетал комбат первого батальона «С.».
Информация среди офицеров распространялась быстро, так, что не было наверняка для комбата первого батальона 350 полка, его дружка из штаба 103 дивизии полковника «М. Ю. И.» и командира 350 полка секретом, что силы Ахмад Шаха гуляют вольно на свободе, между Кабулом и Панджшером в огромном количестве.
 
Комбат первый наверняка понимал, что его батальон, не дай Бог, может столкнуться с ушедшими из Панджшера бандами. Тем более на Пагмане, где духовские силы были порой даже сильнее, чем на панджшере.
А его, командира первого батальона в горах нет. Он в Москве тащится, бросив свой батальон посредине боевой операции и наплевав на личный состав. А формально командует батальоном именно он.
Щепетильный к личной славе комбат первого батальона, через своего друга, мог просить командира полка (или может командира дивизии) сменить его первый батальон на второй батальон. На всякий случай. Ведь ничего плохого не ожидается. Сменили и срочно вывели первый батальон в расположение. От греха подальше.
А может и не знал ничего комбат первый. Может, заверили его, что всё нормально и его заместитель справиться с простой задачей не хуже и приказали срочно вылететь в Союз.
Только вот кто, тогда приказал и почему приказал?
 
А тут пятая рота натыкается на духов. Ей бы выслать на подмогу первый батальон, а его рядом нет. А хоть бы и был, то нет в нём комбата. Ей бы свой батальон на подмогу, а кто будет прикрывать отход дивизии? Остановишь дивизию, остановишь Армию.

Пятой роте бы вертолёты, артиллерию на помощь, а тогда всплывёт самовольство командира полка (или дивизии?) и отправка комбата первого в Союз. И прощай карьеры, прощай звёзды Героев Советского Союза, прощай легенда о непобедимом комбате первом, прощай генеральское звание нового комдива 103 дивизии ВДВ.
Даже если и силовым приказом отправили комбата первого в Союз, до окончания боевых, то всё равно могли и его обвинить.
Прощай тогда вся заслуженная офицерская честь и слава, здравствуй военный суд, который по полной спросит за каждое нарушение офицерской воинской дисциплины, приведшее к боевым потерям личного состава. А личный состав солдатиков - это имущество Государственное. Маршалов обламывали, не только генералов и офицеров.

И тогда возможно начинается страшное. Рота бьётся, а о бое молчат. Не докладывают о бое, наверное, наверх. И помощи не дают. Только лёгкий обстрел и слабая бомбардировка квадрата боя, это всё что может сделать для роты командир полка и комдив. Это всё.
 
Гибель пятой роты устраивала всех. Никому не нужны были разбирательства произошедшего. Устроила, возможно, и командира полка, и командира дивизии, и командующего армией, ведь не всплывала липа Панджшерской операции и провал этой операции. Не надо принимать многотысячный и непредсказуемый бой с неоткуда появившимися моджахедами, после уже проведённой операции.

А командующий и комдив наверняка узнали и о бое и о потерях. Особисты в Афгане зря хлеб не ели. Только видимо сделали генералы вид, что так оно и должно было быть. Грабли ответственности бы по всем больно вдарили. Даже по особистам.
А пленные моджахеды и их главари обязательно бы стали давать показания, что Панджшерская операция мая 1984 года голимая лажа. А победные реляции уже ушли в Москву и уже дырявились парадные кителя под победные ордена и звёзды. У командира дивизии, полковника, к тому времени, отслужившего в Афгане всего три месяца, это была первая крупнейшая операция, впереди маячило звание генерала и хороший орден, а может и звание Героя Советского Союза.
 
От пятой роты, возможно, ждали гибели. Очень ждали. Не могло быть иначе. Практика войны показывала, что в боях и в двадцать раз с меньшим противником такие роты просто стирались.
Да, рота просто обязана была сдохнуть.
Потом можно было сказать, что зашла рота не туда, рацию у неё сразу накрыло, и передать рота ничего не успела. Всю вину можно было спихнуть на саму роту.

И рацию действительно у роты накрыло (об этом я узнал позже написания этой версии, из показаний командира 5 роты). Связь рота держала по рации корректировщиков, приданных к ней и случайно, по привычке, зашагавших с пятой ротой в тот бой. Везде ходили, и здесь пошли. Крепкие ребята и корректировщики и миномётчиги и АГээСники и сапёры. Все они пошли с нами не всхлипнув и не заныв. И груз у них за плечами был поболее нашего и устали они, наверняка сильнее. И пошли всё таки с нами. И если бы не эта вторая, неожиданная рация, и не корректировщики, то хана бы роте пришла без связи.

Поэтому, даже после боя полковник «М. Ю. И.» роту не вытащил, а приказал идти к броне самой, в надежде, что добьют её моджахеды.

А рота выжила. Всего семь убитых. Раненых, правда, много, но это легко раненых, а тяжело раненых тоже мало. Рота боеспособна и может передвигаться сама. С трудом, но может. И воевать может. И рация артнаводная цела. И духи роту не сделали. Победила пятая Рота.

А большие командиры всё одно сделали вид, что боя не было. Не выгодно было этот бой показывать. Не мытьём, так катаньем. Нигде в интернете нет даже и упоминания об этом бое. Никакого. Обо всех других есть, подробные, с картами, списками погибших, показаниями и мемуарами свидетелей, а об этом бое пятой роты нету.
Очень «секретный» бой получился.

Я оперативник с высшим образованием и хотя всё это мои домыслы, но по имеющимся у меня мизерным фактам и знанию человеческой сучности Советского общества, пока всё выглядит именно так, как написано выше. Хотя не будем спешить, и будем пока всё это считать версией.
 
Пытались связаться с комбатом первого батальона, человек просто не стал говорить на эту тему, молчал в трубку, не клал её очень долго, потом уже не поднимал на повторные звонки и вообще отключился.
Но успел признаться, что вылетел с Баграма в Кабул, оставив батальон сразу после Панджшерской операции (хотя как мы узнали позже, он бросил батальон намного раньше). Но это нарушение боевого устава. Командир батальона оставляет батальон задолго до его прихода в расположение части. По чьему приказу и на кого оставляет?
Комбат первый уже был однажды на Пагмане и получил там тяжёлое ранение. Единственный из всех десантников в том бою был ранен только он.
При этом комбат первый достаточно религиозный человек (http://www.pravoslavie.ru/guest/060802162939.htm).
Может быть, это сыграло роль его отъезда в Союз сразу после Панджшерской операции 1984 года, до захода на Пагман. Не стал человек испытывать повторно судьбу и Бога на Пагмане?
А может не было одной причины, а была куча причин разного плана. Разные бывают причины, трусливые, карьеристкие, преступные, предательские, шакальские. А ещё бывает, когда все они в одну кучу смешиваются в одном с виду порядочном, а внутри, возможно,  очень гнилом человеке.

Возможно, всего лишь возможно. А как хочется знать правду. Как хочется простых ответов на простые несколько вопросов.

Ещё один из фактов: Когда курки пятой роты в конце июня 1984 года улетали домой из Афгана, вместе с ними в Киев летел сержант из первого батальона, раненый в ногу. Ранение было свежайшее, во время полёта у него раскрылись швы, и текла кровь, он её выливал из сапога.
 Получил он своё ранение тоже где - то в период конца Панджшерской операции.

Может пятую роту, действительно выдвигали на смену позиций первого батальона, потому, что какая - то его часть столкнулась с духами. Но какая и почему остальной первый батальон, мимо чьих позиций пятая рота шла, ничего об этом не знал.
 
Один из моих командиров по пятой роте, которого я отыскал после Афгана, который тоже был в том бою, который стал для меня, другом и человеком, чьим мнением я очень дорожил (я много лет, проездом на очередное лечение, заезжал к нему домой в Москву в гости, жил в его квартире), долгое время не хотел подымать эту тему, уходил с неё любыми путями (для меня это тогда, было не совсем главным и я не настаивал, а командир ссылался на нехватку фактов и оставлял всё выяснение о бое, в котором он тоже был сам, на потом).
Причём, при этом, командир искренне хотел, чтобы я написал историю пятой роты и выяснил правду об этом бое. По крайней мере, искренне говорил мне об этом хотении.

Когда я конкретно и впрямую достал командира по телефону (а мы проживаем в разных городах), тем, что мне срочно нужны некоторые уточняющие факты по этому бою, которые известны именно этому командиру, как участнику боя и офицеру младшего звена (командир был прапорщиком, старшиной пятой роты и участвовал в этом бою), командир вдруг сослался на внезапную занятость и попросил перезвонить на следующий день.
Я перезвонил, командир поздоровался, опять сослался на занятость и сказал, что перезвонит сам. Больше я не мог до него дозвониться, и командир не перезванивает и не поднимает трубку уже второй год.

Такого раньше с ним никогда не было. Он серьёзный и обязательный человек, сделал для меня в наше время очень немало хорошего. Может он пытается таким образом уберечь от больших неприятностей своего бывшего солдата? Может быть для кого – то правда о бое пятой роты до сих пор страшна.
Страшна, даже не смотря на то, что абсолютно все преступления Афганской войны по закону амнистированы и прощены. Кто боится даже не закона, а чего? Боится просто правды? Боится осуждения ветеранов и сослуживцев по Афгану? Боится позора?

Я жил перед написанием этой книги в эйфории обретённых боевых командиров. Я через два десятка с лишним лет нашёл своего командира взвода, нашёл старшину своей пятой роты, нашёл замполита роты. Я уже забыл все свои обиды и их несправедливости, и они казались мне своими, фронтовыми, честными, открытыми и искренними.

Я обманулся. Они остались прежними. Лишь в старшине роты, прапорщике «В. К.» было видно раскаянье и искреннее желание правды. Он хотел её и боялся её. Видимо она так сильно давила на него, что он надеялся, что я всё узнаю и опубликую и в то же время оттягивал как мог начало этой правды.
А может, он, таким образом, пытался играть со мной и контролировал меня, понимая, что я не отступлюсь, и буду докапываться до истины.
Но он упорно врал мне, что никакой ошибки по карте не было, и пытался, чтобы и я поверил ему и, чтобы все свои воспоминания я посчитал просто бредом. Он врал мне прямо в глаза, хотя знал правду. Ел со мной из одной тарелки и врал. Жал мне руку и врал. Приезжал со мной на могилы убитых в том бою солдат, моиих друзей и его подчинённых, встречался с их родными и друзьями и врал мне и им, стоя на могилах убитых Десантников, которые своими жизнями заплатили за его жизнь.
Так он хоть поехал со мной на эти могилы, а другие офицеры и ехать отказались.
Не хочу никого поливать грязью. Никого не обвиняю. Это просто пока слепая версия, сложенная мной, довольно опытным специалистом, со специальным высшим образованием, из очень скудных и не до конца освещённых и переданных мне фактов (мои друзья по Афгану, бывшие солдаты 350 полка, среди них тоже есть специалисты с высшим образованием  в подобных вопросах, говорят, что и они не видят другого объяснения событий).

Больше всего на свете хочу, чтобы она, эта страшная версия оказалась просто полным бредом моего мозга и не подтвердилась ни в одном пункте. Но мне нужно немного фактов и ответов на простые вопросы для освещения всей истории боя 5 роты.

Готов все мои версии объявить просто лживыми, нелепыми и глупыми версиями, но хочу настоящей и честной офицерской правды.

Забегая вперёд, скажу, что почти всё расследуемое нами подтвердилось, но давайте всё же по порядку, в хронологии расследования:
 
Не одни только десантники храбро бились в этом кровавом 1984 году. Потери всей 40-й армии в 1984 году были самыми тяжелыми за весь период боевых действий в Афганистане и составили 2.343 человека убитыми и 7.739 раненными и получившими травмы и увечья.

Мы, бойцы 350 полка ВДВ и пятой роты продолжаем это сложное расследование во имя убитых и раненых наших товарищей солдат.

ПРОШЛО ВРЕМЯ…
Через два месяца после написания вышеизложенного, в интернете, была обнаружена следующая информация:
«…5.06.84г. Первый батальон 350 ПДП выдвигался ближе к горам. В самом начале в засаду попала 3 пдр. Ротным в 3 ПДР был Новожилов, а погиб взводный Токарев и два бойца Федулов, Боголюбов…»
Значит, был всё - таки бой первого батальона, и были погибшие и были раненые. Почему и этот бой замолчали? Почему на смену целого батальона выдвигалась только одна Пятая рота, ведь в первом батальоне своих три роты? И ведь пятой роте сказали, что зажали первый батальон именно 4 июня 1984 года. А тут информация о бое именно 5 июня. Может смещение дат в интернете?
Разбираться ещё и разбираться…

Нет, у меня желания прижать комбата первого батальона этим случаем. И обвинять его нет желания. И прав, наверное, нет. 
Он вроде мужик героический, слов нет, но по моему разумению не больше героический, чем любой нормальный курок первого батальона и вообще нашего полка.
Я знаю пацанов 350 полка ВДВ, не менее храбрых.
И целые взвода и роты одиночные солдаты лично спасали и с тяжёлыми ранениями, полученными в бою при спасении своих сослуживцев домой уезжали, и ни одной медали, ни одного ордена не имеют. И мне, с моими двумя Отвагами за Афган до их подвигов, а возможно и и до подвигов комбата первого далеко и далече.
Нет, я свои честно заработал, но всё же… Обидно мне, что простые солдаты, ребята – Герои совсем без наград. Несправедливо это как – то.

А в батальоне первом была такая же неуставщина как в любом другом. И  солдаты там резали друг друга и молодых солдат убивали за не принесённую пайку масла старослужащему.
Были издевательства и побои, вши, несчастные случаи, дистрофия. Были героизм, самопожертвования и подвиги.
Только Героем Советского Союза стал комбат. А большинство простых фронтовиков солдат первого батальона уехали домой без единой боевой награды, несмотря на все свои многочисленные подвиги. Но точно такая же картина была и во втором батальоне.

Любой обычный боевой солдат курок 350 полка окажись он на месте любого комбата или любого ротного, или взводного офицера, командовал бы, по моему мнению, не хуже. Конечно, образование не помешало бы, училищное, и где – то опыт руководства людьми, но смелости и мужества было бы не меньше. Просто, каждому выпал свой Афган именно в определённый момент биографии и возраста.
Потом, многие солдаты, прошедшие Афган, становились и офицерами и генералами, командовали ротами, полками и взводами уже на другой войне, в Чечне, и делали свою работу не хуже комбата первого батальона и не менее героичнее. В героизме некоторых из них есть и заслуга их первого комбата и это тоже доля истины. Без храбрых офицеров не было бы и храбрых солдат, это тоже, правда. Только на войне ещё кроме храбрости нужна чистая справедливость и участие. И это тоже доля истины.

Так, что по афганским меркам комбат был нормальным средним офицером, и таких «нормальных», по Советским меркам, офицеров было много. И подвиги совершали и жизни спасали, и ошибались не раз. И идеал из него лепить не будем. Не одна мать должна быть благодарна ему за вернувшегося с войны сына, это правда. Но и немало матерей залились горючими слезами возле гробов со своими сыновьями в смерти которых и прямо и косвенно виноват лично комбат первого батальона 350 полка ВДВ «А. П. С.».

К слову сказать, и мне лично комбат первый два раза добро делал (хотя и не помнит, наверное) и вспоминал я его очень даже человечным офицером, а никак не шакалом бездушным.
Пацан я был молодой, каждому доброму слову был благодарен безмерно. Не послали, не прибили, вот и счастлив и считаю такого хорошим человеком. А люди не бывают либо хорошими, либо плохими. Люди, обычно, разные бывают и тщательно сучность свою гадкую прячут. Иногда очень искусно.
И лично мне хочется знать, не его ли поступку я обязан четырнадцатью осколкам в голове и потере двух лучших друзей.

У всех курков, солдат и офицеров, прошедших Афган есть свои тёмные пятна в биографиях и невозможно делить фронтовиков на белых и чёрных, но каждый должен попросить у пострадавших из - за него однополчан и у Бога искреннее прощение за свои грехи, приведшие к смерти, ранениям и инвалидностям боевых однополчан.
Попросить лично и постараться всеми своими силами загладить свою вину, если всё - таки не простят.
А простить надо. Придётся простить. Тяжело обвинять, прощать ещё тяжелее. Жить, не прощая покаявшихся – грех.
Ну а кто не кается, а мажется до сих пор по полной от грешков и преступлений своих, того не прощать надо, а вытаскивать на Божий и людской суд за самые яйца.

Вот отзыв из интернета по бою пятой роты за 04.06.2009. Отзыв написан задолго до поднятия всех этих вопросов, за несколько лет, но видимо не только мы копаем до правды:

"Ищу сослуживцев, кто принимал боевые действия в Афганистане - Провинция Пагман??? Служба с 1982-1984 Кабул полк №350, 2 батальон. Операция по боевым действиям в этой провинции 4 июня в 1984. Попали в окружение по вине командира роты, вывел не на ту позицию!!!". Сайт, на котором находится эта информация: http://forum.kbrnet.ru/showthread.php?t=6041

Вот информация от командира пятой роты «К. Г. К.», присланная им по моему запросу о бое. Информация, на мой взгляд, неоднозначная, но правда есть правда и я её Вам предоставляю именно в том виде, в котором она была прислана. И это письмо во многом подтверждает мою первоночальную версию о том, что 5 роту заведомо послали умирать.
Там, в этом письме, есть ответы на многие вопросы, но не на все. Поэтому я не буду удалять свою версию событий, пока не узнаю именно всей и именно правды о том бое. Ещё раз напоминаю, что и солдатская версия и письмо командира пятой роты – это видение боя именно со стороны приславших свою информацию. Судить читателю.
Но, как и прежде, как только получу полную картину произошедьшего, (просьба дополнительно уточнить некоторые факты и добавить информацию, была по моей просьбе основа оправлена Командиру пятой роты) готов признать солдатскую и свою версию неправильной и ошибочной, слишком уж из скудных фактов она была создана.

Привожу здесь письмо «К. Г. П.» командира пятой ПДР (орфография и стиль сохранены): «Я, … «К. Г. П.» …командир 5 ПДР. В вашем письме есть правдивые факты, но,очень много неправды. Зачем? Не пойму! Да, действительно этот бой был 05.06.1984г. А было это так. Дивизия закончила Пандшерскую операцию и возвращались в Кабул. Не знаю чей это был приказ, но не доходя до Кабула 40-80 км. мы завернули в Пагман для проведения частной операции. В этой операции принимали участие 1 и 2 ПДБ и спец. подразделение полка. Роты 2 ПДБ выполнили свои задачи по взятию определенных высот и затем спустились на броню, и готовились к отправке в Кабул. Неожиданно поступил приказ выйти на помощь 1 ПДБ. Командовал не м-р «С» (майор «С» - тогдашний командир 1 батальона, ремарка Автора), а его заместитель (фамилию не помню). Когда мы поднялись в горы (дело было к вечеру) я получил приказ от командира 2 ПДБ взять высоту Катасанг, которую должен был взять 1 ПДБ, почему не взяли, не знаю. Я задал вопрос командиру батальона, если 200 человек 1 ПДБ ее не взяли, то как же я ее возьму ротой? (Нас было около 40 человек со всеми приданными расчетами). Ответ был таков: "Пойдешь ночью, зайдешь с фланга и возьмешь". Сразу уточняю: комбат тоже действовал по приказу.
Я выдвинулся на КНП 1 ПДБ, где уточнил, где находится противник. Затем с командиром 2 ПДБ согласовали режим связи и маршрут движения. Решено было спуститься вниз в ущелье и двигаться по тылам противника в режиме радиомолчания. А затем подняться по хребту и взять высоту Катасанг. Немедленный выход на связь при завязке боя. Перед спуском я сказал командиру 2 ПДБ: " Прошу нас считать коммунистами" и начал выполнение задачи. С самого начала мне было ясно, что задача мало-выполнима. Мы обходили спящих духов в 20-30 м. неоднократно. Начало рассветать. Находиться в ущелье было смертельно опасно. Я начал подъем по хребту в горы. Когда рассвело, мы заняли безымянную высоту. Оказалось, что мы находимся через ущелье от горы Катасанг. Сами того не ведая, мы оказались на путях отхода противника. Со всех трех сторон к нам начали подниматься формирования от 20 до 30 человек. Я доложил командиру 2 ПДБ свои координаты и начали бой с поднимающимся противником, хотя не успели укрепиться. Этим мы себя обнаружили. По приказу командира 2 ПДБ я обозначил себя красным дымом, хотя этого делать было нельзя. Обозначения себя дымом не играло никакой роли, так как мы уже были обнаружены противником. Плотность огня была со всех трех сторон очень высокой. По нам работали четыре ДШК. Я начал вызывать артиллерию для уничтожения этих ДШК, но мне ответили, что там находятся наши и огонь не открывали. Кто-то провел радио-игру, а эти высоты не занял, а реально там находился противник и вел по нам огонь из ДШК. Достаточно сказать, бинокль висел у меня на груди, он был пробит пулей. Рюкзак на спине тоже был пробит пулей, ствол моего автомата тоже был пробит пулей. Радиостанция тоже пробита. Примерно через час, когда разобрались, что там наших нет, начала работать наша артиллерия. У меня был только один артиллерийский канал связи. Неоднократно по-нему выходили на связь ком. полка п/п-к «С.» и комдив генерал «Я.». Две вертушки пытались, но пробиться к нам не могли. Так как по ним начали работу несколько ЗГУ. Примерно в 15-16 час. к нам пробились два СУ-25. Нас уже окружили со всех сторон. С верху по нам начали работу из Буров.
Штурмовики уничтожили эту группировку по нашему целеуказанию. Бомбы ложились буквально в 200 м. от нас. Затем мне передали, что у артиллеристов кончаются огурцы (боеприпасы). Колонна ушла в Кабул за боеприпасами. Примерно через два часа артиллерия возобновила свой огонь. Уже по отходящим формированиям банд противника и по огневым позициям ДШК. Так продолжалось примерно до 22 часов. К этому времени у меня погибли рядовые «С.», «К.», «Ш.» и командир расчета АГС-17 (фамилию не помню, расчет мне был придан). Тяжело ранены командир минометного расчета (фамилию не помню) и командир третьего взвода ст. л-т «Ш.», легко ранены 11 человек. Из них ком-р 1 ПДВ ст.л-т. «Х.». Примерно в 2-3 ночи ко мне поднялась десантно-штурмовая рота и помогла вынести погибших и раненых. Сами бы мы этого сделать не смогли. Примерно на 2/3 пути от брони к нам приземлилась вертушка и забрали погибших и тяжело раненых. Не помню через сколько часов мы вышли на броню и убыли в Кабул. Зачем мы поднимались к первому ПДБ и выполняли его задачу - не знаю, почему была проведена радио-игра и кем, тоже не знаю, почему умалчивают об этом бое, тоже не знаю.  Хотя бой был жестоким. Но 5 РОТА ВЫСТОЯЛА.

Теперь о награждениях: Практически все солдаты и офицеры этого боя были представлены к правительственным наградам. Примерно 4-5 человек были представлены к ордену Славы 3 степени, на что пришел из Москвы отказ. Они были награждены орденами Красная звезда. Меня неоднократно спрашивали, почему не снят фильм о 5 ПДР, ведь фильм о 9 ПДР есть, Хотя 5 ПДР участвовала в более жестоком бою, на что я отвечал: "Видно среди нас нет алигархов и выдающихся кинорежиссеров. СЛАВА солдатам, сержантам и офицерам ВДВ!!! А кто замалчивает этот бой - Бог ему судья.»

Вот такое письмо.
Ну, что же, скажу честно, просил, кого угодно разыскать информацию о бое, вот и вышли ребята на командира пятой роты и он ответил мне, то, что захотел рассказать.
Шокировали сразу слова: «В вашем письме есть правдивые факты, но,очень много неправды. Зачем? Не пойму!»
Начал заново перечитывать ответ командира пятой роты и своей неправды пока не увидел.
Зато увидел косвенное подтверждение того, что если бы комбат первый «А. П. С.» остался со своим первым батальоном до окончания боевых, а не бросил бы его на неподготовленного заместителя, не укатил в Москву, и находился, как положено с батальоном на боевых до самого конца, трагедии боя пятой роты и ранений и гибели солдат пятой роты скорее всего, можно было бы избежать.

Уверен, что комбат первого батальона взял бы эту высоту, как обычно храбро и без потерь. И второй батальон, в том числе и пятая рота с удовольствием бы ему в этом подсобили плечом к плечу. Только не было его и некому было красиво брать высоты. Ведь наш комбат второго батальона в горы с ротами не поднимался, он больше на броне отсиживался.

Удивила фраза: «Когда рассвело, мы заняли безымянную высоту. Оказалось, что мы находимся через ущелье от горы Катасанг. Сами того не ведая, мы оказались на путях отхода противника.»
Как это «сами того не ведая»? А не ротный ли пятой роты по карте вывел людей не туда? Солдаты сами на войне не ходят, их офицеры ведут.
Или был ротному приказ не туда выйти?

Увидел косвенное подтверждение о том, что бой был страшный и бились наши солдаты отважно. Увидел, что реально силы душманские были очень большие и отлично вооружённые, в отличие от нас, коли даже ЗГУ у них были.
Увидел, что «вдруг» закончились снаряды у целой дивизии, и пришлось аж в полк ездить за снарядами. Увидел, что всего два истребителя прислали один раз и всего две вертушки, и те, типа не пробились. А ведь под Кабулом их море было, и истребителей и вертушек, и лететь надо было всего минут 20 - 30.  Достаточно было Комдиву 103 дивизии сделать запрос в штаб Армии и попросить подмогу большими силами.
За снарядами два часа ездили, а вертушек и СУшек больше прислать не могли.
И какие два часа? Пусть даже всего 40 км туда, 40 км оттуда, а загрузка, а наводка. Тут уже не 2, а все 4 часа минимум. Не сходится временной зазор у командира пятой роты с реальностью. Никак не сходится.
А когда неполная рота под шквальным огнём. 2 - 4 часа под непрекращающимся обстрелом, без всякой помощи держит своими телами  несколько тысяч человек врага – это не просто очень жутко – это в условиях войны – героизм.
А ведь мы не бросили позиций, убитых и раненых не бросили, не ушли, не убежали, не уползли. Короче я ещё и не всей жути описал, ротный её ещё круче описывает.

«К. Г. П.» командир пятой ПДР пишет: «Перед спуском я сказал командиру 2 ПДБ: " Прошу нас считать коммунистами" и начал выполнение задачи.»

АВТОР: - солдатикам, почему не сказали, что они теперь «коммунисты», почему правды не открыли, а на убой повели как телят. Почему столько десятков лет молчали офицеры о том, что по картам ошиблись они, и роту не туда завели, а когда солдат попытался разобраться во всём, начали офицеры грязью поливать солдата.

Это пока у меня только эмоции, я только 30 минут назад это письмо получил. Позже сделаю подробный его разбор. Каждую фразу, каждый факт разложу как оперативник.

А вранья, как говорит «К. Г. П.» командир пятой ПДР, пока никакого нет. И факты пока подтверждаются.

А роту реально обрекли на гибель. 40 измученных двухмесячными боями человек, уцелевшие остатки пятой  роты и приданные отделения АГС, Миномётчиков и  Связистов - корректировщиков, кидают на выполнение нереальной боевой задачи, которую не смог, или не захотел выполнить целый первый батальон.

Есть у меня одна догадка, кто это сделал и почему. Из письма читается, что отправили роту спонтанно и даже ротному ничего не рассказали. Слишком многого не знает ротный для должности ротного. Даже сколько до Кабула написать не может. То ли 40 – то ли 80 км.
И потом, что значит «40 - 80 км». Даже я, простой солдат, теперь знаю, что до горы Катасанг, где собственно и был бой) от Кабула всего 18  - 22 километра по прямой от Кабула и не более 10 километров до дороги, где стояла броня. (http://loadmap.net/ru?qq=34.5042.9256).
А уж командиру роты, имеющему тогда на руках такие – же карты, как у меня сейчас, стыдно не знать, где он воевал и на каких расстояниях.

 Слишком много «Не знаю» для целого командира боевой роты: («доходя до Кабула 40-80 км.», «почему не взяли, не знаю.»,  «комбат тоже действовал по приказу.», «По приказу командира 2 ПДБ я обозначил себя красным дымом, хотя этого делать было нельзя.», «Я начал вызывать артиллерию для уничтожения этих ДШК, но мне ответили, что там находятся наши и огонь не открывали»,  «Кто-то провел радио-игру,…», «Зачем мы поднимались к первому ПДБ и выполняли его задачу - не знаю», «почему была проведена радио-игра и кем, тоже не знаю», «почему умалчивают об этом бое, тоже не знаю»).

А вот я, простой солдат, похоже, знаю теперь ответы на все вопросы. Был в пятой роте один солдат, который должен был умереть любой ценой и не уехать в Союз. И фамилию этого человека я знаю. И кто из генералов желал его смерти знаю. И почему желал. И сходится очень много. Всё очень чётко сходится.

Вот ещё один факт из письма Командира 5 роты: «Я задал вопрос командиру батальона, если 200 человек 1 ПДБ ее не взяли, то как же я ее возьму ротой? (Нас в пятой роте на тот момент было около 40 человек со всеми приданными расчетами. Ремарка автора). Ответ был таков: "Пойдешь ночью, зайдешь с фланга и возьмешь". Сразу уточняю: комбат тоже действовал по приказу.»

Вот так. Ротный пятой роты знал, что первый батальон высоту Катасанг не взял и комбат второго батальона это тем более знал.
Но всё равно не весь второй батальон на горку Катасанг отправили, а только пятую роту. Неужто считали нас суперспецназом, состоящим из одних Ильюш Муромцев.
Кто - то очень хотел стереть именно пятую роту, или кого – то того, кто ещё живой ходил в её оставшемся от Панджшерских боёв составе пятой роты. Кто – то прямо заставил своим приказом комбата второго отправить именно остатки пятой роты на смерть.

Ещё раз напоминаю, что и солдатские версии и письмо командира 5 роты – это видение боя именно со стороны людей, приславших свою информацию, и моё личное видение, как очевидца, принимавшее участие в этом бою, и обработанные мной. Судить читателю.
Но, как и прежде, как только получу полную картину произошедшего, (просьба уточнить некоторые факты и добавить информацию, отправлена Командиру пятой роты) готов признать солдатскую и свою версию неправильной и ошибочной, слишком уж из скудных фактов она была создана.
Правда пока всё - таки, всё основное подтверждается…
И сдаётся мне, что наша солдатская версия и будет самой правдивой.

Прошло несколько дней и от бывшего командира 5 роты, того периода войны пришло ещё несколько писем.
Я приведу и разберу ниже некоторые из них, имеющие отношение к выше описанным событиям.
Кроме этого, вскрылся ещё один бой, который командир роты предпочёл вспомнить всего лишь как «незначительный эпизод». И этот бой так же оголил ряд вопросов.

Итак, вспомним краткую фабулу основного загадочного боя пятой роты:
С 4 на 6 июня 1984 года остатки поредевшей в предыдущих боях в ущелье Панджшер пятой роты, 350 полка, 103 дивизии ВДВ отправляются непонятно кем на заведомую гибель (непонятно именно на тот период расследования, сейчас этот загадочный отправитель вычислен и найден).
Мало того, приняв бой с превосходящими силами противника (сорок советских солдат и офицеров пятой роты против трёх тысяч пятисот душман), пятая рота не только выжила, но и заставила многократно превосходящего противника оставить свои позиции, а потом, закончив бой, израненная, с убитыми на руках, героями вернулась на броню батальона. Бой длился почти сутки. Помощи пятой роте практически не было. Герои были на час после боя. Потом о бое и Героях всем приказали забыть. В том числе всё забыть приказали и самим героям…
Разбор первого письма командира 5 роты:
«К. Г. П.» командир 5 ПДР: «Я, … командир 5 ПДР. В вашем письме есть правдивые факты, но,очень много неправды. Зачем? Не пойму!»

АВТОР: Мной, через посредника, перед этим,  было отправлено письмо бывшему командиру пятой роты того периода, где подробно излагалась солдатская версия боя. Читатель может увидеть её в моей книге выше. «К. Г. П.» командиру пятой ПДР (парашютно-десантной роты)  были заданы конкретные вопросы по бою. Их читатель тоже может увидеть выше в солдатской версии боя. Неправды я лично не увидел, увидел чёткую версию, сложенную из скудных фактов и многолетнего опыта оперативной работы по подобным загадкам.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР: «Да, действительно этот бой был 05.06.1984г. А было это так. Дивизия закончила Пандшерскую операцию и возвращались в Кабул. Не знаю чей это был приказ, но не доходя до Кабула 40-80 км. мы завернули в Пагман для проведения частной операции.»

АВТОР: Стоп. Операция государственного СОВЕТСКОГО армейского подразделения закончена, а кто – то отправляет советские войска в Пагман, для выполнения «частной операции». Для чего и для кого? Что за частная такая операция боевого подразделения ВДВ в Советский период? Как это целый советский командир советской роты не знает, чей приказ он выполняет? Как он не может знать расстояние до Кабула? 40 и 80 километров Афгана – это очень большая разница и у каждого командира есть многочисленные карты следования и заранее согласованный план маршрутов. И какими силами завернули? Ротой, батальоном, полком, дивизией? Да все наши передвижения утверждались и согласовывались заранее на самых высоких уровнях, и никто не мог в частном порядке для частных нужд никого использовать. Да и смысла в «завернули в Пагман», никакого не было, в Пагман нельзя было просто «завернуть», Пагман был серьёзным ядром духовской оппозиции, а если и был смысл просто прогуляться по Пагману и «потрогать» его, то при постановке боевой задачи, до ротного этот смысл обязательно бы довели заранее. Да и трогать Пагман силами одной, уставшей и обескровленной предыдущей двухмесячной войной, пусть даже десантной  дивизии не было. Это всё равно, что на танковую колонну в одиночку с вилами переть. А вот то, что не командир полка, не командир дивизии, а лично первый заместитель командира дивизии полковник «М. Ю. И.», минуя все утверждения, субординации, боевые уставы и головы, поставил свою частную задачу командиру второго батальона отправить на смерть именно пятую роту, говорит о многом.
Говорит о том, что у кого – то была своя частная нужда заглянуть именно на Пагман и решить там свои, частные дела, а заодно и уничтожить нежелательного свидетеля своих преступных действий. Слишком уж хаотично мы метались по Пагману, и при этом я неоднократно оставался старшим всего трёх – четверых человек на выполнении непонятных боевых операций именно такой малой группой.
Объясню. Мы были всего лишь обычной десантной ротой, а не особым супер спецназом. А десантная рота выполняет боевые задачи в полном составе, ну на худой конец решает маленькие кратковременные задачки целыми взводами, но никак не решает боевые многочасовые задачи групками по нескольку человек.
А на Пагмане мне пришлось возглавлять не раз именно малюсенькие группы и выполнять с ними многочасовые боевые задачи по прочёсыванию местности и жилых посёлков. Причём все эти задачи выполнялись нами на очень значительных расстояниях от основных сил роты и с односторонней связью (Нам выдавали одностороннюю рацию «Ромашка», где я мог слышать приказы ротного и взводного, а они меня нет). То есть если бы нас зажали, я бы даже сообщить не смог, где мы находимся и, что нас уничтожают духи.
Зачем мне ставились такие смертельные боевые задачи я не знаю. Но, ещё раз поясню, что такие задачи мне ставиться не должны были ни в коем случае. Во первых не было нужды, во вторых не было смысла, в третьих и я и остальные были всего лишь обычными солдатиками десантниками, обычной роты, а не специально обученными и подготовленными диверсантами.
Странно это всё было в последние дни моей личной Афганской войны, перед самым моим дембелем в Союз.
В те дни смерть ходила со мной откровенно рядом, выжил я только чудом, а кто – то очень желал моей смерти.

АВТОР: Вот, что нам говорит интернет о Пагмане.
«…Пагман представлял собой хороший и укреплённый душманский район. Средняя численность моджахедов там колебалась от 3.500 до 5.500 человек, внушительной частью из которых были арабские наемники и пакистанские советники.
А арабские наёмники и пакистанские советники – это даже не боевые моджахеды. Это элитные боевые наёмные части, имеющие многолетнюю отличную подготовку.
Только орудий и минометов— около 170 единиц; пусковых установок реактивных снарядов — 75–80 единиц; средств ПВО — 140–150 единиц; до 120 ед. безоткатных орудий, 25 крупных складов боеприпасов и 20 больших продовольственных складов. Еды, патронов, снарядов и вооружения духам на Пагмане хватало на несколько месяцев беспрерывных боёв с любой, самой сильной армией мира.

Основу оборонительных позиций мятежников составляли бетонно-каменные сооружения закрытого типа для ведения огня, наблюдения, а также подземные галереи, туннели для маневра силами и средствами и укрытия личного состава. Практически на каждой высоте ниже гребня на 100–150 м отрывались окопы и ячейки для стрелков, оборудовались позиции для средств ПВО, артиллерии и пусковые установки РС. Окопы и ячейки соединялись между собой траншеями глубиной 50–60 см. На обратных скатах высот также отрывались окопы для стрелков и небольшие пещеры (размер 5;2;1,5 м) для складов и укрытия для личного состава. Все гражданские строения были приспособлены к обороне.
Пуски реактивных и зенитных ракет осуществлялись, как правило, с выносных площадок подземных сооружений или подвижных пусковых установок, которые после пуска немедленно уходили в укрытия, расположенные в глубине.
Подступы к высотам и лощины прикрывались плотными минными полями и управляемыми по проводам и радиосигналами фугасами.

В целом противником в районе Пагмана была создана сильно укрепленная и глубоко эшелонированная оборона глубиной до 10–15 км с большим количеством огневых средств, для обстрелов Кабула. Лидеры оппозиции придавали большое значение удерживанию района Пагмана…»

АВТОР: Пагман был лучшим плацдармом к штурму Кабула, а кто владел Кабулом – владел Афганистаном.
Никто не спорит, духов с Пагмана надо было выбивать. По горькой иронии сделать это из всей Сорокавой Армии и из 103 дивизии ВДВ приказали сорока человекам  пятой десантной роты 350 полка, вооружённым одним АГС, одним гранатомётом с тремя выстрелами к нему, одним миномётом, с двадцатью минами, сорока автоматами с жалкими остатками после двухмесячных боёв патронного запаса, 80 - 100 гранатами на всех, винтовкой СВД и парой ротных пулемётов. 
Спасибо, конечно, за оказанные честь и доверие, господа Генералы, но по моему вы нас сильно переоценили.
Хотя нам было наплевать. Мы были десантники Пятой Роты самого лучшего в истории ВДВ 350 полка, легендарного «Полтинника», и уже поэтому, готовы были выполнить любой приказ и любой ценой. Даже ценой своей жизни.

Приказ Родины, озвученный командирами, сомнению не подлежал.

И 5 рота этот приказ выполнила и не погибла. 37 вчерашних школяров пацанов один прапорщик и три младших офицера, совершили лучший в истории Афгана подвиг, о котором им нагло приказали забыть.

АВТОР: Вот слова одного из участников этого боя: «В полку, при построении, комбат майор «С» приказал дембелям бывшим с 5-ой ротой сделать шаг вперед, сообщил, что нас здесь быть не должно, что мы должны были, по всем параметрам обстановки той заварухи, остаться там на той высоки, и по сему всем дембелям на хер на завтра в СОЮЗ.......».

Так, что всё было предрешено.

АВТОР: И потом, что значит «40 - 80 км». Даже я, простой солдат, теперь знаю, что до горы Катасанг, где собственно и был бой) от Кабула всего 18  - 22 километра по прямой от Кабула и не более 10 километров до дороги, где стояла броня. (http://loadmap.net/ru?qq=34.5042.9256).
А уж командиру роты, имеющему тогда на руках такие – же карты, как у меня сейчас, стыдно не знать, где он воевал и на каких расстояниях.


«К. Г. П.» командир 5 ПДР: «В этой операции принимали участие 1 и 2 ПДБ и спец. подразделение полка. Роты 2 ПДБ выполнили свои задачи по взятию определенных высот и затем спустились на броню, и готовились к отправке в Кабул.»

АВТОР: Я помню, как мы шарахались по этому Пагману малыми группами и пытались его окупировать. То, что нас не смели сразу, и не вырезали всех, в первый же день, было элементарным везением и счастливым случаем. Мы тогда растворились на Пагмане как махонькая крупинка в гигантском поварском котле.

То есть, задумывалась серьёзная операция, либо по разведке местности, либо по прикрытию чьего – то передвижения. Значит, чуял кто – то, что возле Кабула слоняются остатки выбитого из Панджшера Аххмад Шаховского войска и видимо надеялся сыграть на их противостоянии с Пагманской оппозицией.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР:  «Неожиданно поступил приказ выйти на помощь 1 ПДБ.».

АВТОР: правду я написал. Был всё – таки приказ выйти на помощь первому батальону! И приказ был именно для всех очень неожиданный. Правильно я всё помню.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР:  Командовал не м-р «С», а его заместитель (фамилию не помню).»

АВТОР: То есть комбата первого батальона «С.» к тому времени уже в батальоне не было. Батальон ещё вовсю в боях, а комбат первого батальона уже удрал в Союз (И ведь нигде, ни в одной автобиографии сей факт не указывает господин бывший комбат первого батальона 350-го полка ВДВ. Забымши они сей факт указывать, что барин комбат почти на два месяца батальон свой бросимши на произвол судьбы и незаконно, нарушив все приказы в Москву веселиться укатимши). А пока комбат по Москвам каталися, его солдаты, его офицеры, его однополчане кровью захлёбывались и в гробы упаковывались.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР: «Когда мы поднялись в горы (дело было к вечеру) я получил приказ от командира 2 ПДБ взять высоту Катасанг, которую должен был взять 1 ПДБ, почему не взяли, не знаю.»

АВТОР: Ну не верю я, что не знал ротный, почему не взяли. Сарафанное радио и военная радиосвязь работали чётко. Особенно между двумя батальонами одного полка.
Сразу сообщали обо всех столкновениях с противником и все результаты этих столкновений. Иначе и быть не могло. Это война, а не дискотека и батальоны одного полка – это единый организм хорошо отлаженной боевой машины. Тем более мы шли мимо боевых позиций первого батальона, и задать вопросы его офицерам время было. И комбат 2 ПДБ  в жизни бы не стал скрывать важную информацию от командира роты, он был прямым и не лукавым человеком.  По крайней мере, тогда нам именно таким казался. Не стал бы лукавить и врать, если бы не получил конкретный приказ правду скрыть.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР:  «Я задал вопрос командиру батальона, если 200 человек 1 ПДБ ее не взяли, то как же я ее возьму ротой? (Нас было около 40 человек со всеми приданными расчетами). Ответ был таков: "Пойдешь ночью, зайдешь с фланга и возьмешь". Сразу уточняю: комбат тоже действовал по приказу.»

АВТОР: То есть комбат второго батальона дал понять ротному 5 роты, что есть приказ, который надо выполнить даже ценой гибели.
Чей приказ мог был отдан комбату? Только приказ командира полка. Это однозначно и без сомнений.
Только приказ отдаёт не он, а первый заместитель командира 103 дивизии ВДВ лично сам. С чего бы ему так о судьбе пятой роты радеть? У него таких рот как грязи, десятками, и не его дело такие приказы раздавать.
То есть пока косвенно подтверждаются факты, что первый батальон сунулся в горы, получил потери, комбата первого батальона нет, его отправили в Союз (или отпустили) до окончания боевых, а это нарушение боевого устава. Может быть решили  не рисковать, а двинуть на замену первому батальону второй батальон? Только почему приказывает лично первый зам комдива, а не командир 350-го полка ВДВ?
И почему выдвинули только одну неполную и измотанную роту в сорок человек личного состава?
А какой злой по форме, ничего не объясняющий ответ комбата второго батальона: «"Пойдешь ночью, зайдешь с фланга и возьмешь"».
На моей памяти комбат второго батальона так зло никогда не говорил.
Видно довели человека страшным приказом, не требующим возражений. Замешали комбата второго батальона в грязи преступлений и на совесть его сапогом наступили. Тогда понятно, почему приказ отправить 5 роту на заведомую гибель был отдан не командиром полка.
Командир полка уважал свои боевые роты и своих боевых комбатов. По своему, конечно, уважал, но вот так бросить на заведомый убой целую роту своего полка не смог бы и он.
Личный высокий приказ первого замкомдива. А почему не приказ нового комдива 103 дивизии «Я. Ю.», который был к тому времени уже три месяца как на должности?
 
Или всё это очень хитрая игра мести одного генерала одному солдату пятой роты?

«К. Г. П.» командир 5 ПДР:  «Я выдвинулся на КНП 1 ПДБ, где уточнил, где находится противник.»

АВТОР: Зачем же после такого признания утверждать, что не знаешь, почему первый батальон не взял высоту Катасанг. Был на КНП 1 ПДБ и не спросил, что и как?  По моему, враньё голимое.
И при этом ротный пятой роты пишет, что он уточнил, где находится противник. То есть он перед нашим выдвижением отлично знал, где находятся духи и всё – таки завёл нашу роту им в тыл. Зачем?

«К. Г. П.» командир 5 ПДР: «Затем с командиром 2 ПДБ согласовали режим связи и маршрут движения.»

АВТОР: Раз согласовали маршрут движения, значит чётко и по карте определили как и куда и каким путём двигаться. Определили все тропинки и повороты, все азимуты и все направления. И при таком согласовании ротный пятой роты всё – таки завёл роту не на Катасанг, куда было согласовано, а на семь километров в сторону. Чудеса, да и только. Только на военном языке такие чудеса называются емким словом «предательство». Это когда боевой приказ не выполняют, а сознательно ведут подразделение совсем в другую сторону. Это называется предательством.
И при таком подробном согласовании командир 2 ПДБ ничего не объяснил и не рассказал? Да не верю. Обязан был рассказать по боевому уставу обстановку предшествующую поставленной боевой задачи и её логику действий.
Комбат и ротный не такая большая дистанция в субординации, тем более на войне. И комбат второй не мальчик трусливый, чтобы чьего – то приказа боятся. И уж он – то точно пятую роту без причины на убой бы не отдал. Или отдал. Или действительно что – то страшное происходило вокруг пятой роты. Или комбат второго батальона, как и комбат первого батальона были в доле преступлений верхушки 103 дивизии?
А может, не было никакой логики, а был преступный и наглый приказ отправить пятую роту умирать. Только поэтому комбат мог промолчать и нарушить боевой устав. И только поэтому ротный мог всё понять без слов и нарушить этот преступный приказ и увести роту в другую сторону, а потом сделать вид, что просто произошла некомпетентная ошибка выдвижения. И завёл он роту в тыл к духам на бойню случайно, потому, что и ротным офицерам он ничего не сказал?
Мог ротный пятой роты всё понять без слов? Мог. Мог он вести роту не зная куда, лишь бы подальше от Катасанга? Тоже мог. Мог он ничего не сказать своим офицерам по роте и запретить им сверять карты при выдвижении и связываться со штабом? Тоже мог. Мог он, потом, поняв, что пытаясь спасти роту и себя, случайно завёл её всё равно на страшную бойню, не на одну, так на другую, впасть в шок и весь бой отрешённо просидеть под миномётной плитой? Тоже мог.
Так же, хочется пояснить читателю, что Ротный пятой роты Г. К. в этом страшном бою не взял в руки автомат ещё и по причине трусости. Когда автомат в руках – надо стрелять во врага. А значит и враг будет стрелять в тебя. Стрелять много и точно. И могут убить или ранить. Быть убитым или раненым в расчёты ротного пятой роты Г. К., видимо не входило. Он был трусом. Трусливо не сознался вышестоящему штабу, что вывел роту не туда. Трусливо не взял в бою оружие. А может он был предателем, специально выведшим роту на духов и знал, что рота погибнет. Гробы - то для отправки наркоты в союз штабным из штаба 103 дивизии всегда нужны были в больших количествах. А если рота погибнет, то духи спросят с него за стрельбу в них и спросят строго. Духи за это могут его и расстрелять.
Так, что был ротный пятой роты Г. К. или предателем или трусом. Третьего не дано.
Но это только версионное отступление, а мы вернёмся к комбату второго батальона.
Вот показания свидетелей о нраве командира 2 ПДБ: «Помню он из отпуска недели на две пораньше вернулся. На ту войну, на Газнийскую дорогу, командиром должен был НШ (начальник штаба, ремарка автора) идти. Предлагали комбату дежурным остаться. А он говорит: Ох...ли совсем, мои пацаны под пули, а я дежурный! (рассказал кто-то из молодых, убирался у них)» (http://vdvpoltinik.ucoz.com/publ/k_stranice_skorbi/pro_kombata/2-1-0-12)
Не мог, по моему, такой комбат 2 батальона просто так свою пятую роту на верную смерть отдать. Не верю я пока в очень уж плохого комбата. Что – то там не так было, как командир пятой роты описывает.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР:  «Решено было спуститься вниз в ущелье и двигаться по тылам противника в режиме радиомолчания. А затем подняться по хребту и взять высоту Катасанг. Немедленный выход на связь при завязке боя.»

АВТОР: То есть речь о простом выдвижении не шла. Именно радиомолчание, говорит о том, что выдвигаться нам надо было в реально близком к нам противнику, у него в глубоком тылу.
Я ещё удивился, чего мы долго друг перед другом до начала выдвижения, прыгали и проверяли, чтобы ни одна мелочь, ни у кого не звякнула. Нам тогда офицеры приказали попрыгать друг перед другом, чтобы не у кого ничего на переходе не звякнуло в карманах и рюкзаках. Такое, на моей памяти было всего пару тройку раз.
А приказ о немедленном выходе на связь, при завязке боя, говорит о том, что бой этот предполагался. То есть комбат второй именно знал, что посылает нас если не умирать, то жертвовать собой очень сильно. Вопрос: во имя чего жертвовать? Кого надо было заслонять своим смертельным боем. Ведь даже спартанцев было целых триста воинов.
Нас было всего 40 человек.
И нас отправляли на заведомую смерть.
Во имя чего?
И режим радиомолчания – это серьёзная вещь, которая может обречь подразделение на гибель. Зачем этот режим нужен был?
Кто – то очень не хотел, чтобы в эфире шла информация о том, что пятая рота идёт на смерть по духовским тылам? Кому – то очень надо было всё наше выдвижение скрывать от других ушей?
Хотя и режим радиомолчания, по боевому уставу, обязан был прерываться срочными сообщениями о том, что рота идёт не туда, куда приказали, то есть не на Катасанг. Ошибка в выдвижении сводит на нет всю операцию. А ведь завели командиры роту именно не на Катасанг. И знали об этом они уже на середине нашего пути.
Или это была не ошибка, а сознательное нарушение маршрута?
Но такое нарушение прямо говорит о предательстве офицеров нарушителей.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР: «Перед спуском я сказал командиру 2 ПДБ: " Прошу нас считать коммунистами" и начал выполнение задачи. С самого начала мне было ясно, что задача мало-выполнима. Мы обходили спящих духов в 20-30 м. неоднократно.»

АВТОР: Оно понятно, почему должно было быть радиомолчание, когда мы реально мимо духов крались к смерти, их костры и смех моджахедский я помню, как вчера. Но почему вы нарушили боевой устав и не сообщили, что ведёте нас не на Катасанг, а в другую сторону.
Ротный, ротный, почему же ни ты, ни наш комбат не сказали нам, что мы идём умирать. Боялись, что откажемся, и у вас карьеры и орденов не будет. Продали нас, мальчишек, за цацки звёздочные на своих кителях и погонах?
Но мы - то никогда не отказывались. Мы тогда очень верили своим ротным, комбатам, командирам полка и дивизии, мы верили, что своих не бросают, не подставляют, что своих не отправляют на верную смерть. Мы вам так все верили, а вы нас предали.
Может, единственное, что мы бы сделали – это попросили бы оставить на броне молодых солдат своей роты.
Мы выполнили бы всё сами, мы были матёрыми волками дембелями и были готовыми к любым боям и схваткам.
Нам тогда было очень жалко молодых необученных сослуживцев.
Но ни ротный, ни комбат не сказали нам не слова.
Мы, солдаты, считали, что это простое выдвижение на гору и обратно. Лишь когда уже шли мимо духов, мы только об одном жалели, что не можем перестрелять их сразу. Даже на гору мы поднялись спокойные и уверенные, что боя сразу не предвидится.
Мы верили, что нас ведут не на убой.
Мы поднялись на гору, сняли с плеч рюкзаки с боеприпасами, и тут начался Ад.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР:  «Начало рассветать. Находиться в ущелье было смертельно опасно. Я начал подъем по хребту в горы. Когда рассвело, мы заняли безымянную высоту. Оказалось, что мы находимся через ущелье от горы Катасанг. Сами того не ведая, мы оказались на путях отхода противника.»

АВТОР: Ротный, ты не просто ошибся по карте. Ты вёл нас на одну гору, а привёл на другую. Мы должны были занять одну позицию, а вышли в глубокий тыл к духам. Отклонение от маршрута было на семь километров. Это очень много, чтобы не заметить ещё на середине пути. Тем более у всех офицеров были подробные карты и все маршруты выдвижения были подробно уже изучены и протоптаны. Заблудиться в тех условиях и выйти не туда, нескольким офицерам сразу, просто было невозможно. Каждый из офицеров вёл свою карту, и время от времени сверял её с остальными. Вывести нас не туда можно было только специально. И именно поэтому все офицеры пятой роты три десятка лет врали, что вывели роту именно туда, куда приказали, на Катасанг. Пока ротного и замполита роты не прижали фактами, никак не сознавались они в этом. И сейчас отвечать не хотят, почему не доложили по рации в штаб об отклонении от маршрута сразу, когда увидели, что роту ведут не туда. Что – то они все скрывают.
И наград за этот бой никому из них не дали видимо именно потому, что из - за их нарушения маршрута солдат, которого так хотели уничтожить, остался жив.
А ведь никакой оперативной и боевой необходимости отправлять пятую роту погибать на Катасанг, не было. Никакой. Просто первый зам комдива 103 дивизии ВДВ, отдавший этот приказ отправить именно пятую роту на смерть, преследовал свои личные цели убрать свидетеля своих преступлений, преступлений комдива «А. Е. С.» и остальных подельников.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР:  «Со всех трех сторон к нам начали подниматься формирования от 20 до 30 человек. Я доложил командиру 2 ПДБ свои координаты и начали бой с поднимающимся противником, хотя не успели укрепиться.»

АВТОР: Конечно, не успели. Ты бзднул, ещё, когда понял, что ведёшь роту не туда, куда приказали. А может ты специально решил не идти на Катасанг и сразу повёл нас не туда.
В любом случае, ротный, ты нас подставил по полной своим предательством. Почему именно предательством? А всё очень просто. Если ты повёл нас не на Катасанг специально, испугавшись за свою жизнь – ты предатель. А если ты, видя, что ошибся по карте, по собственной лошарости, и ведёшь нас не на Катасанг, не доложил об этом, как положено в штаб, из за своей трусости получить нагоняй за некомпетентность, то ты тоже предатель.
 Скажи ты честно нам раньше, что будет бой, и мы идём на смерть, мы бы так беспечно доверяя тебе, не вылезли открыто на ту горку. Мы бы так её заняли, что духи бы ничего и не заподозрили, и ударили бы по ним первыми.
Духовские палатки, где враги спали, были тогда у нас как на ладони. Мы просто не успели даже сгруппироваться. Всё решили секунды. Мы беспечно замаячили наверху горы, нас первыми увидели духи с окружающего гору хребта и лупанули по нам с нескольких ДШК сразу. Мы бросились в рассыпную, и каждый стал биться на том месте, куда он нырнул. Без общего руководства боем. Единственные грамотные приказы, которые я слышал, это приказы одного из замкомвзводов сержанта Мозгового и ещё слышал мат лейтенанта «В. Ш. », командира третьего взвода, который хоть и был тяжело ранен в первые минуты боя, весь бой отчаянно пытался по рации вызвать подмогу и артнаводку.
И за эти подвиги именно «В. Ш.» и Мозговому отдельное спасибо.
Ещё был герой гранатомётчик из Москвы, Боря Шашлов, который не бросил свой портплед, а в условиях огромного риска, практически стоя выпустил все свои три гранатометных заряда по духам, чудом при этом уцелел и потом храбро отстреливал духов до самого своего последнего ранения. И это в условиях, когда и жопу от земли нельзя было оторвать из - за ливня разрывных пуль из нескольких ДШК сразу. Почти стоя выпустить 3 заряда, а не спрятаться за камни, как сделали абсолютно все из нас в первые секунды боя.
Руководители телекомпании «Останкино» поставьте мемориальную доску этому парню. Боря Шашлов до Афганской войны работал на Останкино. Гранатомётчика Бориса Шашлова комбат второго батальона тоже обещал представить к Герою Советского Союза. Это был самый храбрый солдат, которого я встречал за всё время службы в Афганистане. Любила и уважала его вся рота. К нам он пришёл из ремонтной роты, где мог сладко тащиться всю службу до самого дембеля. Кстати его ещё в ремонтной роте представили к боевой награде, как отличного солдата. Парень закидал штаб полка рапортами о переводе из тыловиков в боевую роту. Он очень любил свою Родину и хотел быть на переднем крае. Награды и льготы его не интересовали никогда. И пусть после этого хоть одна падла скажет, что москвичи  плохо служат в армии. Да если бы все солдаты России были как этот Москвич, это была бы лучшая армия мира по моральным и боевым качествам.
Ещё был рядовой «А. С.», который получил 2 ранения, второе из которых стало для него смертельным, но который даже раненым, не уполз для перевязки и так и не покинул переднего края обороны, защищая КП ротного и умерев с автоматом в руках сжимая указательным пальцем курок. «А. С.» так и нашли с пустым автоматным рожком. Последние пули в духов он выпускал уже мёртвым. Он пришёл к нам из автороты уже под дембель, и так хотел стать настоящим «курком» и стал им, намертво сжав в последнем своём бою символ этого слова.

Команд ротного я лично не слышал и руководства им боя я лично не видел.


«К. Г. П.» командир 5 ПДР: «Этим мы себя обнаружили. По приказу командира 2 ПДБ я обозначил себя красным дымом, хотя этого делать было нельзя.»

АВТОР: Врёшь ты, ротный. Красный дым ты приказал зажечь за полчаса до того, как к нам стали подниматься духи. Как только мы внизу увидели духовский лагерь, так ты и приказал зажечь красный дым. Комбат приказал тебе зажечь дым, думая, что мы на Катасанге и там, на Катасанге, это было оправдано. А на этой горке это «зажигание» было очень странное безропотное выполнение такого приказа. Духи могли ещё сомневаться, что мы советские войска и принять нас за выходившую из окружения ахмадшаховскую банду, таких же, как они (это часто случалось), и мы бы получили время для занятия верных позиций, а тут красный дым, которым себя в Афгане всегда обозначали именно и только советские подразделения.
А здесь, на абсолютно другой горе, ты метался между своими мыслями, как затравленный зверёк. Ты уже знал, что мы не на Катасанге, и остальные офицеры это знали. И всё равно тупо выполнял приказы, пытаясь сделать вид, что всё нормально, вместо того, чтобы доложить в штаб, что ты предал нас.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР: «Обозначения себя дымом не играло никакой роли, так как мы уже были обнаружены противником.» Плотность огня была со всех трех сторон очень высокой.»

АВТОР: И опять ты врёшь, ротный. Обозначения себя дымом играло огромную, если не решающую роль в том бою. Этим красным дымом, зажжённым по твоему трусливому и паническому приказу, ты лишил всю нашу роту возможности выдать себя за банду и выиграть драгоценные минуты для занятия нужных и верных позиций.
«К. Г. П.» командир 5 ПДР: «Плотность огня была со всех трех сторон очень высокой. По нам работали четыре ДШК. Я начал вызывать артиллерию для уничтожения этих ДШК, но мне ответили, что там находятся наши и огонь не открывали. Кто-то провел радио-игру, а эти высоты не занял, а реально там находился противник и вел по нам огонь из ДШК.»
АВТОР: Не мытьём, так катаньем, или комбат второго батальона или кто – то за его спиной чего, бы - то ни стало, хотел уничтожения пятой роты и не давал ей своими приказами ни единого шанса на выживание.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР:  «Достаточно сказать, бинокль висел у меня на груди, он был пробит пулей. Рюкзак на спине тоже был пробит пулей, ствол моего автомата тоже был пробит пулей. Радиостанция тоже пробита.»

АВТОР: Вот здесь, ты ротный на гниль начинаешь давить. Типа, посмотри, народ читающий, я в самой гуще обстрела был.
А вот, что касаемо, твоего автоматного ствола, то пробить его пулей из духовского автомата было невозможно, там сталь отличная, её не пробить. А вот если бы из ДШК ствол твоего автомата пробили, то ты бы сейчас уже вовсю в могиле гнил. Разрывнуха из ДШК ударившись в твой ствол превратила бы тебя, твою грудь и твою голову в решето. А били по нам из ДШК именно разрывными.
Ты, ротный, никому больше не говори, что пули были именно из духовских ДШК.
Да одной такой пули хватило бы, чтобы ты уже с ангелами беседовал, даже если бы они попали в бинокль или в твой рюкзак. Били то по нам, повторюсь, не простыми пулями, а разрывными. Простыми – то пулями из ДШК башню лёгкого танка срывают, а уж одной разрывной пулей из ДШК можно сразу несколько человек положить.
Отлично помню, что когда мы спустились с горы, я спросил у ребят, бившихся со стороны горы, где был ротный, как он там себя проявил. Ответ сослуживцев меня обескуражил. Пацаны, сказали, что ротный весь бой провёл без автомата за миномётной плитой, даже не пытаясь хоть сколько – то контролировать солдатские позиции роты, которые солдаты защищали каждый, кто как умел. Ротный за весь бой не сделал ни одного выстрела. Хорошо, что мы, дембеля, умели уже воевать и без командиров, мы были к тому времени уже хорошие специалисты войны.
Врать не буду, я тоже ротного в бою не видел. Очень хочется верить, что он храбро стрелял во врагов из автомата и бросал в них гранаты, или лично управлял ведением сражения, но этого не было.
Ротный,  после боя, подошёл ко мне и попросил у меня мой автомат, сказав, что мне он уже не нужен, так как я ранен в правую руку. Автомата ему я не отдал. Где был в это время автомат ротного или другой автомат, с которым он воевал, я не знаю, но автоматы убитых на горке во время боя были. При желании можно было, и подобрать один из них, храбро рискуя жизнью, вместо своего, типа «пробитого пулей». Да и автомат раненого взводного лейтенанта «Х.» или, автомат, тяжелораненого, взводного лейтенанта «В. Ш.» можно было взять. Они с ним рядом находились. Не взял ротный ни их автоматов, ни автомата убитого рядом с ним Седова, ни автомата якобы убитого рядом с ним Сайхуджина ни какой другой автомат. Очень странно, почему. А ведь в одном из писем, приведённых ниже, ротный пишет, что, например Сайхуджин Нагижман был убит вплотную к нему. Так тесно, то кровь Сайхуджина брызнула якобы прямо на ротного. Вопрос, чего же ротный автомат Сайхуджина не взял и не стал из него косить ряды врагов?
А может уже тогда ротный решил, что если у него на руках не будет следов от автомата, то в случае его пленения, духи его пощадят?

И бинокля у него не было, и гранаты у него пулей вместе с рюкзаком оторвало, и автомата он не имел, и пистолета не имел, и гранаты, которые у него на поясе висели тоже куда – то делися. Прямо сидел разоружённый «до трусов» наш ротный «героически» за миномётной плитой и «грозно» сверкал на наступающих врагов страшными очами из – за этой плиты.

Кстати, этого «пробитого пулей» автомата ротного так никто и не увидел. Он исчез в небытие. Как и исчез якобы пробитый пулей бинокль и якобы пробитый рюкзак. А ведь мы, уходя с той горы, забрали всё своё оружие, рюкзаки и имущество. Даже фляжки пробитые пулями забрали, даже сапёрные лопатки забрали. Курки ВДВ при малейшей возможности не оставляли врагу ни лоскутка ткани, ни обгрызаного сухаря из сухпайка. Оставить что – то врагу, в то время считалось у нас предательством. А спускались мы с той горы, после боя спокойно и без особой спешки, подбирая абсолютно все куски и элементы снаряжения и вооружения, брошенные или потерянные в пылу боя.
Сдаётся мне, что ротный просто трусливо бросил свой автомат и бинокль или зарыл их в щебень, пользуясь обстановкой, а потом придумал сказку о пробитых пулями, своих автомате и бинокле.

Сидение ротного за миномётной плитой 30 лет спустя косвенно подтвердил, очень разозлённый этим нашим расследованием и моей книгой, замполит пятой роты. Одной случайной строчкой из своей переписки на страницах блога по обсуждению этой книги, он выдал ротного 5 роты с потрохами.
Вот слова «П. О.», замполита 5 роты того времени: «…По плите постоянно долбили пули, что и спасло жизнь ему (командиру 5 роты, ремарка автора) и артнаводчику…».
Всё - таки просидел ротный сутки боя за плитой. Не метался по горе, координируя действия роты, не подбадривал солдат своими мудрыми словами и советами, не подавал пример своими решительными и героическими действиями.
Да и то. Вдруг убьют «храброго» ротного. Берёг он себя для будущих победных реляций. Очень берёг. На нас только ему было наплевать. А может и вправду был в шоке от сделанного им предательства? Так вроде это ротный боевой роты ВДВ, а не барышня салонная. Чего в нервные шоки впадать, воевать надо было, и ротой смело командовать.

А мы, солдаты, бились сами. И каждый из нас готов был умереть за любого офицера роты. Даже за трусливо сидевшего за миномётной плитой своего командира роты.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР:   «Примерно через час, когда разобрались, что там наших нет, начала работать наша артиллерия.»

АВТОР: Как нам этот час дорог был. Только я помню, мы несколько часов бились без поддержки, а не час. И артиллерийский обстрел наших и духовских позиций, потом, через несколько часов, был жиденький и слабенький. Но об этом я писал выше в солдатской версии. Как помнил, так и писал.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР:  «У меня был только один артиллерийский канал связи. Неоднократно по-нему выходили на связь ком. полка п/п-к «С.» и комдив генерал «Я.». Две вертушки пытались, но пробиться к нам не могли. Так как по ним начали работу несколько ЗГУ. Примерно в 15-16 час. к нам пробились два СУ-25. Нас уже окружили со всех сторон. С верху по нам начали работу из Буров.»


АВТОР: Две вертушки и два СУ-25 – это как раз то, что мог дать именно тогдашний комдив 103 дивизии ВДВ «Ю. Я.». Это был только официальный и положенный по боевому уставу и приказам, резерв комдива 103 дивизии ВДВ на экстренный случай. Но и они, эти резервы, по полной не пробились к нам. Об этом я тоже выше писал.
А вот почему нам не дали на поддержку больше вертушек – это загадка. Может «Я. Ю.» не доложил наверх о бое и дал только то, что мог дать сам? Или доложил, но ни фига не дали?
Странно, почему не дали. Если бы комдив доложил о бое и попросил подмогу, дали бы наверняка больше авиации и артиллерии. В этом никогда не отказывали. Значит наш комдив ничего не попросил для нашего спасения. Может он пытался скрыть «частную» операцию своей дивизии на Пагмане.

Кабул – то с огромным количеством вертушек и Сушек рядом был. Буквально в десятке километров. И спасли бы нас в два счёта. И артиллерию серьёзную можно было нам подбросить. И даже более мощной артиллерией перекрыть наш бой, не снимая её с места. И на большие расстояния напрямую с основных позиций пушки стреляли, не проблема.
Только для этого надо было комдиву доложить о бое на верх.
А может первый заместитель комдива полковник «Ю. И. М.» не дал ему этого сделать? Комдив в дивизии без году неделя. Вот и спрашивал он совета у полковника «Ю. И. М.», чего делают в таких случаях в Афгане. И наверняка спрашивал, ибо «прописывал» комдива в дивизии именно полковник «Ю. И. М.». С водкой прописывал, с дорогими подарками. Чего, чего, а «привязывать» и «покупать» в штабе 103 дивизии начальников умели. Да и предыдущий комдив 103 дивизии «А. С.» наверняка насоветовал своему преемнику, новому комдиву «Ю. Я.» на первых порах во всём слушаться своего первого заместителя полковника «Ю. И. М.».
Или доложили наверх, но был чей – то приказ оставить всё как есть.
Владел то ситуацией с торговлей духам оружием и перевозкой героина в солдатских гробах, в то время, ещё один вышестоящий преступный генерал авторитет из опергруппы Генштаба, да и не только он.

А бились мы действительно с серьёзным противником, имеющим даже свои ЗГУ.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР: «Штурмовики уничтожили эту группировку по нашему целеуказанию. Бомбы ложились буквально в 200 м. от нас.»

АВТОР: Какой там, уничтожили. Скинули наспех, что могли и дальше быстро улетели. Штурмовики боялись, что их собьют, так по рации нам и сказали. Мы постоянно орали, чтобы они не бздели, и, чтобы на нас артиллерию навели, нам тогда всё одно помирать было на роду написано, так хоть с музыкой. Не было почти артиллерии. И бомбы падали куда попало.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР:  «Затем мне передали, что у артиллеристов кончаются огурцы (боеприпасы). Колонна ушла в Кабул за боеприпасами. Примерно через два часа артиллерия возобновила свой огонь. Уже по отходящим формированиям банд противника и по огневым позициям ДШК. Так продолжалось примерно до 22 часов.
К этому времени у меня погибли рядовые «С.», «К.», «Ш» и командир расчета АГС-17 (фамилию не помню, расчет мне был придан).»

АВТОР: Ещё забыл ты ротный моего друга Андрюху Седова который погиб как раз недалеко от тебя, буквально в нескольких метрах, защищая твой импровизированный «грозный и опасный для врага КНП» за миномётной плитой. Кстати плита эта размером очень маленькая, около метра в диаметре. И если за ней прятался и ротный и артнаводчик, то можно понять, что скрючился там ротный, как улитка, голову к яйцам прижав. Где уж там ротой командовать, там дышать – то можно с трудом.

А духи, что духи, ссыканули они и ушли. Не сделали духи пятую роту. Да и кто её мог сделать. Она же непобедимая пятая рота. Простая и обычная как все курковые роты ВДВ, и самая для нас лучшая из всех, пятая рота ВДВ 350 полка, во главе с самыми лучшими командирами.
Так мы тогда думали, и сомнений у нас тогда не было.
Это наше малограмотное и наивное в то время, отсутствие сомнений в друг - друге и командирах, и давало нам силы в том бою. Мы верили, что не можем не победить, мы просто обязаны были выжить и победить именно потому, что мы были десантники с пятой роты легендарного полка полтинника. Но не надо думать, что будь мы умнее и менее наивны, мы бы все погибли. Скорее всего, будь мы более умными, и не такими наивными, мы бы не попали в такую ловушку вовсе, или у нас не было бы таких потерь. Мы бы воевали гораздо ловчее и грамотнее.
А вот, если бы духи не ушли, то они бы нас вскоре всех поубивали. Это факт. И ушли духи не через зелёнку. Через ровную зелёную зону мы им уйти не дали. Уходили они через окружавший нашу гору тяжёлый перевал, бросив свои отличные позиции, палатки и боеприпасы. Уходили душки в спешке, полагая, что к нам вот - вот, прибудет крупная подмога.
Ведь не могли себе представить душманы, что мы так отчаянно сопротивляемся, не ожидая близкой подмоги от своих. По их прикидам, мы должны были под таким их напором уже давно сдаться. А мы к тому времени уже ничего не ожидали. Мы знали, что подмоги никакой не будет и нас бросили. Мы просто дрались до последнего и готовы были к драке хоть голыми руками. Мы просто были Десантниками. 

Лейтенанту «В. Ш.» тогда удалось связаться по рации, с каким – то офицером, который нам так и сказал, что нас уже нет и, что нас уже считают всех погибшими, поэтому вытаскивать нас вышестоящие командиры не намерены и, что полк и дивизия уходят в места постоянной дислокации. Именно поэтому нас и в медсанбате не ждали. Мы просто были тени из потустороннего мира. Мы были призраки с того света. И мы были почти все живыми.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР:  «Тяжело ранены командир минометного расчета (фамилию не помню) и командир третьего взвода ст. л-т «Ш.», легко ранены 11 человек. Из них ком-р 1 ПДВ ст.л-т. «Х.». Примерно в 2-3 ночи ко мне поднялась десантно-штурмовая рота и помогла вынести погибших и раненых.»


АВТОР: Вот здесь не помню. Ну не помню я, чтобы нас кто – то с горы снимал после боя и до брони вёл. Сорок человек личного состава, из них несколько убитых, тяжело раненый, взводный «В. Ш.» и ещё куча раненых, мы были способных передвигаться сами. Простая арифметика говорит о том, что сами мы выйти вполне могли.
Кроме этого, ротный сам в своём письме пишет следующее: «Дивизия закончила Пандшерскую операцию и возвращались в Кабул…» и «…В этой операции принимали участие 1 и 2 ПДБ и спец. подразделение полка…»
Какая такая тогда «десантно-штурмовая рота»?
В составе 103 дивизии ВДВ и 350 полка ВДВ никогда не было десантно – штурмовых подразделений, а были только подразделения ВДВ. Откуда взялась эта ДШР? Если она была, то логично, что ротный пятой роты, как человек пишущий ежедневные дневники обо всём, что происходило с ним и с пятой ротой на Афганской войне, должен знать, откуда в боевой операции 103 дивизии ВДВ взялась загадочная ДШР?
Возникает вопрос, почему при наличии рядом с погибающей 5 ротой целой её родной дивизии, в которой несколько полков и ещё пяти рот двух батальонов родного 350 полка, вытаскивать пятую роту пришла совершенно неизвестно откуда взявшаяся ДШР? Что командирам 103 дивизии и 350 полка свои роты не хватило ума и смелости нам на помощь отправить?
Или всё таки, я что – то забыл, и была некая загадочная ДШР, которая наплевав на всю гадкую ситуацию оставления пятой роты без помощи, самостоятельно, нарушив все приказы, пошла вытаскивать из мясорубки своих братанов десантников?
И таких спасителей командир пятой роты забыл записать в ежедневник поминальник?
Духи – то у нас ещё на хвосте сидели до самой брони. Реально такой ДШР нам свечки в благодарность ставить надо.
Как же зовут командира этой загадочной Десантно – штурмовой роты? И где были в это время наши родные роты нашего родного полка и другие роты и полки нашей родной сто третьей дивизии воздушно – десантных войск?

«К. Г. П.» командир 5 ПДР: «Сами бы мы этого сделать не смогли. Примерно на 2/3 пути от брони к нам приземлилась вертушка и забрали погибших и тяжело раненых.»


АВТОР: Вот это неправда. Помню я, как пришли мы на броню батальона своим ходом, как комбат расспрашивал меня о том, как всё было. Потом, нас, раненых, перекинули на вертушках на развёрнутый медсанбат в палатке. Потом опять на вертушке в Кабул, откуда мы своим ходом прибыли в стационарный медсанбат, стоящий рядом с нашим полком, где уже не было ни санитаров, ни хирургов (они ушли отдыхать, бухать и праздновать возвращение полка и дивизии в расположение). И нам там, в медсанбате, сказали просто, что пятая рота вся погибла, полк давно в расположении и моется в бане, и мы явно не с пятой роты. А мы стоим, в шоке, с нас кровь струями течёт, санитар дежурный солдатик под нас тазики подставляет, чтобы кровищей полы не залили.
Живые мы, говорим. Живые. Только раненые сильно, но живые.

«К. Г. П.» командир 5 ПДР: «Не помню, через сколько часов мы вышли на броню и убыли в Кабул. Зачем мы поднимались к первому ПДБ и выполняли его задачу - не знаю, почему была проведена радио-игра и кем, тоже не знаю, почему умалчивают об этом бое, тоже не знаю.  Хотя бой был жестоким. Но 5 РОТА ВЫСТОЯЛА.»

АВТОР: Про постоянные: «не знаю» ротного я уже писал выше, повторяться не буду. А про память? Странная память у ротного. Очень странная. Спишем на то, что 30 с лишним лет прошло, я, в конце концов, тоже не всё отчётливо помню.


«К. Г. П.» командир 5 ПДР:  «Теперь о награждениях: Практически все солдаты и офицеры этого боя были представлены к правительственным наградам. Примерно 4-5 человек были представлены к ордену Славы 3 степени, на что пришел из Москвы отказ. Они были награждены орденами Красная звезда. Меня неоднократно спрашивали, почему не снят фильм о 5 ПДР, ведь фильм о 9 ПДР есть, Хотя 5 ПДР участвовала в более жестоком бою, на что я отвечал: "Видно среди нас нет алигархов и выдающихся кинорежиссеров. СЛАВА солдатам, сержантам и офицерам ВДВ!!! А кто замалчивает этот бой - Бог ему судья.»

АВТОР: Теперь о втором и третьем письмах ротного, прибывших вслед за первым. Чтобы не было у читателя в голове каши, оговоримся, что мы, кроме вопросов подвига по пятой роте с 4 по 6 июня 1984 года, пытаемся ещё и пробить солдату 5 роты Артуру Яковенко заслуженную награду, поэтому некоторые вопросы  командиру пятой роты задавали и в связи с этим.
В связи с этим, я ещё раз предлагаю читателю  самому всё лично прочитать в отзывах к одной из версий данного произведения (сразу скажу, что не полной версии) на форуме http://desantura.ru/forum/forum82/topic21524/
где даны все письма Славина к ротному пятой роты и письма - ответы ротного пятой роты Славину и даны показания некоторых бойцов пятой роты. Ещё можно найти меня, Славина Игоря, в одноклассниках, и дать запрос мне на полный текст книги и все отзывы и письма по ней. Я в этом никому не отказываю.

А по подвигу пятой роты с 4 на 6 июня 1984 года стали вырисовываться уже четыре версии:
1) Один, из очень больших звёздных начальников генералов, предыдущих командиров 103 дивизии ВДВ,  возможно, очень хотел уничтожить одного солдата, находящегося именно в пятой роте. Нельзя ему было допустить возвращения этого солдата в Союз.
Слишком много солдат знал и были у генерала сведения, что солдат и на него имел компромат по совершённым этим генералом в Афганистане преступлениям. Версия детективная, но имеет под собой и основания и определённые показания и в неё все укладывается. И сюда укладывается абсолютно все факты.

Я этого предыдущего комдива «А. С.» знал лично.
Сколько людей при нём и стрелялось и вешалось и избивалось и погибало. В санчасть не попасть было, мы голодали, вечные вши, рваньё в обмундировании, воровство медикаментов и еды, в том числе сухпайков для питания солдат на боевых, торговля военным имуществом и оружием, мародёрство, отправка героина в Союз в солдатских гробах. Я попытался  в 1982 году, по молодости службы, ему рассказать о существующем беспределе и гнили в его полках и дивизии. Как он орал, как возмущался.  Я стал тут же из замкомвзвода обычным рядовым и объявлен вне закона. Он, сначала приказал меня под трибунал отдать и расстрелять перед полком. Потом его уговорили не горячится. Тогда комдив лично сказал и мне и остальным, что я до дембеля не доживу, и он лично за этим проследит. А офицерам роты сказал, что за мою смерть никто никогда ответственности не понесёт и меня можно хоть расстрелять на боевых, хоть просто убить. Ещё сказал, что я не жилец, хотя бы потому, что теперь все дембеля в полку и в дивизии, благодаря ему, будут считать меня стукачом, и если меня пристрелят на боевых операциях сослуживцы, то ни он, ни особый отдел,  ни разбираться, ни наказывать никого не станут.
Хотя разговор наш шёл при свидетелях. Ведь доложил я ему о разваленной им дивизии открыто и в присутствии своих офицеров роты и солдат, служивших вместе со мной в одной роте. Наивно думал, что добрый Герой Советского Союза ничего не знает о реальном положении дел и преступлений в своей дивизии.
Знал он всё, и лучше меня знал.
Комдив «А. С.» даже после каждых боевых приходил в медсанбат к пострадавшим и раненым на боевых солдатам и  приносил пакет с конфетками и печеньем...
А заодно узнавал все мелочи произошедшего и кто виноват....
Он приходил в медсанбат, потому что работал на опережение.
Любой залёт, любые потери личного состава били по его орденам и по его карьере, и по его махинациям. Он должен был лично знать на кого надо вовремя переложить вину, кто какие будет показания особистам давать.
Обычная «оперативная» работа карьериста. Печеньки, конфетки, да это для него было просто «тьфу». Плата за оперативность сведений из первых пострадавших от его приказов и преступлений солдатских рук.

Прошло время. Комдив «А. С.» уже считал, что я погиб. Я смог от него «спрятаться» в полку, и долгое время, по документам, числился в погибших, и не был приписан ни к одному подразделению полка.
Под дембель я сделал глупость, через писарей штаба дивизии пустил слух, в уши Комдива «А. С.», что я жив и у меня есть на Комдива «А. С.»  компромат и свидетельские показания о его причастности к преступлениям.

Он получил мой сигнал, через своих людей, и он не сомневался, что компромат у меня мог быть, я к тому времени был уже крутой дембель, вхожий куда угодно (штабы полка и дивизии находились друг от друга в нескольких сотнях метров). И генерал «А. С.» вполне мог подстроить, чтобы пятую роту отправили на заведомый убой вместе со мной. Это было вполне в его стиле и в его компетенции.

Эта версия наиболее правдоподобна. Мы с ребятами сейчас  всё продумали, все оперативники и следователи со стажем, всё сходится очень чётко. Но это пока сейчас может быть только версией.

Наша 103 дивизия в то время протухла сверху до низу и держалась только на любви к Родине немногих солдат курков и очень немногих младших офицеров курков и ещё более немногих старших офицеров. Всё остальное, практически поголовно, за небольшим исключением настоящих солдат и офицеров фронтовиков было морально разложено.


2) Солдатская версия, прописанная в самом начале книги, с которой всё и началось и которая практически подтверждена письмами ротного 5 роты. И в неё тоже почти всё укладывается. Но всё - таки не всё.

3) Обычная версия простого разгильдяйства и неразберихи, где всё в куче и плюсом ещё предательство и ошибка по карте ротного пятой роты, выведшего роту не туда, и никому вовремя об этом не доложившему, тем более он сам это в письме подтверждает, и всё остальное. Но в неё укладывается далеко не всё произошедшее. Или просто не хватает фактов.


4) Версия «частной» операции, тоже не менее детективная, но тоже имеющая под собой и факты, и основания. Здесь две ветви.

Ветвь А) Много было алмазов в Афганистане. Очень много. И стоили они десятки и сотни миллионов. И не всё убежавший Ахмад Шах мог с собой захватить. Кое, что должно было достаться некоторым советским военноначальникам.

И ветвь Б) Кто – то очень хотел вожделенную звезду Героя Советского Союза получить. Любыми путями. Любыми жертвами. Уж очень знаковая Панджшерская операция была, а результатов по ней почти не было.

В эти две ветви, последней, четвёртой версии тоже почти всё укладывается. Но в то же  время не совсем всё.

Новые поиски в интернете и новые факты.
Командир первого батальона «С.» в телефонном разговоре со Мной сообщает, что вылетел из  Баграма в Кабул, а затем из Кабула в Союз сразу после окончания Пнджшерской операции 1984 года.
Официально Панджшерская операция 1984 года проводилась в сроки с 19 апреля по 5 мая 1984 года.
А вот как позиционируются все официальные версии службы в Афганистане, на всех страницах интернета, даже в «ВикипедиЯ», командира первого батальона 350 полка, героя Советского Союза майора «С.», на тот период:
«…С января 1982 г по июнь 1984 года — командир парашютно-десантного батальона в составе ограниченного контингента советских войск в Афганистане.
С 17 мая по 10 июня 1982 г. батальон принимал участие в боевой операции по уничтожению крупных банд мятежников в районе населённого пункта Дидак, провинция Парван. В ходе боя капитан «А. П. С.» принял оптимальное решение, умело организовал взаимодействие с авиацией и артиллерией. Поставленная задача была выполнена без потерь личного состава и боевой техники. Было захвачено в плен 320 мятежников, 260 единиц оружия, 3 склада с продовольствием и боеприпасами.
С 12 по 20 января 1983 года майор «А. П. С.» принимал непосредственное участие в боевой операции по уничтожению крупных банд. В феврале 1984 года во время проведения операции в Ниджбарском ущелье батальон под командованием майора «А. П. С.» штурмовал господствующие высоты, занятые противником. В ходе боя майор умело руководил подразделениями. Лично сам находился на самых опасных участках. Несмотря на сильное сопротивление бандитов, плотный оружейно-пулемётный огонь, большое количество минных полей, противник был выбит с высот.
Звание Героя Советского Союза «А. П. С.» присвоено 23 ноября 1984 года за мужество и героизм, проявленные при выполнении интернационального долга в составе ограниченного контингента советских войск в Афганистане.
В 1987 году окончил военную академию имени М. В. Фрунзе…»

Геройская, лаконичная биография.
Но нигде, ни в одном интернет источнике нет ничего о точной дате убытия комбата первого из Афганистана, ни строчки о его участии в одной из самых крупнейшей операции за всю историю войны в Афганистане (Панджшерской операции  с19 апреля по июнь 1984 года) и… самое главное, ни строчке о его службе  в Афганистане с марта 1984 года по июнь 1984 года включительно.
А нас пока очень интересует именно этот период, а именно период начала июня 1984 года и точная дата убытия комбата первого батальона 350 полка ВДВ в Союз.

Именно в этот период продолжалась одна из крупнейших операций Советский войск в Афганистане – Панджшерская операция.

И о такой огромной операции нет ни строчки в биографии Героя Советского Союза «А. П. С.», командира первого батальона 350 полка ВДВ?

Комбат «А. П. С.» не придал значимости этой операции? Или он не участвовал в ней? Или в такой значимой операции не было героических боёв первого батальона?

Да за Панджшер 1984 года все старшие офицеры, участвовавшие в этой операции получили ордена и медали по полной. Неужели комбата первого ничем не наградили? Почему?

Отзовись, комбат Первого батальона 350 полка, Герой Советского Союза, проясни ситуацию. Где ты был, когда солдаты и офицеры твоего батальона сражались и умирали за Родину. Может вкусняшки в Москве безопасно кушал?

Помните, информация описанная выше:
«…5.06.84г. 1 батальон 350 ПДП выдвигался ближе к горам. В самом начале в засаду попала 3 пдр. Ротным в 3 ПДР был «Н.», а погиб взводный «Т.» и два бойца «Ф.» и «Б.»…»
Есть и ругая, на мой взгляд, более точная информация (с сайта: http://bachavolga.narod.ru/simpletokarew.html): 2 июня 1984 года, в районе ущелья Панджшер, проводился второй этап очередной Панджшерской операции. Взвод первого батальона 350 – го полка ВДВ должен был блокировать кишлак. Группа солдат с гвардии лейтенантом «Т. П. Н.», действовала в разведдозоре и в районе кишлака Казери-Мир, при подходе к домам, они попали в засаду. Завязался бой. В ходе боя, гвардии рядовой «Б. В. Г.», заметил душмана целившегося в командира и прикрыл его собой, и, получив смертельное ранение, погиб. Гвардии лейтенант «Т. П. Н.» тоже получил два ранения, но продолжал командовать группой. Засада была хорошо организована душманами. Они простреливали группу с нескольких сторон. В ходе дальнейшего боя командир получил еще три ранения, но продолжал командовать взводом. Потом подошло подкрепление, санинструктор взвода гвардии рядовой «К. С. Н.» под огнем душманов смог вытащить погибших – гвардии рядового «Б. В.Г.» и гвардии лейтенанта «Т. П. Н.».

Посмертно гвардии лейтенанту «П. Н. Т.», было присвоенное воинское звание – гвардии старший лейтенант.

«Т. П. Н.» награжден медалью "Воину-интернационалисту от благодарного Афганского народа" и орденом Красной Звезды (посмертно).
И ещё нашли на другом сайте:
http://webcache.googleusercontent.com/search?q=cache:fgtCiBNOiAIJ:350pdp.ru/index/pamyt.htm+&cd=7&hl=ru&ct=clnk&gl=ru
другую информацию, которая по дате ближе к правдивой, чем эта:
1) 2 июня 1984 г.
Лейтенант «Т. П. Н.», командир парашютно-десантного взвода.
Действуя в боевом разведывательном дозоре, его взвод попал в засаду. В завязавшемся бою получил пять ранений, но продолжал управлять взводом. Скончался на поле боя от большой потери крови.
Награжден орденом "Красная звезда" (посмертно) Похоронен на кладбище Тракторозаводского р-на г. Волгограда, РФ. В память о нем на здании школы № 61 г. Волгограда установлена мемориальная доска.
«Т. П. Н.», лейтенант, ком-р пар.-дес. взвода, род. 28.5.1961 в г. Волгоград. Русский.
В Вооруж. Силах СССР с 5.8.78.
После Казанского СВУ окончил Рязанское ВВДКУ.
В Респ. Афганистан с апр. 1984.
Участвовал в 4 боевых опер-ях. 2.6.1984, действуя в разведдозоре, его взвод попал в засаду.
В завязавшемся бою был ранен в руку и ногу, но умело организовал отпор пр-ку.
В ходе боя получил еще три ранения, но, не считаясь с собственной жизнью, продолжал управлять действиями подчиненных.
От большой потери крови скончался на поле боя.
Нагр. орд. Красной Звезды (посмертно).
Похоронен на кладбище Тракторозаводского р-на Волгограда.
В память о нем на здании средней школы № 61 Волгограда установлена мемор, доска.
2) Рядовой «Б. В. Г.», наводчик-оператор БМП.
Действовал в составе взвода, который во время блокирования населенного пункта в ущелье Панджшер при подходе к дувалам, был встречен огнем. В ходе боя заметил мятежника, целившегося в командира взвода. Погиб, спасая командира.
Награжден орденом "Красная звезда" (посмертно) Похоронен в совх. "Золотая Нива" Велихановского р-на Северо-Казахстанской области, Казахстан.
«Б. В. Г.», рядовой, наводчик-оператор БМП, род. 11.02.1963 в с. Золотая Нива Валихановского р-на Кокчетав, обл. Казах. ССР. Русский. Учился в Омском речном уч-ще.
В Вооруженные Силы СССР призван 18.4.83 Кировским РВК Омска.
В Республике Афганистан с октября 1983.
Принимал участие в 11 боевых опер-ях. 2.6.1984 действовал в составе взвода, который во время блокирования нас. пункта в ущелье Панджшер при подходе к домам неожиданно был встречен огнем пр-ка.
В ходе боя заметил мятежника, целившегося в ком-ра взвода.
Погиб, спасая командира.
За мужество и отвагу награжден орденом Красной Звезды (посмертно).
Похоронен в совхозе "Золотая Нива" Валихановского р-на.

3) Рядовой «Ф. В. В.», старший механик-водитель БМП.
При выполнении боевой задачи при прочесывании кишлака заметил как один из мятежников с ручным пулеметом расположился на крыше дувала. Открыл огонь из автомата по пулеметчику, ответным огнем был смертельно ранен.
Награжден орденом "Красная звезда" (посмертно) Похоронен в пос. Люга Можгинского р-на Республики Удмуртия, РФ.
«Ф. В. В.», рядовой, ст. механик-водитель, род. 14.9.1964 в г. Можга Удм. АССР. Удмурт. Работал на з-де "Ижмаш".
В Вооруж. Силы СССР призван 3.10.82 Ленинским РВК г. Ижевск.
В Респ. Афганистан с апр. 1983.
В составе пар.-дес. подразделения неоднократно принимал участие в боевых опер-ях. 2.6.1984 при выполнении боевой задачи по прочесыванию кишлака заметил, как один из мятежников с ручным пулеметом расположился на крыше дома. Предупредить товарищей не было времени, и отважный воин открыл огонь по пулеметчику пр-ка.
В бою получил смертельное ранение.
Нагр. орд. Красной Звезды (посмертно).
Похоронен в пос. Люга Можгинского р-на.»
То есть, не 5, а 2 июня, и не на Пагмане, а в районе ущелья Панджшер, в районе кишлака Казери-Мир были потери первого батальона.
То есть первый батальон терпит потери именно на Панджшере, первый батальон ещё должен воевать дальше, а комбат первого батальона всё – таки уезжает в Союз, оставив батальон на менее опытного заместителя, не смотря на то, что впереди сложный Пагман, и что от его личного опытного умения на этом Пагмане зависят жизни солдат им любимого первого батальона.

Если ты читаешь эту книгу, бывший командир первого батальона 350 полка ВДВ, то запомни эти имена и фамилии погибших солдат и офицера своего батальона, которых ты бросил в боевой обстановкею Они тоже на твоей совести, как и убитые и раненые в бою с 5 на 6 июня 1984 года солдаты и офицеры пятой роты. Пусть все эти мальчики кровавые камнем лягут на твою совесть и душу до самой твоей кончины. И никогда ты перед Богом за их мучения и смерти не отмолишься.
Кто же заставил комбата первого оставить своё подразделение и не довести свой батальон до безопасного места постоянной дислокации, и убыть в Союз?
Вот что говорит Комбат первый о себе в различных интервью:
«…Начну с того, что Золотая Звезда у меня на груди – это заслуга прежде всего моих подчиненных, воинов-интернационалистов, сотен солдат и офицеров…»
«…Поэтому одна у меня есть мечта: к концу земного пути заслужить звание православного воина, православного христианина.
В нашей жизни столько свидетельств не только о существовании Господа Бога, но и о том, что Он влияет на нашу жизнь каждую секунду. Надо только внимательнее вглядеться в свою собственную жизнь. Стать настоящим христианином – вот главная задача, вот наш главный труд, вот то, ради чего мы живем…»
Не верю я, что такой комбат первый мог так просто оставить свой батальон, должны были быть веские причины и веский приказ бросить батальон до окончания боевых. И очень хочется услышать его версию событий. Ему звонили, и все эти вопросы задавали, и я лично звонил и вопросы задавал, бывший комбат первого батальона просто долго молчал, потом повесил трубку
В связи с этим, хочется знать, почему даже ротный пятой роты не знал и до сих пор не знает, кто именно отдал приказ отправить больше чем наполовину поредевшую в предыдущих боях пятую роту на штурм горы Катасанг. Ведь если потери первого батальона были не на Пагмане, то откуда у ротного сведения, что первый батальон пытался взять Катасанг и не смог?  Значит, знал ротный это, раз утверждает, что так и было. Или были потери первого батальона и на горе Катасанг, о которых, мы пока ещё ничего не знаем?
По моему солдатскому разумению, если десантники, что – то берут и не могут взять, то должны быть и боевые потери в виде убитых и раненых, мешающие это что – то взять. Десантура – это не отряд карапузов, который просто пошёл и отступил. Десантура зубами выполняет приказ.
Тут и вспоминается весёлый первый батальон, мимо которого 4 июня шла на смерть пятая рота. Первый батальон, который утверждал, что их абсолютно никто не зажал.
Может быть просто кто – то очень главный решил вообще никак не рисковать первым батальоном, в котором нет комбата, которого этот кто – то и отпустил или отправил в Союз.
Комбат первый ни за что не мог самовольно оставить свой батальон. Либо был его личный рапорт с просьбой отпустить его до окончания боевых, либо был очень властный и необходимый приказ вышестоящего командира (ком. полка, ком. дивизии, ком. армии…), обязывающий комбата первого всё бросить, и батальон и боевую операцию, и немедленно вылететь в расположение части и убыть в Союз.

Беря во внимание именно всем известную натуру комбата первого, можно предположить, что он бы ни за что не бросил бы свой батальон до окончания боевых, и обязательно довёл бы его в расположение полка и наверняка дождался бы сменщика, а не оставил батальон просто на заместителя.
Иначе, что могло его заставить написать рапорт с такой просьбой? Какие обстоятельства? Я таких обстоятельств, стоящих жизни и здоровья нескольких десятков его однополчан десантников пока не вижу.

И на Пагман свернуть спонтанно не могли, после Панджшера, по чьей то «озорной» прихоти. Всё согласовывалось заранее и на самом верху. Неожиданный приказ бросить на Пагман 103 дивизию мог идти только от очень большого верха, понимающего всю степень ответственности такого решения.
Или неожиданно бросили только 350 полк? Тогда это вообще заведомая глупость, отправить в хорошо укреплённый духовский Пагман всего один полк, пусть даже и десантный.
Задачу первого первого и второго батальона выполнял просто один второй батальон, часть которого была на броне, а часть, в виде пятой роты отправили погибать.
Опять сплошные вопросы, главные из которых: Кто, почему и за что отправил пятую роту на заведомую смерть.
Есть хорошая книга. Она называется: «Боевой устав воздушно-десантных войск. Часть II (батальон, рота). — М.: Воениздат.
Так вот такое впечатление, что офицеры первого и второго батальонов 350 полка на эту книгу глубоко плевать хотели. Или вообще её не читали и не изучали. На мой солдатский взгляд это конечно получается.
Но сейчас и я уже давно офицер, и могу определить выполнялись условия этой книги или нет. Похоже, что не выполнялись.

Вот простая и лаконичная строчка с сайта: http://navigato.ru/number/306/publication/9232/?print=1?print=1#
«…6 июня 1984 года. 350-й воздушно-десантный полк возвращается на базу…»
Обычная строчка. Полк возвратился на базу сразу после попытки уничтожения пятой роты. Не наказав духов. Не проведя зачистку района. Утеревшись и забыв.
«…6 июня 1984 года. 350-й воздушно-десантный полк возвращается на базу…»

Да такого не было никогда, чтобы духов за такой бой не наказали.

Прошло время и мы вышли на заместителя командира первого батальона 350 полка «Ч. С. Н.».
Он показал, что комбат первый «С. А.» покинул батальон не просто в июне, а сразу в начале мая, после первой половины Панджшерской операции весны 1984 года, даже не доведя батальона до расположения полка.
На вторую половину Панджшерской операции и на Пагман, по показаниям  заместителя командира первого батальона 350 полка «Ч. С. Н.», батальон ушёл уже без своего комбата «С. А.» и там понёс потери в виде убитых и раненых солдат и офицеров.
А в конце июня комбат «С. А.» снова появился в батальоне, побыл несколько дней, сдал дела, и улетел уже навсегда в Союз.

Что же заставило командира первого батальона 350 полка ВДВ «С. А.» срочно бросить батальон прямо на войне, даже не приведя его с боевых в расположение полка, и что заставило «С. А.» не командовать первым батальоном в следующих труднейших операциях: вторая половина Панджшера (май 1984 года) и Пагман (июнь 1984 года).
Ведь, если бы не оставил «С. А.» батальон, и потерь было бы меньше или совсем не было бы.
Из - за этого поступка, похоже, и второй батальон понёс большие потери в виде убитых и раненых, так как первый батальон без комбата видимо не смогли отправить на помощь второму батальону, когда его зажали духи. Берегли видимо тогда авторитет комбата первого, настолько берегли, что целой пятой ротой решили во имя этого авторитета пожертвовать.
Впрочем, не только чужой, но и свой авторитет берёгли, видимо, командир 350 полка ВДВ «С. А. В.» и командир 103 дивизии ВДВ «Я.», ведь без их ведома не оставил бы комбат первого батальона «С. А.» свой батальон в разгар боевых действий.
Трупы и раненые в первом батальоне, трупы и раненые во втором батальоне.
Командиром «С. А.»  был грамотным, не допустил бы убитых и раненых и на помощь второму батальону пришёл бы обязательно.
Если бы не бросил свой батальон на заместителя.

Какие боевые задачи заставили комбата первого «С. А.»  пожертвовать своим батальоном?
Ради чего он рискнул здоровьем и жизнями своих солдат?

"Ларчик" открывается просто. «С. А.» убыл в Москву на Пятое Всеармейское совещание секретарей комсомольских организаций - 28-30 мая 1984 г.
Убыл простым делегатом, коих были многие сотни.
И убыл задолго до его начала. Безо всяких особых причин убыл. Покайфовать, личные дела порешать.
Мог вместо «С. А.»  поехать кто - нибудь другой, менее нужный в батальоне, чем комбат? Да запросто.
Только быть делегатом было очень престижно и полезно для будущего поступления в Академию. Для поддержания будущего награждения Звездой Героя тоже престижно было.
А вдруг, если не поехать, не дадут Героя Советского Союза, или вдруг с академией не получится, а поступить в академию очень хочется.
Что там первый батальон. Справится как - ни будь сам батальон. Ну а если и убьют и ранят кого, так война. Комбат всё равно через пару месяцев на дембель уедет. Не век же солдатиков прикрывать от пуль грамотными решениями.
Может комбат «С. А.»  был секретарём одной из таких комсомольских организаций?
Нет, не был.
Мог комбат «С. А.»  не ехать в Москву и остаться командовать батальоном и не допустить потерь?
Мог, но уехал.
Ждала «С. А.»  звезда Героя, ждали совещание в Москве и Академия. И личные дела ждали, ведь почти на месяц раньше начала совещания он уехал.
А его батальон, а убитые и раненые?
А что батальон, что убитые и раненые, Карьера звала комбата «С. А.», звезда героя звала...
По мерзостно - человечески я «С. А.»  понимаю. Не из тех он командиров, которые в Афгане застревали со своими подразделениями на многие годы, лишь бы потерь меньше было среди подчинённых.
Как "батяню комбата", которым он везде себя позиционирует - нет, не понимаю.
Комбатом «С. А.»  был. Грамотным  и смелым, наверное, был комбатом.
"Батяней" - НЕТ, не был. Не стал «С. А.»  батяней - комбатом, не стал.
И нигде, ни в одной автобиографии не упоминает бывший комбат первого батальона 350 полка ВДВ «С. А.» об этом своём оставлении батальона и об участии в конференции. Вымарал он эти факты из автобиографий, вдруг дотошные вопросы начнут задавать. А может и забыл «С. А.» об этих фактах своей биографии навсегда. Хотя, думаю, что помнит. Просто ему, наверное очень стыдно. А может и не стыдно, может и плевать он хотел на убитых и раненых мальчишек, с высоты генеральских погон и золотой звезды Героя, полученных за счёт их жизней.

ПОСЛЕСЛОВИЕ ВТОРОЙ ГЛАВЫ:
«КАК ПРЕДАЛИ 5 РОТУ 350 ПОЛКА ВДВ»

Прошло ещё несколько месяцев и вот мы точно узнали и выяснили, кто же отправил своим приказом неполную 5 роту второго батальона 350 полка ВДВ на смерть.
Итак, подведём итоги нашего нового этапа расследования:
К 4 июня 1984 года пятая рота второго батальона 350 полка ВДВ, в результате почти двухмесячных боёв на Панджшерском ущелье, поредела больше чем на половину личного состава и осталось в пятой роте, к тому моменту, два неполных взвода, вместе с приданными (прикомандированными) с других частей и подразделений сапёрами, связистами, АГСниками и миномётчиками, итого всего в ней теперь было всего сорок человек.
Дело шло к вечеру, пятая рота уже садилась на броню, когда пришёл ротный и сказал нам, что зажали первый батальон и именно нашей роте надо его выручать.
Надо, так надо. Святое дело, братанов из беды вызвалять. Наша рота пошла мимо разрушенных Аминовских дач выручать первый батальон.
На самом деле первый батальон никто не зажимал. Просто комбат первого батальона, бросил свой батальон уже как месяц и свинтил в Москву делать карьеру для поступления в академию и для близкого получения золотой звезды Героя Советского Союза (об этом подробно написано выше).
Прикрывал отсутствие комбата первого батальона полковник «М. Ю. И.» – первый заместитель командира 103-й воздушно-десантной дивизии. Полковник «М. Ю. И.» был лучшим другом комбата первого батальона, он помог ему с поездкой в Москву, он пробил ему представление на Героя и поступление в Академию, и он, вот уже почти как два года делал всё, чтобы самые тяжёлые боевые выходы доставались второму батальону, а не первому батальону.
И именно полковник «М. Ю. И.», своим личным и прямым распоряжением приказал бросить на Катасанг пятую роту, так как отлично понимал, что первый батальон, получивший пару дней назад боевые потери, мог получить их на Катасанге ещё больше. А если будет много потерь первого батальона, то хана комбату первому. Не видать ему тогда ни звезды Героя, ни Академии, да и под суд запросто можно загреметь с поездкой Московской и оставлением батальона.
Полковнику «М. Ю. И.» было глубоко наплевать на всю пятую роту, и он послал её на смерть, штурмовать гору Катасанг чтобы прикрыть своего друга, командира первого батальона. Именно полковник «М. Ю. И.» приказал комбату второго батальона отправить на смерть, на Катасанг, всего одну пятую роту.
Полковник «М. Ю. И.» убивал двух зайцев. Он закрыл своего друга, комбата первого батальона, и практически зачистил пятую роту, где находился солдат имеющий компромат на него, на бывшего комдива 103 дивизии и на остальных офицеров штаба 103 дивизии, по спекуляции водкой, по торговле оружием с душманами, по перевозке в гробах героина, по воровству, по предательству и по другим преступлениям. Об этом компромате полковнику «М. Ю. И.»  ранее рассказали писаря штаба 103 дивизии.

Пятая рота на Катасанг не вышла. Она вышла совсем к другой горе, прямо в тыл к духам, где героически сутки сражалась с тремя с половиной тысяч душманов  и заставила их отойти (об этом тоже подробно написано выше).

Офицеры пятой роты долго не хотели признаваться, что вывели роту не туда, куда намечалось приказом, но, в конце концов, командир пятой роты и замполит пятой роты проговорились об этом в письмах к одному из солдат пятой роты, который и был инициатором этого расследования.

Вот, что написал ротный пятой роты «К. Г. П.», когда его прижали фактами: «…Начало рассветать. Находиться в ущелье было смертельно опасно. Я начал подъем по хребту в горы. Когда рассвело, мы заняли безымянную высоту. Оказалось, что мы находимся через ущелье от горы Катасанг. Сами того не ведая, мы оказались на путях отхода противника…»

А вот, что написал замполит пятой роты «О. П.», когда и его прижали фактами (орфография и знаки препинания сохранены): «…Ночью когда мы шли ротный раза 2 нас приглашал к карте Мы шли параллельно к хребту горы ,которую должны были взять  и не могли на хребет поднятся-была отвесная скала вдоль которой мы шли .Помню шел и думал ,если обнаружат -ляжем все...Так шли и не смогли поднятся пока не наступило утро...
…Близ лежащая высота была именно эта, злополучная ,,если так можно выразится. Нам просто некуда было деваться. Оставаясь в ущелье,рота была обречена.Справа скала,которая сопровождала нас всю ночь и не давала возможности выйти к высоте Катасанг…
...как потом выяснилось их (душманов прим. автора) было немало и займи мы Катасанг, господствующую высоту им (душманам прим. автора) пришлось бы несладко, но мы оказались на высоте гораздо ниже высот где находились укрепления духов...

…мы еще не успели окопаться...лопатки остались на броне,использовали близлежащие камни...
… начал докладывать координаты....Много раз  одно и тоже. Штаб: не может быть,как вы там оказалиь(5км в глубину ущелья)…»

Офицеры пятой роты тридцать лет отрицали сам факт того, что вывели пятую роту не на Катасанг, а совсем в другое место. Сознались они только сейчас и то, под напором добытых нами фактов и нашего расследования\.

Офицеры не подумали, что их уцелевшие вчерашние солдаты вырастут, выучатся и смогут вывести их на чистую воду. А зачем им (офицерам пятой роты) была нужна правда? Ведь она показывала их полную некомпетентность, как боевых офицеров ВДВ. Правда делала их виновными в гибели и ранениях своих подчинённых солдат. Правда позорила офицеров. А ещё правда позволяла сделать выводы, что офицеры пятой роты не просто заблудились и физически не смогли подняться на Катасанг, как они пытаются всё представить, а струсили идти на Катасанг, и сговорившись и нарушив приказ, повели роту совсем в другую сторону. Правда позволяла сделать выводы, что офицеры пятой роты надеялись, что они просто походят и вернутся на броню. Наказание за ошибку по карте – это всё таки не смерть в бою. Но жизнь повернула всё по - другому, и офицеры вывели свою пятую роту в тыл к духам, на верную смерть, при этом ничего не сказав солдатам. При этом сами офицеры уже на середине пути понимали, что ведут роту не туда, что рота практически окружена душманами, и что в любую секунду может начаться бой. Но ничего об этом солдатам так и не говорили. Офицеры просто подставили солдат и предали их своим молчанием о сложившейся ситуации и солдаты были абсолютно неподготовленны к внезапной атаке душман. Душманы застали солдат врасплох и сразу оставили пятую роту практически без боеприпасов, воды и еды. При этом офицеры скучковались все в одном месте и даже не смогли грамотно руководить боем. Солдаты стали кольцом и барьером между душманами и офицерами и своими телами и жизнями защищали подставивших их офицеров до самого конца боя. А потом офицеры даже не пришли к солдатам на их могилы и более того, некоторые из этих офицеров и сразу после боя и потом, даже спустя многие годы, только презрительно отзывались о погибших из - за них и за них солдатах.

1) В пятой роте было тогда 5 офицеров (командир роты, взводный первого взвода, взводный третьего взвода, замполит роты, офицер из приданных корректировщиков) и один прапорщик (старшина пятой роты).

2) Гора Катасанг, куда пятую роту отправили, была очень хорошо известна, там уже были неоднократные бои и боевые операции. Эта гора была хорошо изучена и очень хорошо были на картах прорисованы все подходы к ней. Невозможно было заблудиться при выдвижении на Катасанг, никак невозможно.

И про ущелье, не позволяющее подняться на Катасанг тоже полная брехня и отмастки.

Упорно, практически каждый день, мы пишем письма офицерам пятой роты, где задаём всего один вопрос: «Почему они, зная, что ведут роту не на Катасанг, не доложили в штаб об изменении маршрута». И упорно офицеры пятой роты не хотят на него отвечать. Они этот вопрос просто игнорируют.

Вот очередное письмо (орфография сохранена) которое мне прислал на днях замполит пятой роты, бывший свидетелем тех событий и мой ответ ему:

ПИСЬМО ЗАМПОЛИТА ПЯТОЙ РОТЫ: «ПОВТОРЯЮ   Привет! Все правильно сказал «К.» (это командир пятой роты, прим. автора) почти правильно. Ночью когда мы шли ротный раза 2 нас приглашал к карте Мы шли параллельно к хребту горы ,которую должны были взять  и не могли на хребет поднятся-была отвесная скала вдоль которой мы шли .Помню шел и думал ,если обнаружат -ляжем все...Так шли и не смогли поднятся пока не наступило утро...
Близ лежащая высота была именно эта, злополучная ,,если так можно выразится. Нам просто некуда было деваться. Оставаясь в ущелье,рота была обречена.Справа скала,которая сопровождала нас всю ночь и не давала возможности выйти к высоте Катасанг..Уже светало.. Бегом бросились на высоту,промедление смерти подобно-мы чувствовали это все.Поднялись быстро,Солнце уже выходило из-за гор,осветив все ущелье.Я достал карту и ох..л...Посмотрели в бинокли и тоже ох..ли.Бойцы увидели все невооруженным глазом..Ротный дал команду окопаться,минометчики и агсники предложили отработать цели
Нас сразу обнаружили как только мы  открыли огонь по живой силе...как потом выяснилось их было немало и займи мы Катасанг ,господствующую высоту им пришлось бы несладко,но мы оказались на высоте гораздо ниже высот где находились укрепления духов...Я стал наносить огневые точки,в основном ДШК,на карту по кругу на хребтах- около шести.Лавина разрывных понеслась на высоту где мы еще не успели окопаться...лопатки остались на броне,использовали близлежащие камни...В течении10 минут наше огневое господство прекратилось..
В основном, все рассредоточились и вгрызлись в камни . «К.» (это командир пятой роты, прим. автора)  с Николаем(артнаводчик) и связистами в 5 метрах от меня .. «К.» (это командир пятой роты, прим. автора)  начал докладывать координаты....Много раз  одно и тоже. Штаб: не может быть,как вы там оказалиь(5км в глубину ущелья)
Нам срочно нужна была огневая поддержка.. А между тем бой нарастал Появились раненые и убит Сайтхужин прямо на мох глазах- пуля ДШК попала в голову ...Увидел я его стоящим..кричу ему: ложись! он меня не слышал.Духи напирали по немногу -мы отбивались,досталось дембелям и тем кто оказался ниже по высоте . После очередной очереди из ДШК с позиций моджахедов ранен в обе ноги Шклярик.Вкалол ему промидол 2шт..Он мужественно с пробитыми ногоми пролежал до утра...мы с Кубиевичем несли его потом до вертолета       МЫ НЕ СМОГЛИ ПОДНЯТСЯ  Не всегда по карте можно представить реальный ландшафт,особенно в горах есть свои особенности ,при встрече объяснил бы все и нарисовал...я эту карту запомнил на всю жизнь»


А ВОТ МОЙ ОТВЕТ ЗАМПОЛИТУ ПЯТОЙ РОТЫ:

«ТЫ ПИШЕШЬ: «Ночью когда мы шли ротный раза 2 нас приглашал к карте Мы шли параллельно к хребту горы ,которую должны были взять  и не могли на хребет поднятся-была отвесная скала вдоль которой мы шли .Помню шел и думал ,если обнаружат -ляжем все...Так шли и не смогли поднятся пока не наступило утро...»

ОТВЕЧАЮ: Вот, что пишет мне ротный «К.» (это командир пятой роты, прим. автора): «Я выдвинулся на КНП 1 ПДБ, где уточнил, где находится противник. Затем с командиром 2 ПДБ согласовали режим связи и маршрут движения.»
То есть, «К.» (это командир пятой роты, прим. автора)  согласовал маршрут движения. До этого на Катасанге уже были бои и все маршруты и подходы к Катасангу были хорошо изучены и все предыдущие выдвижения на Катасанг  нашего полка были именно с той точки, откуда и мы выдвинулись. И все места подъёмов на этот хребет были обозначены и изучены. И где конкретно находятся духи, «К.» (это командир пятой роты, прим. автора)  тоже знал.

и ГЛАВНЕЙШИЙ ВОПРОС: если всё – таки не смогли подняться по хребту, то почему не доложили сразу об этом в Штаб? Почему надо было подняться на гору, увидеть врага, обозначить себя тут – же красным дымом, чтобы духи точно поняли, что мы советские войска и получить за это от них по полной, а уже только после этого доложить в штаб, что нам полная жопа и мы вышли не туда?
И почему дали нам время на расслабон, а не приказали скрытно подняться на эту гору и не занять аккуратно и ползком нужные позиции. И почему нам перед поднятием сказали, что сейчас поднимемся, похаваем и через 15 – 30 минут пойдём обратно, а не сказали, что будет бой.

ТЫ ПИШЕШЬ: «Близ лежащая высота была именно эта, злополучная ,,если так можно выразится. Нам просто некуда было деваться. Оставаясь в ущелье,рота была обречена.»

ВОПРОС: Почему нам об этой обречённости не сказали?
Первый раз не сказали, что идём на Катасанг умирать. Второй раз не сказали, что мы выходим не туда, куда должны были. Третий раз не сказали, что на этой подвернувшейся левой высоте очень большая вероятность боя…

ТЫ ПИШЕШЬ: «Справа скала,которая сопровождала нас всю ночь и не давала возможности выйти к высоте Катасанг.»

СПРАШИВАЮ: Значит, ты опять подтверждаешь, что вы, офицеры, далеко заранее поняли, что мы не можем подняться на Катасанг. Почему не докладывали об этом в Штаб? Почему нам ничего не говорили?

ТЫ ПИШЕШЬ: «Уже светало.. Бегом бросились на высоту,промедление смерти подобно-мы чувствовали это все.»

СПРАШИВАЮ: Почувствовали все – это кто «все»? Мы солдаты ничего не почувствовали. Мы, солдаты,  получили от вас, офицеров вводную, что поднимаемся на нужную высоту и, посидев на ней 15-30 минут, поев и оправившись, мы спустимся и пойдём назад. Почему, если вы «все» всё почувствовали, ничего нам не сказали и не приняли меры к скрытному занятию горы. Мы нге банда анархистов и никогда бы не стали скидывать сами рюкзаки, разбредаться лениво по горе и стоя открыто поливать гору из писюнов и доставать консервы, наплевав на Ваши приказы. Скажи вы нам при подъёме уже на самую макушку горы ползти ползком и занимать скрытно позиции – мы бы так и сделали. Но вы нам ничего не сказали.

ТЫ ПИШЕШЬ: «Поднялись быстро,Солнце уже выходило из-за гор,осветив все ущелье.Я достал карту и ох..л...Посмотрели в бинокли и тоже ох..ли.Бойцы увидели все невооруженным глазом..Ротный дал команду окопаться,минометчики и агсники предложили отработать цели
Нас сразу обнаружили как только мы  открыли огонь по живой силе...как потом выяснилось их было немало и займи мы Катасанг ,господствующую высоту им пришлось бы несладко,но мы оказались на высоте гораздо ниже высот где находились укрепления духов...Я стал наносить огневые точки,в основном ДШК,на карту по кругу на хребтах- около шести.Лавина разрывных понеслась на высоту где мы еще не успели окопаться...лопатки остались на броне,использовали близлежащие камни...В течении10 минут наше огневое господство прекратилось..

ОТВЕЧАЮ: Обнаружили нас, не когда мы открыли огонь, а когда ротный «К.» приказал обозначить нас красным дымом, лишив нас всех абсолютно всякой возможности занять хорошие позиции.

ТЫ ПИШЕШЬ: В основном, все рассредоточились и вгрызлись в камни . «К.» (это командир пятой роты, прим. автора)  с Николаем(артнаводчик) и связистами в 5 метрах от меня .. «К.» (это командир пятой роты, прим. автора)  начал докладывать координаты....Много раз  одно и тоже. Штаб: не может быть,как вы там оказалиь(5км в глубину ущелья)

СПРАШИВАЮ: И опять самый главный вопрос: ПОЧЕМУ ТОЛЬКО КОГДА НАС УЖЕ НАЧАЛИ ДОЛБИТЬ ДОЛОЖИЛИ В ШТАБ, ЧТО ВЫШЛИ НЕ ТУДА? ПОЧЕМУ НЕ ДОЛОЖИЛИ РАНЬШЕ?

ТЫ ПИШЕШЬ: Нам срочно нужна была огневая поддержка.. А между тем бой нарастал Появились раненые и убит Сайтхужин прямо на мох глазах- пуля ДШК попала в голову ...Увидел я его стоящим..кричу ему: ложись! он меня не слышал.Духи напирали по немногу -мы отбивались,досталось дембелям и тем кто оказался ниже по высоте . После очередной очереди из ДШК с позиций моджахедов ранен в обе ноги Шклярик.Вкалол ему промидол 2шт..Он мужественно с пробитыми ногоми пролежал до утра...мы с Кубиевичем несли его потом до вертолета       МЫ НЕ СМОГЛИ ПОДНЯТСЯ 

СПРАШИВАЮ: А чего тогда «К.» (это командир пятой роты, прим. автора)  жалиться, что был весь бой без оружия и чего он потом, после боя автомат у солдат выпрашивал для себя? Чего он автомат и боеприпасы убитого Саида или Шклярика раненого не взял?

ТЫ ПИШЕШЬ: Не всегда по карте можно представить реальный ландшафт,особенно в горах есть свои особенности ,при встрече объяснил бы все и нарисовал...я эту карту запомнил на всю жизнь

ОТВЕЧАЮ: «К.» (это командир пятой роты, прим. автора)  согласовал маршрут движения со штабом нашего второго батальона. До этого на Катасанге уже были бои наших солдат с духами, в том числе и нашего триста пятидесятого полка, и все маршруты и подходы к Катасангу были хорошо изучены и все предыдущие выдвижения на Катасанг  именно нашего полка были именно с той точки, откуда и мы выдвинулись. И все места подъёмов на этот хребет были обозначены и изучены. И где конкретно находятся духи, «К.» (это командир пятой роты, прим. автора)  тоже знал. Наш ротный «К.» прекрасно знал как, каким маршрутом и какими тропами надо идти, чтобы выйти именно на Катасанг. И вас, офицеров пятойроты он ознакомил с этим маршрутом досканально. Но повёл он нас совсем другим путём и вы ему в этом не препятствовали. Почему? Может быть потому, что вы, офицеры, и не собирались вовсе идти на Катасанг?

и ответь мне всё – таки на ГЛАВНЕЙШИЙ ВОПРОС: если мы не смогли подняться по хребту, то почему вы, офицеры, не доложили сразу об этом в Штаб.

Прижали мы, спустя тридцать лет, офицеров нашей пятой роты, заставили их признаться в том, что они роту вывели не туда, куда было положено, и подставили её под смерть. А теперь офицеры поняли, что следующим шагом им докажут и трусость, и предательство, и не выполнение приказа. Вот они и пытаются хоть как то оправдаться.


3) Каждый офицер имел свою отдельную карту, и отдельно от
других офицеров выверял по своей карте маршрут движения. Время от времени офицеры все свои карты сверяли, чтобы не было ошибок в выдвижении. Это боевой устав и нарушение его офицерами не должно было быть ни когда и нигде. Нарушение в бою боевого устава ведёт всегда к потерям личного состава и наши офицеры это отлично знали и знают. Новичков тогда среди них не было. У каждого был большой опыт боёв и службы на Афганской войне.

4) Шла наша пятая рота к горе очень долго, весь вечер и всю ночь.
Карты сверяли много раз. Есть тому свидетели.

И замполит пятой роты в письмах ко мне проговорился, что карты сверяли. Правда сказал, что сверяли пару раз, а сверяли и должны были сверять по боевому уставу гораздо больше. Ну, ему выгодно сказать, что всего пару раз, глядишь и пролезет.

Ошибки в пути и выдвижении пятой роты на Катасанг, просто не могло быть. Не могли все офицеры одинаково ошибиться и вывести роту не туда. Но всё - таки они её вывели не туда.

Обязаны были офицеры и немедленно доложить по рации в штаб батальона или полка о том, что ведут роту не туда, или просто не могут поднятся на Катасанг из за отвесного ущелья.

Но никто из офицеров пятой роты не доложил по рации о том, что рота идёт не туда или о том, что рота не может подняться на Катасанг из - за каких то причин и сложного рельефа местности.

Почему же офицеры не доложили об этом? Почему они грубо и нагло молчали и нарушали все пункты боевого устава и просто здравого смысла? Почему они преступно молчали?


И вывод из вышенаписанного пока может быть только один:

Офицеры сознательно, в сговоре, нарушили приказ и сразу не пошли на Катасанг. Офицеры струсили идти в бой на высоту Катасанг. Именно поэтому долгих тридцать лет они нагло отрицали даже сам факт того, что вывели роту не на Катасанг, а совсем на другую гору, совсем в другом месте. Они и в ошибке выдвижения признались только под давлением фактов и улик.


Косвенно этот вывод подтверждает и то, что ни когда пятая рота начала выдвижение, ни когда пятая рота двигалась, ни когда пятая рота подходила к неизвестной горе, офицеры роты ни слова не сказали солдатам, что ведут их в смертельный бой. Более того, солдатам сказали, что они дойдут до горы, на горе перекусят и пойдут обратно. Именно поэтому солдаты сразу попали под шквальный огонь душман совсем неподготовленными к обороне. Офицеры пятой роты опять предали своих солдат.

Вот какое письмо нам прислал один из служивших в Афганистане офицеров нашего 350 – го полка ВДВ «О. Г.». Очень боевой и заслуженый офицер. Одних только орденов «Красная Звезда» три штуки имеет именно за бои и личные подвиги. Он после нас был под командованием бывшего командира пятой роты «Г. К.» в Афгане (орфография и стилистика письма сохранена):: «Так Гена Кудров потом пришёл к нам зам.комбатом  Пошёл с нашей ротой в Панджшер, завёл её ночью не туда,  под утро когда мы поняли, что заблудились, я со взводом залез на хребет и оказалось, что рота находится прямо под укреп.районом духов. Я ему прямо там сказал, что он тупой осёл и ту****ень, а солдаты роты вообще на него наехали и обложили матом. По возвращению в Кабул, мой наградной был отозван и я получил выговор, по жалобе Кудрова. Больше он в командиры не лез и сидел на базе в Кабуле.».

Ничего не напоминает? Именно также «Г. К.» поступил 5 июня 1984 года и с нашей пятой ротой. Завёл ночью не туда и прямо под укреплённый район духов. Именно также командир пятой роты «Г. К.» 25 мая 1984 года завёл не туда и подставил под духовскую засаду первый взвод своей роты.
Прямо не командир роты, а специалист по снабжению морга солдатскими гробами.
Теми самыми гробами, которые так нужны были для перевозки наркоты в Союз.
И в бою 25 мая, и в бою 5 июня, командир пятой роты «Г. К.» сделал всё, чтобы лично не стрелять в духов, а остаться в безопасности и не командовать боем. Оружия в руки не взял. Ни одного выстрела в душманов не сделал, словно они ему лучшие друзья были или партнёры. Очень не хотелось стрелять во врага командиру пятой роты. Или духи только для нас, солдат, врагами были?

Очень мне не хочется думать, что командир пятой роты «Г. К.» выполнял чей – то коммерческий приказ подвести своих солдат под гробы под засады определённых банд, с которыми уже всё было решено заранее.
Ведь именно так поступали предатели из штаба 103 дивизии ВДВ. Они подставляли наших солдат под душманские пули по предварительной договорённости с главарями духовских банд.
И ежу понятно, что не сами лично высокие офицеры из штаба грузили оружие для передачи его духам, упаковывали наркоту в гробы, везли эти гробы в Союз, сопровождали их в Союзе, помогали матерям хоронить солдат в этих гробах, водили в бой подставленные под засады подразделения.
За них это делали другие солдаты и офицеры, которые тоже в доле были преступной и предательской.

И очень странна сегодняшняя, прямо необычно тесная дружба некоторых бывших солдат 103 дивизии ВДВ и 350 - го полка ВДВ, и бывших офицеров пятой роты и прапорщика пятой роты 350 –го полка ВДВ с бывшими высшими чинами из штаба 103 дивизии ВДВ и бывшим командиром 103 дивизии ВДВ «А. С.», проходившими по делу о предательстве, торговле оружием, спекуляцией водкой и переправкой героина в солдатских гробах из Афганистана в СССР.
Отдельные несколько солдат, прапорщик, низшие офицеры 5 роты, высшие чины из штаба 103 дивизии и целый генерал создают вместе одну общественную организацию и первым делом, просят у чиновников Министерства обороны, немедленно передать им в личное и безраздельное пользование все архивные документы и приказы периода именно их службы в Афганистане.
А ведь в пятой роте все погибшие не в бою, а от бытового разгильдяйства и преступной неуставщины солдаты были безо всяких расследований и разбирательств награждены боевыми орденами «Красной Звезды».
Этим солдатам задним числом приписали участие в боях и героическую гибель именно в боях, обманув их родных и близких. Именно эти награждения боевыми орденами лишали матерей права на эксгумацию трупов их сыновей и соответственно вскрытия гробов, для выяснения настоящей причины их гибели.
Очень удобно. Стреляется солдатик от рук садистов дембелей (которых на него науськал офицер роты) или погибает от того, что в полку бардак. Дело заминают и не расследуют. Солдатику пишут липовое участие в липовом бою и липовую героическую смерть от пуль врага. Награждают посмертно орденом. И гроб спокойно летит в Союз, без права вскрытия его родными и близкими.
А как же, в бою погиб солдат, не имеете мамаша по Советскому закону права вскрывать гроб погибшего в бою орденоносца.
И прапорщика роты вместе с гробом отправляют, который и врал родителям и о липовом бое и о липовой смерти от пуль врага их сына. Заодно прапорщик следил, чтобы уж точно гроб не вскрыли. Потом родня расходилась, а ночью гроб, кому надо вскрывали и наркоту вынимали.

Не вериться, конечно, в такой уж жуткий расклад, но именно так всё складывается и получается. В один бесчеловечный и жуткий конвейер, с участвующими в нём персонажами, которые отчаянно врут, отмалчиваются и со скрипом, по капле, сознаются и проговариваются в своих преступлениях против своих – же солдат, только после того, как их припирают документами и свидетельскими показаниями.

Пятую роту и её солдат предавали много раз. Её предавали, когда нагло и в лицо врали матерям погибших, врали прямо у гробов их сыновей, её предал  полковник «М. Ю. И.», её предал собственный ротный, скрыв от солдат, что ведёт роту умирать, её, по всей видимости, предали и другие офицеры пятой роты, которые судя по всему, решили не выполнять боевой приказ, а повели пятую роту в другое место.
Предали роту, и когда она поднималась на горку, не сказав ей, что вот - вот, возможен бой. Предали, когда выпустили красный дым и лишили роту драгоценных минут группирования для ведения боя. Предали в штабах батальона, полка и дивизии, когда отказывали в артподдержке и поддержке МИГами и Вертушками. Предали, когда отказались забирать возле горы раненых. Предали, когда не забрали раненых на аэродроме Кабула. Предали, когда не подготовили врачей и хирургов. Предали, когда не наградили большинство из участников того боя, даже раненых не всех наградили. 

Солдаты о этих предательствах не знали и не думали тогда о предательствах и никому не предъявляли счетов. Они вгрызлись пятого июня 1984 года зубами в каменную землю, на которую их привели предатели офицеры и сражалась.
Сражались за Родину, за Десантную честь, за офицеров, за выполнения приказа, за оправившего их на смерть первого заместителя командира 103 дивизии, за не поддержавшего их в бою комбата второго батальона, за бросившего их и укатившего в Москву комбата первого батальона, за плюнувшего на них командира 350 полка, за всех остальных, кто их обворовывал, предавал и продавал все годы их службы. Стойко сражались солдаты пятой роты и победили. Победили несмотря ни на что и вопреки всему.

Почему ещё заместитель командира 103 дивизии полковник «М. Ю. И.» приказал отправить на смерть именно пятую роту, а не какую - нибудь другую из второго батальона с более полным составом?
Скорее всего, чтобы погиб один из солдат именно этой роты, который имел смелость пустить слух, что у него есть компромат о воровстве, о перевозке в солдатских гробах героина в Союз, о предательстве, о торговле оружием с духами, и о других преступлениях, на уехавшего в Союз бывшего комдива 103 дивизии «А. С.».
Да ещё, наверное, как всегда, потому что требовалось побольше гробов с солдатскими телами для отправки наркоты, захваченной валюты и камушков драгоценных Панджшерских и Пагманских в Союз. Вот и решили пожертвовать пятой ротой и убить двух зайцев сразу: и солдатик всезнающий погибнет и гробов много будет.
Чуяли воры и предатели, что Особисты им на пятки наступают. Нужно было последним всплеском побольше в Союз переправить.

А вскоре, уже официально, особистами и КГБ, вскрылись все эти и другие преступления совершаемые офицерами штаба 103 дивизии ВДВ. Были там и спекуляция водкой и торговля оружием с душманами в обмен на наркотики и перевозка наркотиков из Афганистана в СССР в солдатских гробах и другие мерзкие преступления.
Проходили по этому делу в разном качестве: и подполковник «И. Б.» - начальник отдела боевой подготовки газеты ТуркВО "Фрунзевец", и Генерал - майор Г. С. Г.  из опергруппы Генштаба, и полковник «В. П.» - начальник штаба 103-й воздушно-десантной дивизии, и Герой Советского Союза генерал майор «А. Е. С.» –  командир103-й воздушно-десантной дивизии, и полковник «М. Ю. И.» – первый заместитель командира 103-й воздушно-десантной дивизии и многие другие генералы, офицеры, прапорщики и солдаты…

Об этих преступлениях частично написал Марк ШТЕЙНБЕРГ - военный историк и обозреватель "Кругозора", полковник в отставке. Родился в 1927 году. С 1945-го - в Советской Армии, специальность: минер-подрывник. С 1984 г. в запасе. С этого же времени - журналист, штатный сотрудник в журналах и газетах Ташкента. Опубликовал около 1000 материалов военно-стратегического, технического и исторического содержания. Регулярно публикуется также в военных газетах России. Является военным консультантом.

Вот его статья: http://www.chayka.org/node/3048

«…К исходу первого десятилетия нового века Афганистан прочно утвердился в прискорбном статусе рекордсмена по производству одного из самых тяжелых наркотиков — героина, 95 процентов мирового потребления которого сегодня обеспечивает эта страна. Плантации опийного мака, уничтоженные во времена господства Талибана, расширились стократно по сравнению с периодом советской оккупации. Впрочем, опийное сырье производилось и тогда, однако условия транспортировки были сложней намного. Везли в основном на юг, в Пакистан. Советская граница была "на замке", почему северный маршрут наркотрафика почти исключался. Находились, впрочем, ловкачи, умудрявшиеся преодолевать и "железный занавес". Из них самыми, пожалуй, успешными были некоторые мои тогдашние сослуживцы.
...За Оперативным отделом штаба Туркестанского военного округа к концу 70-х годов утвердилось прозвище "Союз изгнанных". И потому, что почти все служившие в нем офицеры либо сильно проштрафились, либо проворовались в войсках. Но ведь еще мудрый маршал Борис Шапошников, называя Штаб — мозгом Армии, его Оперативный отдел считал мозгом Штаба. Так что "мозгом" штаба ТуркВО тогда была вполне аморальная компания.
Но даже среди самых лихих ее членов выделялась парочка полковников: Г. Г. и В. П.. До перевода в штаб умудрились они довести "до ручки" полки, которыми командовали. А полки эти имели весьма звонкие наименования. Кстати, об именах. Г. — необычайное это имя многих в штабе приводило в недоумение. Некоторые слыхали о тевтонском имени Гертруда, но уж к девам Г. сопричислить никак не получалось. Сам он гордо заявлял, что имечко его расшифровывается как "Герой труда". И впрямь, родился он в те легендарные времена, когда модно было деток клеймить на всю жизнь высоко-идеологическими Виленами (Влад. Иль. Лен.) Исааковичами да Коминтернами Степанычами.
Впрочем, в штабном кругу звали Г. просто Гера, что вполне соответствовало фатоватой его повадке. Никто и не помышлял тогда, что созвучно это имечко тяжкому афганскому наркотику. П. же обзывали и вовсе непочтительно — Васькой, за сходство с котом. Однако в штабе ТуркВО Гера и Васька в унынии не пребывали, душу отводя в инспекторских набегах по бесчисленным гарнизонам Средней Азии. А в набегах такого рода руководствовались они — да и не только они! — принципом "МВД": ты нам приличную МВД (Машину, Водку, Даму), а мы тебе — приличную оценку...
Зима 1979-80 годов ознаменована была началом трагической эпопеи Афгана. Формирование 40-й Армии и последующий её уход "за Речку" — так на военном сленге звали Аму-Дарью — сопровождались великим множеством оргмероприятий и штатных перестановок, суливших весьма радужные перспективы штабным военачальникам. Открывались вакансии, маячили высокие посты, ордена и даже лампасы. Охочие до таких благ штабники косяками потянулись "за Речку". Как понимаете, Г. с дружком были в числе передовых. Г. занял генеральский пост в опергруппе Генштаба, а П. стал начальником штаба 103-й воздушно-десантной дивизии.
В Кабуле дружки обретались "на горе" — так называли в войсках комплекс помещений штаба 40-й Армии, располагавшийся на территории бывшей летней резиденции свергнутого и убитого афганского диктатора Хафизулы Амина. Она называлась дворцом "Тайбег", что в переводе с языка Дари означает "Дворец в чудесном саду". Сад, и вправду, чудесный, разбит на горе, царящей над котловиной, в которой раскинулся Кабул. И дворец был красивым очень. По крайней мере — до декабрьского штурма...
После него, дворец наспех отремонтировали, и в нем разместился штаб 40-й армии, соединения которой оккупировали страну. А остальные помещения в дворцовом саду заняли всякого рода управления и службы. Офицеры и вольнонаемные жили здесь же, в "модулях", так называли в штабе сборные щитовые, похожие на контейнеры, домики. Питались все в "бочке", как окрестили столовую, действительно напоминавшую огромную бочку.
В ней, кстати, можно было за немалые денежки приобрести спиртное, несмотря на провозглашенный командованием строжайший "сухой закон". Но буфетчики рублей не брали, предпочитая валюту — афгани. Афгани же в этой нищей, вроде бы, стране открывали советским военным возможности приобретения недоступных в Союзе товаров. За афгани, кстати, получить можно было и другого плана "товар" — женщин.
Их оказалось неожиданно много здесь, в Кабуле. И речь, конечно же, не о восточных гуриях, на кого отнюдь не походили наглухо закутанные в хиджабы афганки. Но немало было и своих — медсестер и врачих в армейском госпитале, вольнонаемных и солдаток в штабах и службах, официанток и продавщиц Военторга. Современные эти маркитантки в большинстве своем были, как говорится, всегда готовы к услугам. Но — на сугубо коммерческих условиях. Для того ведь и приехали в этакую даль и страсть...
Вот и возникла перед многими военными проблема презренного металла. Рубли почти не котируются, афгани нет на-дух, а на военторговские чеки можно разве что ширпотреб советский прикупить. А в кабульских дуканах (магазинах) и на рынках столько вещей — и экзотических, и суперсовременных! Да и, кроме того, башли здешние требовались и для "подмазки" приезжего начальства, благосклонности евонной ради, и ныне и впредь, так сказать.
Проблема эта стала во весь рост перед Г. и В.. Осмотревшись, однако, сообразили дружки, что в этой, пусть и убогой отсталой стране, разжиться денежками вполне реально. Служебное их положение предоставляло к тому немалые возможности. Г. получил вожделенные лампасы и как представитель опергруппы Генштаба в войсках вызывал некоторый даже трепет. А П. командовал штабом 103-й воздушно-десантной дивизии, контролировавшей Кабул и окрестные провинции.
Дивизия формировала рейдовые батальоны, которые вели маневренные действия против отрядов афганских моджахедов и арабских шахидов. Десантники при этом несли, конечно, потери. Но и трофеи случались немалые. При захвате горной базы или разгроме душманов (на языке дари — "враги") в крупном кишлаке, когда рейдовикам доставались брошенные дуканы, на их долю перепадало немало добра: японская радио и фотоаппаратура, драгоценности и — главное — афгани и даже доллары.
Основную массу трофеев забирали, естественно, командиры рейдовых батальонов. И когда случалось им бывать в штабе дивизии, они щедро делились с начальством. Попробовали бы зажать! Но дураков среди рейдовиков не было. Так что П., третьему лицу в дивизии, доставалось немало. Хватало, в общем, на свои удовольствия и для ублаготворения приезжего начальства оставалось.
Генерал-майор Г. отоваривался также из трофейных источников при наездах в войска. Но и на "гору", в штаб опергруппы, везли презенты все, кому требовалось содействие в делах карьерных. А разве кому-то не требовалось?! Да и просто так — с заделом на будущее. Генштаб ведь, шутка ли! Так что и Г. не бедствовал, хватало на дам и на выпивон регулярный. Да и в Союз с оказией отправлял, и сам возил, случалось, в Генштаб восточные редкости.
Но как-то на пирушке по случаю именин пивоваровской пассии Инночки дружки познакомились с подполковником И. Б.. Небольшого роста, полноватый и простоватый с виду, оказался И. бесценным в компании мужиком и крепко по душе пришелся и Гере, и Ваське. А был он хоть и подполковник всего-то, но не подчиненный — начальник отдела боевой подготовки газеты ТуркВО "Фрунзевец". Уважаемый человек — пресса, одним словом.
Именно он и явился генератором, так сказать, идеи будущего предприятия. Потому как был очень даже не прочь погреть руки на Афгане. Но так, от случая к случаю, как П. с Г., Б. не светило. А между тем, считал он, что если взяться за дело с умом, то обогатиться в Афгане можно солидно, на всю оставшуюся жизнь. Вот Б. и разработал план такого обогащения и предложил его старшим товарищам.
План этот основан был на его же, беляевском, опыте, но предполагал намного большие масштабы и совсем другие методы. Наезжая периодически "за Речку" для сбора газетной фактуры, Б. наловчился добывать заодно опиум-сырец, увозил его в Союз и сбывал. Естественно — малыми дозами, по своим скромным возможностям, и чтоб не засветиться на военной таможне. Теперь же, учитывая ранг и возможности новых дружков, рассчитывал он развернуть этот промысел гораздо шире.
План газетчика сулил сказочные барыши и, несмотря на очевидный риск, встретил полное одобрение и деятельную поддержку. Компаньоны горячо принялись за дело, и через малое время первая 20-литровая канистра, набитая плотной массой коричневого зелья, приютилась в сейфе начальника штаба 103-й ВДД.
Откуда же он брался, сырой опиум, в стране, собственный режим и оккупационные власти которой заведомо противодействовали наркодельцам? Почти во все годы оккупации войска 40-й Армии и кабульского правительства контролировали не более 15 процентов территории Афганистана. Центральные города провинций, основные три шоссе — вот, собственно, и всё, что входило в сферу этого, к тому же, достаточно зыбкого контроля.
Огромная, площадью в две Франции, страна продолжала жить так, как и жила веками. В основе всего — ритуалы религии, тысячелетние обычаи, примитивные промыслы, антисанитария и нищенский быт. Репрессии кабульских властей, безжалостные военные операции советских войск заставили жителей бежать целыми семьями, кланами в Пакистан и в Иран. Обезлюдела "зеленка" — основная житница страны — полоса плодородной земли в предгорьях Гиндукуша, орошаемая горными потоками через систему кяризов: колодцев, соединенных туннелями.
А в горах, на Гиндукуше, занимающем две трети страны, образ жизни и подавно остался средневековым. Сюда доходили лишь отголоски войны. Кроме скотоводства, пуштуны и хазарейцы традиционно сеяли опийный мак, в горах работали кустарные лаборатории, изготовлявшие сырой опиум, а иногда — и гашиш, как на местном наречии называли героин. И какое уж столетие действовала система скупки наркозелья и транспортировки его через горные проходы Пешавар и Чаман в Индию и Пакистан. Там сырец доводился до кондиции и, тысячекратно выросший в цене, уплывал во все страны света. Оккупация и гражданская война этот промысел не отменили. Однако теперь опиум и гашиш все чаще служили валютой для приобретения оружия и боеприпасов. Ибо незанятые оккупантами земли находились во власти моджахедских полевых командиров. Они весьма нуждались в оружии, а более всего — в боеприпасах к нему.
О дефиците боеприпасов у моджахедов было известно и советскому командованию, которое зачастую на этом строило замыслы боевых операций. Знали об этом, конечно же, и Г. с П.. И когда стал вопрос: чем расплачиваться за опиум, криминальная троица пришла к единому решению — боеприпасами. В частях 40-й Армии и до того было немало случаев продажи душманам патронов и гранат. Занимались этим, в основном, прапорщики, заведовавшие складами, и масштабы такой торговли были ограниченными. Но за канистру опиума одним цинком с патронами не рассчитаешься. Да и не одна же канистра требовалась дружкам — задумана-то была крупномасштабная операция.
Стали подыскивать поставщиков зелья. На них вышли через один так называемый "договорной" гарнизон. К тому времени некоторые здравомыслящие начальники гарнизонов стали заключать устные своеобразные соглашения с оперировавшими в их районах полевыми командирами душманов. Договаривавшиеся стороны обязывались не вести боевых действий друг против друга, не нарушать коммуникаций, разрешать моджахедам посещать семьи, не блокировать кишлак данного отряда и другие такого же порядка условия, значительно облегчавшие быт и деятельность противников.
"Договорные" гарнизоны жили относительно спокойно, не принимали круглосуточных мер боевого охранения, бесперебойно снабжались. Несли меньше потерь. Более того, "договорные" моджахеды сами порой охраняли их от нападений пришлых из Пакистана арабских отрядов, по крайней мере, своевременно предупреждали.
Через одного начальника "договорного" гарнизона П. связался с полевым командиром крупного душманского формирования. Переговоры завершились к обоюдному удовлетворению. И в один, не больно-то прекрасный день, из армейской базы вышел многотонный КРАЗ с боеприпасами. Он шел без охранения, только в кабине сидел автоматчик.
Между тем, такие машины по Афганистану уже давно не ездили в одиночку. Их присоединяли к большим колоннам, организовывали походное охранение, да еще с воздуха сопровождала пара "горбатых", как называли в войсках ударные вертолеты МИ-24. Правда, КРАЗ с боеприпасами шел в ближний гарнизон, но предупрежденные о его рейсе душманы перехватили грузовик в ущелье, убили солдат, разгрузили патроны и сожгли машину. Вот после этого налета и появилась в сейфе полковника П. первая канистра с опиумом. А потерю машины, боеприпасов, гибель солдат списали без всякого расследования. Такое ли еще списывалось в Афгане! И потом не раз погибали одиночные транспорты с боеприпасами, подставляемые под душманские засады кровавыми комбинаторами.
Транспортировкой наркотиков в Союз занимался лично генерал-майор Г.. И это потому, что багаж их превосходительств таможенному досмотру ни в Баграме, ни в Ташкенте, куда "Герой Труда" летал частенько по служебным надобностям, не подвергался. Вот и прихватывал канистру-другую, благо в чемодан среднего размера вполне помещаются. В Ташкенте товар принимал Б.. Дальнейшей судьбой опиума ведала его жена, Л.. Выросшая в Ашхабаде, имевшая там друзей криминального толка, еще до нынешнего большого дела, она не раз реализовывала в этом городе малые партии зелья, которые муж доставлял "из-за Речки".
В Ашхабаде же наркобизнес процветал издавна. От города до границы с Ираном меньше 30 километров, проживало в нем немало персов, связи с родиной никогда не терявших и умудрявшихся при всех советских препонах получать оттуда наркотики. Благо, потреблявших это зелье в здешних краях испокон веку было предостаточно. Но местные "паханы" наладили связи и с подельниками в других краях Союза. Так что, когда Л. намекнула на возможность крупных поставок, то встретила полное взаимопонимание и готовность к весьма высокой оплате. Конвейер контрабанды наркотиков заработал и действовал бесперебойно более года, перекачав из Афгана немалые количества сырца и гашиша, а самим поставщикам обеспечив солидный барыш. Часть этих средств использовали они для "смазки" другого конвейера — служебного.
Результат не замедлил сказаться. Генерал Г. Г. с двумя орденами за оперативную деятельность в Афгане был назначен заместителем командующего общевойсковой Армии в город Житомир. Рассмотрев заслуги полковника В.П. в организации рейдовых действий против душманских отрядов в Афгане, высшее военное командование сочло необходимым предоставить ему возможность и других офицеров этому научить. Посему и назначили Ваську старшим преподавателем кафедры оперативного искусства Высшей военной академии Генштаба — пост генерал-майорский. Не обделен был и подполковник И. Б., в отношении которого вопрос продвижения тоже решен был положительно. Он ждал приказа о переводе в Москву начальником отдела газеты "Красная Звезда".
Шел 1985-й год, и кто знает, каких высот карьерных достигли бы герои этой криминальной эпопеи, когда б не познакомился генерал Г. с некоей прелестницей всежитомирского масштаба. Которая и сумела охмурить даже такого бывалого ловеласа, как Г.. До такой степени, что решил он расстаться с законной супругой. Чего генеральша снести не смогла и поступила по известному совковому рецепту — стукнула "кудаследует" про опиумные операции изменщика.
А такого рода дела находились в компетенции Особых отделов — военной контрразведки КГБ. Шутить их сотрудники не любили, и там "гдеследует" генерал Г., хоть и "Герой Труда", живо раскололся и подельников выдал. Взяли и П. с Б.. В отличие от подельников, журналист самым стойким оказался: молчал как партизан, не желая раскрывать, куда и каким образом сбывался опиум, чего дружки его не знали вообще. То ли жену спасти пытался, то ли "паханов" ашхабадских трепетал. Тогда военные чекисты применили обычный прием тогдашнего следствия — посадили в так называемую "пресс-хату" к матерым блатным на одну лишь ночь. Больше не потребовалось: утром Б. сам на допрос запросился и как на духу выложил все подробности афганского наркотрафика.
Судил криминальную троицу военный трибунал Туркестанского военного округа и приговорил их к смертной казни. Не казнили, однако: высшая московская инстанция заменила расстрел 12-ю годами тюрьмы. Думается, и здесь "подмазка" сработала…»

Там много повязанных было, жалко не всех осудили и разоблачили. Помогать высокопоставленным предателям кому – то надо было. В гробы наркоту они же не сами упаковывали. Некоторые из предателей и преступников смогли отмазаться сами, некоторых отмазали высокопоставленные дружки и подельники, третьи остались в тени, отделавшись испугом и ломкой карьеры.
Да и не принято было в то политически - коммунистическое время сажать в тюрьмы Героев Советского Союза.

Поведали нам и о командире 103 дивизии ВДВ «А. С.» и первом зам командира 103 дивизии ВДВ полковнике «М. Ю. И.», и о его дружке, комбате первого батальона 350 полка ВДВ «С.» и о других, причастных.

«Весёлая» получилась история 103 дивизии ВДВ, с уголовными делами, с осуждёнными, с предательством, с торговлей духам оружия, со спекуляцией водки, с наркотрафиком, с острой нуждой в солдатских трупах и в солдатских гробах, в которых наркоту перевозили. Больше трупов, больше гробов, больше наркоты можно перевезти на Родину.
Кого повязали, кого осудили, кого не выдали, кого откупили…

Мерзко всё это.

Только нету больше и никогда не будет в живых солдат пятой роты ни Сутягина, ни Шашлова, ни Седова, ни Сайдхуджина, ни Макеева, ни Мартышкина, ни остальных тысяч погибших солдат 103 дивизии ВДВ, чьи трупы и гробы были так нужны этим падлам, предавшим своих солдат, которыми они и без этого мерзко командовали.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ: «ЖИЗНЬ в СМЕРТИ»

В 1985 году, обалдев от количества трупов родных граждан в Афгане, Советское правительство ссыкануло нарваться на праведный народный русский бунт, встретилось с главой Афганистана Кармалем и сказало ему, что пора афганцам самим воевать за свои хижины и посевы.

Нашим войскам в 1985 году Советским Правительством было дано указание стараться, не вступать в непосредственные боевые действия, и сосредоточиться на службе прикрытия, охране коммуникаций и обороне важных стратегических пунктов.
Гибнуть теперь наших солдат стало меньше.

Вид, у возвращающейся с боёв любой курковой роты, моего времени службы, был не картинный. Усталые, грязные, серые, небритые, насквозь пропитанные пылью и потом, поджарые и загорелые, кто – то  в бурых от крови бинтах, отрешённый и злой взгляд воспалённых глазниц, свисающие с рюкзаков пулемётные ленты и каски, вскинутые на плечи пулемёты и автоматы. Ротная колонна, молча и напряжённо шла к своим палаткам, и никто не смел, перебегать её путь. Штабных и тыловых, как ветром сдувало.
Месяц непрерывной боевой работы в горах. Курки понимали, что вся эта Афганская война держится только на их жилистых плечах и пацанячьих жизнях. Всё остальное было вокруг них и для них.
Всё… кроме еды, сна, нормальных бытовых условий, достойного денежного довольствия, нормального обеспечения, человеческого отношения, необходимых медикаментов, кроме заслуженных наград и заслуженного уважения вышестоящих командиров и всех видов начальников и штабов.

Очень хотелось под конец службы, чтобы весь наш взвод да и вся рота, вдруг оказались в Москве, на Красной площади. Именно такими, какими мы были на боевых. В полной боевой комплекции и с оружием. Чтобы люди глянули и прониклись. Чтобы жуткое зрелище измотанных, грязных, заросших, перевязанных серо - бурыми бинтами парней отпечаталось у сытых и весёлых граждан России на сетчатке глаз на всю жизнь.

Говорил об этом пару лет назад со старшиной нашей пятой роты, прапорщиком «В. К.». Он сейчас живёт в Москве. Хотя сам родом из маленького шахтёрского городка. В  детстве играл на скрипке. Ему тоже хотелось народу и правительству роту показать посреди Красной площади. Во всей боевой «красе». Мысли совпадали. Но он был маленький командир, с двумя маленькими звёздочками на каждом погоне. Он был храбр и смел. У командира за Афган «Красная Звезда» и «За Отвагу». Он это честно заработал. Каждый солдат в роте обязан ему кусочком своей жизни. И каждый солдат заработал на грудь не меньше, а в отдельных случаях и больше. И все офицеры и прапорщики нашей пятой роты обязаны своим солдатам своими жизнями не меньше, а может и больше, чем солдаты им.

Каждый командир в нашей пятой роте был обязан своей жизнью своим солдатам.
Тем самым солдатам, для которых он так и не смог стать «родным отцом», которые загинались рядом с ним от голода и побоев, многим из которых они из за собственной лени, так и не написали за все 2 года службы ни одно представление на боевую награду, не смотря на все солдатские подвиги и ранения.

У старшины роты ещё несколько опасных военных командировок в жизни было, похож на бультерьера, сбитый мускул, костяшки кулаков в мозолях. Какая там скрипка уже. А мог, наверное,  великий скрипач получиться.

На груди качается, в сердце бьёт, медаль.
Серебро, в крест ленточка, красная эмаль.
Танк и самолётики, маятник войны
Я вернулся, Мама, из чужой страны.

Я приехал утром, трезвым и больным,
Я теперь у Родины стал таким своим.
На всю жизнь качается рота за спиной,
Я её в подарок Вам привёз с собой.

Я на Площадь Красную приведу броню,
Я народу сонному сотворю зарю.
Ярко – ало – красную, тёплую как кровь,
Я любовью полон, я сама любовь.

Вот, они – солдатики. Строем пеший ход.
Пыльные бушлатики, выбирайте взвод.
Щёк небритых сумраки, серые бинты,
Заполняют совестью ямы пустоты.

Ай, народ мой, ласковый, на колени встань,
Дети это павшие, ты в глаза их глянь.
Верившие в лучшее пацаны Страны,
Я остался, мама, в стороне войны…

Я остался, мама, с ними и с собой,
На один остался с прерванной судьбой.
От верблюжьих лакомств вонью стелет дым,
 Я в зубах с гранатой таю молодым.

Таю, улетаю облачком домой,
Я сегодня, мама, тихий и немой.
Я сегодня, мама, прибегу во сне,
Босоногий, маленький, как не на войне…

Были в курковых ротах прапорщики и офицеры, продававшие уходившим домой солдатам положенное бесплатное парадное обмундирование, знаки, и береты с тельняшками за чеки (специальные Советские деньги, ходившие в частях и расположениях советских войск в Афганистане). Нет денег, езжай солдатик домой в тех же тряпках, в которых на боевые ходишь, в тех же рваных сапогах, рваном тельнике.
Продавали представления на боевые награды, места в отправке домой (первая партия или последняя – много значило).
Знаю, немало курков, которые своих взводных и ротных офицеров, и прапорщиков, в том числе и наших, иначе как суками и шакальём не называют. Видно натерпелись от этих «отцов командиров» сполна несправедливостей.
Хотя одно другому не мешало. Бывали случаи, когда такой спекулянт продавец офицер, или прапорщик был и более - менее храбрым человеком, вот только благородных порывов отдать свою жизнь за погибающего или раненого товарища у них не было. Спекуляция на нужде других, и благородство с самопожертвованием в одном человеке не уживались.

Реально, каким уродом, гнилью, чадушкой и сморчком надо быть ротному прапорщику, чтобы парадки (парадное обмундирование), и солдатские знаки (гвардия, классность, парашютист, ВСК…) солдатам фронтовикам своей же роты, в бой с ним ходившим, за деньги продавать. При этом каждому курку такая парадка и такие знаки были бесплатно положены.

Узнавайте себя, шкуры спекулянтные и тряситесь, чтобы ваши фамилии солдаты публично в газетах, интернете и на телевидении называть не стали. Как только вы высовываться начнёте или орденами выпячиваться прилюдно на праздниках станете, так всё о вас и расскажут солдаты. Так же прилюдно, и на телевидении, и в прессе и в интернете. Как парадки и сапоги со знаками, положенные солдатам бесплатно, вы за чеки этим же солдатам продавали, как вы своим барахлом офицерским, да сервизами чайными и магнитофонами, отобранными у солдат, солдат же на боевых нагружали и заставляли их носить ваши «трофеи» и ваше военное имущество.
Как вы автоматы на боевых теряли, а солдаты их находили, как штык ножом в молодых солдат дембеля в сердце кололи, а вы заставляли раненых об этом молчать и служить дальше с ножевыми ранениями в груди. При этом отказывали им в элементарной медицинской помощи. Как вы поощряли избиения дембелями подчинённых вам солдат и поощряли, когда у молодых солдат отбирают  еду. Как сами за миномётной плитой в бою прятались, а солдат посылали на убой со словами: «я хочу видеть тебя мёртвым». Как офицеры сами били молодых солдат. Как бежали офицеры и прапорщики в безопасные укрытия, мимо, раненых в бою, солдат своих подразделений, и даже бинта им не подавали, не то, чтобы оттащить в безопасное укрытие.

Солдат и так с ног валится от усталости, а тут заботливый командир ему свой бушлатик, одеяло, каску, магнитофон или сервиз чайный, с кишлака ворованный, сверху нагрузит.
Тащи курок бесправный в гору офицерское барахло, не вздумай чашечку какую разбить или одеяльце запачкать. Солдату же мало нагрузок, он ещё и скотинкой вьючной себя почувствовать должен.

А офицер, потом, в Союзе, чаи с какавами распивая, орденком сияя, и не вспомнит о солдатике, и на могилу к нему, погибшему, не заглянет, или вообще скажет, что это же чадо погибло, оно же от шока болевого умерло, оно же всего полгода в роте послужило.

Встречал я наших ротных офицеров, которые о солдатах, погибших с презрением отзывались и на могилы к ним не ездили, хотя могилы были в паре часов езды на машине от их дома.
Да если бы не эти солдаты, кто знает, много бы эти офицеры сами навоевали.

Смотрел по телевизору передачу, где впрямую рассказывали как высшие члены правительства СССР, и отдельные генералы, предавали воевавших в Афганистане солдат, передавая душманам планы наших атак и предупреждая их заранее о готовящихся боевых операциях.
Подонки, они и везде подонки, хорошо, что об этом открыто говорить стали.

А  как в солдатских цинковых гробах из Афгана в Союз вывозили наркоту и драгоценные камни. Вывезут останки, с почестями, под салют и слёзы родителей захоронят. Потом, ночью раскопают, вскроют, наркоту и камни заберут, гроб обратно закопают. По всей России тысячами хоронили. Окошечки на гробах изнутри краской белой замалёвывали. И то, если были окошки. Когда и без окошек даже. Цинки никогда не разрешали вскрывать, хоть лоб мать расшиби о гроб. Да и автоматчики из «почётного» караула с военкомом рядом, поди, вскрой, «закон запрещает». Рудников драгоценных и маковых полей в Афгане много. Сам в рубиновый туалет ходил. Такая яма в горах, по стенкам которой рубинчики видны в породе. Это афганцы их так добывали.

Цинки ещё, почему не дозволяли вскрывать. Там часто трупы были очень обезображены. Или вообще кирпичи на распорках и кусок тела. И хэбчик с беретом сверху. В морг один раз прихожу, сказали там знакомых убитых с Джелалабада привезли, с нашей учебки, мол, были пацаны. Думал, узнаю кого. Какой там. Животы вспороты, внутрь земля насыпана, раздувшиеся, кому голову отрезали, кому язык через горло вытащили, кому кожу по поясу надрезали и над головой сдёрнув, завязали, кому член откромсали и в рот вставили. Моджахеды так над нашими солдатами и офицерами издевались. Это на засаду нарвались бойцы. Так никого и не узнал. Лежат, братаны, раздувшиеся, как брёвна. Жара, вот их и разбарабанило.

Наркоты в Афгане было немеряно, почти у каждого солдата был кусок чарса (конопли прессованной) величиной с кулак и более. Героин приобрести тоже было легче и дешевле, чем пачку сигарет в полковом магазине.

Любой полк или дивизия в Афганистане делились на Курков, спецов и штабных.

(Ничего не могу сказать о подразделениях ГРУ и КГБ, я с ними именно в Афгане не работал).

Курки – это те, кто непосредственно воевал с автоматом в руках в боях, в горах и в зелёнке (зелёной зоне).
Спецы - это артиллеристы, зенитчики, постоянные караульные различных объектов, водители всех видов автомобильной и броневой техники, солдаты подразделений химической защиты, ремонтники, повара, кочегары, электрики, заведующие клубами, киномеханники, служащие музвзводов, банщики, санитары и врачи медбатальонов, мед частей, госпиталей и моргов, продавцы и официанты, кладовщики… то есть все те, кто обогревал, ремонтировал, возил, кормил, обслуживал и поддерживал курков в их нелёгкой военной судьбе и службе (простите, если кого не перечислил).

Были ещё боевые курки спецы: связисты, АГСники, сапёры и миномётчики. Этим доставалось даже боле нашего на боевых. На боевые они ходили вместе с курковыми ротами, но тащили на себе куда больше нашего, а сапёрам ещё и первые мины все доставались. Сапёры всегда ходили впереди курковой роты.

Быть курком было и очень почётно и очень тяжело. Всё что могло быть самое жуткое и тяжёлое на афганской войне ежесекундно доставалось именно им.
Самая заветная лично моя мечта была такая: я сижу в кресле и 3 минуты наслаждаюсь полным покоем. Что это за мечта, скажете Вы? А вот такая мечта, целых три минуты гарантированно знать, что с тобой ничего не случится, тебя не убьют, не отбомбят, не обстреляют, и никуда по тревоге не дёрнут.
Покоя не было 24 часа в сутки. Как не было и кресел. Табуретки были. Были по молодухе службы под задницу, по голове и по рёбрам. Вместе с войной, кровью, вшами, гигантскими физическими нагрузками, голодом, издевательствами, избиениями, наплевательским отношением и всем остальным, этот психологический фронтовой,  дембельский и офицерский прессинг порой был просто невыносим. Спасением молодого солдата было только внешнее, напускное отупение и практическое замораживание любых великих эмоций, кроме животного волчьего воя по далёкому, тёплому, сытому и доброму дому.

Я вчера сумел родиться,
Мать – Афганская война
Умудрилась разрешиться
Телом раненым меня.
Страшно, Господи, как страшно
Было первых триста дней.
А вторые, лишь ужасно,
И немножечко сытней


И ещё хотели, чтобы
Знали все Вы, за рекой,
Мы за Ваши огороды,
С матом жертвуем собой.

Умираем, погибаем,
А как хочется пожить.
Помяните нас под Раем,
Так, чтоб с водкою завыть.

Что – то вбилось в лоб святое,
Хвать за сердце и в Войну.
Что – то въелось в нас такое,
Срубцевалося в мозгу.

И заставило трудиться
 На работе фронтовой.
И в Россию так влюбиться,
Всей оравой Полковой.

Небольшое отступление: в школе уже в 9 классе я с огромным интересом читал и «Капитал» Маркса, и Ницше, и Канта, и Гегеля. В первые три месяца после демобилизации из  Афгана в любой сказанной мной фразе, из 5 слов, три было матом. В приличных местах мат я заменял многозначительным мычанием в виду того, что не мог подобрать нужных слов. Я просто забыл почти все слова. Словарный запас, дай бог, составлял тогда слов 200-300. Именно тех, которые мне были нужны на фронте. Всё остальное заменяли жесты и молчание.
Это была обычная естественная защита организма и мозга. Такая -  же, как проваливание в кратковременный сон при вызове огня артиллерии на себя. Организм не выдерживает страха и ужаса, и отключает мозг. Мне такое свойство организма очень нравилось. Сослуживцы некоторые, за храброго меня считали, типа ни фига у бойца страха нет, кругом снаряды рвутся, а тело спит спокойно. Причём просыпался я ровно сразу после обстрела. Хотя однажды заснуть не удалось. Сутки пластались, еле выжили. Наверное, сон не пришёл потому, что надо было отбиваться.

Один из моих командиров по роте до сих пор вспоминает, что даже в горы я таскал с собой толстенные книги и пытался их читать. Скорее всего, это была сила привычки, оставшаяся с гражданки. Ничего из прочитанного на войне я не помню, кроме тома Дюма про трёх мушкетёров. То ли «двадцать лет спустя» то ли «сорок…». Особо на войне не почитаешь, даже когда на горке сидишь, но просто так бездумно сидеть мне тоже не хотелось.

Солдаты умудрялись на войне и стихи писать. Очень даже неплохие стихи. Всё - таки всплески нормальной душевной жизни в нас порой пробуждались.

По приходу роты с боевых действий…
Здесь я прерываю предложение, так как удивительное это словосочетание «боевые действия». Наверное, надо было ввести три категории. Ветераны Боевых Действий, ветераны обеспечения Боевых Действий и ветераны штабов на боевых действиях. Ну да всем охота именно бравыми вояками считаться. Кто же захочет рассказывать, что он был в Афгане, а на настоящей войне, в горах так и не был. Фотками начнут трясти, где с автоматом позируют, или со снайперской винтовкой, или с пулемётом.
Очень часто таких тыловых «героев» можно узнать на фотках по укороченному автомату калашникова, АКС- у. Его выдавали только тыловикам, а потом, под конец моей службы и потом водителям бронетехники.
Курки такие автоматы презирали. Такой пукалкой много не навоюешь.
Часто к нам в роту прибегали тыловики, чтобы сфотаться с настоящим боевым оружием. Руж парк (комнатка для хранения оружия), то у нас, на щепку закрывался, вместо замка.

Вот мой старшина роты, прапорщик. Ходил с ротой на все боевые. Часто выполнял функции реального боевого командира. Офицеров в роте не всегда хватало. А в удостоверении ветеранском у него литера буквенная перед номером не та стоит. Прапорщицкая какая то литера. Какое – то крючкотворное чадо решило, что прапорщики должны не так обеспечиваться льготами, как другие. Старшина роты типа по званию относится к категории прапорщиков и не имеет права на санаторно – курортное лечение за счёт государства. Это хана полная. Значит, ходить в атаки под пули ему можно, а в санаторий никак. У него, что, психика железней, или болезней меньше? А генерал, офицер штаба, пожалуйста, вне очереди на курорт, вперёд многодетной матери или бабушки трудяги.

Так, вот, по приходу роты с боевых операций, роте надо было разгрузиться. То есть сдать в ружейный парк (комнату хранения оружия роты) все гранаты, запалы, тротил и так далее. Счастье роты, если дежурный по роте был молодой солдат. Всё ему скинули, и пусть всю ночь укладывает всю эту дребедень по ящикам. А если дежурный - дембель. Ему и вошкаться с этой горой оружия и боеприпасов неохота и другому не перепоручишь. Дежурный то именно он. А как правило дежурных в роте на время боевых оставляли именно дембелей. Этакая льгота «особо уставшим». Самого один раз дежурным по роте оставили, потом в глаза сослуживцам стыдно было смотреть. Вроде не сам просился и ничего позорного не делал, всех по очереди оставляли, давали передых. Типа внутриротной награды за усердную боевую службу. Лежишь на кровати две недели, балдеешь, спишь да кушаешь. Никто и претензий не предъявлял, а всё равно стыдно.

Дневальными к дежурному, на время боевых, оставляли совсем дохлых молодых солдат из категории умирающего «бухенвальда». Это, которых, на боевые смысла брать не было из за дистрофии.
И пихали тогда солдатики по приходу с войны всю боевую трихомудию по тумбочкам. Откроешь иную, а оттуда вываливаются и тротил, и запалы, и гранаты, и ленты пулемётные. Тумбочки у нас были вроде кладовки в квартире. Всего много, порядка нет. Иногда тумбочки открывал проверяющий со штаба полка. Крику было как от контуженой коровы. Срочно и тайком всё патронно - гранатное из тумбочек, после такого шмона, выкидывалось в солдатский сортир, в выгребную яму. Как только он не взорвался. Особенно смешно было, когда вываливаемое плюхалось в говнянную жижу. Солдаты, сидевшие на очках (а их всегда было немало, ввиду некачественной пищи и массовой дизентерии) с криком и матами срывались вон. Летела брызгами поднятая жижа и нежно окутывала не успевших вскочить. За очередным неуклюжим бросателем, обрызганные неслись с проклятиями до самой ротной палатки.

Кстати этот сортир, стоящий возле самой колючей проволоки вместе с мусорными контейнерами афганские пацаны всегда хотели украсть. Сделан он был из досок. Доски в Афганистане ценились. Бедная страна, даже дерева толком нет. За одну доску можно было купить джинсы с часами японскими или дублёнку. Мусорные баки наши, эта шпана афганская всегда прошаривала в поисках всякой привлекательной хрени (как бомжи в России возле подъездов роются). Потом за колючкой на ихней стороне всё усеяно нашим мусором было. Разбрасывали, сволочи. Перелезет мальчонка через проволоку колючую, бак мусорный ловко опрокидывает, загребает, что попалось, и на свою афганскую сторону обратно бежит. Караульный к нему несётся. Пока караульный бежит в одну сторону, с другой позиции следующий пацанчик помойку рушит. Караульные в детей не стреляли, хотя, если караульный молодой, он потом сам всё опрокинутое собирал обратно в помойку. Жестокости в 350 полку к местному населению, в особенности к детям почти не было. Почти.

Мы по утрам всей ротой, организованно и строем, бежали к колючке, за туалет. В туалете мы не помещались. Выстраивались в ряд и по команде все дружно ссали на афганскую территорию. Потом шли разбросанный малолетними аборигенами мусор за колючкой убирать обратно в баки. Один крендель там подорвался, видно моджахеды с растяжкой или миной подсуетнулись. После этого случая возле мусорки и туалета поставили часового, а нас за колючку больше не посылали мусор подбирать.

И вот как – то выбегаем мы ротную пись - пись делать, а туалета родного нет. Спёрли. Одна яма с говном осталась. Так наш тубзик, а он был не маленький, полковой, несколько раз только за мою службу воровали. И часовой не спасал. Спал, гадёныш, наверное.

Однажды и я это чудо туалетно - инженерной мысли охранял, целый час. Сидел я как – то днём в палатке. Вернее полулежал на кровати. Дежурный был молодой, он пошёл броню мыть, а я типа за него, роту караулю. Повязку его нацепил, лежу, кайфую вполглаза. И тут неожиданно заходит комиссия со штаба дивизии. Крик, визг, почему днём лежишь, почему в тумбочках боеприпасы и вообще, что за тон, и что за пререкания. Короче пнули меня штабные полковники туалет охранять на сутки. Взял я автомат, подсумок с дополнительными магазинами нацепил, часок рядом с туалетом покантовался, покурил, с корешком из шестой роты покалякал (его тоже на охрану туалета замели, тоже днём в роте на койке валялся). Потом мы свалили. Полковники ушлые оказались, через 2 часа кинулись проверить, реально ли старослужащие туалет охраняют. Счас! Фамилию я - то им вымышленную сказал. Круговерть была полная. Так меня и не нашли. Я даже на отбое отсутствовал. Молодой естественно меня не сдал.
Комиссии любили шмонать наши солдатские тумбочки, пока нас в палатках не было, всё штабным казалось, что мы сладко живём, всё неуставное у нас отобрать хотелось. Фотки и фотоаппараты изымали, платочек солдат мамке припрячет, не положено, хлеба кусок найдут в тумбочке – орут о воровстве, мыло или лезвие бритвенное притащишь с боевых – мародёр. А конфискованное у солдат, себе часто забирали. Ссуки.

После года службы у солдата возникало непреодолимое желание сделать себе на память об Афганистане татуировку. Самой излюбленной была татуировка с изображением самолёта и десантирующийся парашютист на фоне него. Ну и надписи типа ОКСВА, АФГАНИСТАН, годы службы, номер полка или дивизии.

Делались такие наколки, как правило, на плече. Опытные образцы татуировали на плечах молодых солдат, часто погано, неумело и бледно. Такой «портак» человеку оставался на всю жизнь, как память об издевательстве.  Наколки делали не все. Многие не делали. Не делал и я. Потом, работая за границей, был рад, что не поддался всеобщему увлечению. Такая татуировка раскрыла бы меня сразу.

В полку время от времени случались самоубийства. По халатности и добровольно. Два из них произошли у меня на глазах. Чистка оружия, солдаты должны отстегнуть магазин, направить ствол автомата на 45 градусов в небо, передёрнуть затвор и нажать на спусковой крючок. Я это вызубрил ещё на охоте с папой в Союзе. Только там у меня ружьё было, а не автомат, но смысл тот же.
Солдаты иногда ошибались. То передёргивали затвор с пристёгнутым полным магазином, то забывали про патрон в патроннике и передёргивание, чтобы он вылетел прочь. Так и здесь. Магазин солдат снял, а передёрнул и нажал на курок, склонившись над стволом. Заездился мальчишка, или просто устал и запутался в движениях. Дело было на броне, между боевыми, чистка шла без стола, на земле. Так и убил себя, прямо в грудь. Полгода ему до дома оставалось.

Другой парень, с нашей роты, зимой, на Бараках, сам застрелился. Метрах в двухстах от меня. Парень был молодой по призыву, но уже сразу в своей роте уважаемый, спортсмен, самбист, командир отделения. Гоняли его, конечно, но не так, чтобы очень. И почти не били. Говорили, что он верующий был, поэтому и застрелился. Мол, оружие вера держать не позволяла. Вопрос, почему в Союз не попросился, или в писаря не ушёл. Да и самоубийства верующим тоже не одобряется в церкви. Солдат к этому времени уже на третьих боевых был. Да и папа, у него, какой – то секретарь КПСС был. Короче не вязались все эти факты между собой. Парень упал, пена кровавая. Мы только в горы выдвигаться начали. Хрипит: никого не вините… и умер. Кто его знает, на самом деле, чего стрелялся.
Сейчас, уже знаем, от чего. Он очень гордый был и порядочный. Не смог он вынести дембельских издевательств и офицерской мерзости. Не столько над собой, сколько ему было противно вообще в таком скотстве отношений жить, а изменить он ничего не мог.
Так гордый лев бросается со скалы, совершая самоубийство, когда его травят сворой мелких шавок.
Сильнее всех нас он оказался. А мы в этой скотской грязи отношений остались выживать и приспосабливаться.

В самый конец своей службы, в последний день боевых, я получил ранение в очередном бою. Добрались мы до медсанбата только через сутки. Мне повезло, наш медсанбат находился буквально метрах в семистах от моей роты, поэтому, оклемавшись, я уже во всю бегал в роту, да и вообще в полк, курнуть с сослуживцами (с друзьями у же не получилось, убили тогда в этом бою последних моих друзей, остальных раньше убило) конопли, смотреть вечернее кино для солдат на стене клуба, до отбоя и кино для офицеров, уже в самом клубе после отбоя. Молодые солдаты приносили нам из расположения роты табуретки, и даже стулья где – то добывали, и мы, дембеля, важно восседали на них в первом ряду. В кино для офицеров, после солдатского отбоя, я же теперь ходил, пользуясь офицерским бушлатом одного из офицеров роты. Настоящий, редкостный офицер. Ему было не жалко, а ХБ нового образца у солдат и офицеров, так называемая «песочка», было одинаковое. Единственное о чём он меня попросил, что если я залечу с офицерскими погонами, то отвечать буду сам. Не залетел. В полку всегда было много разных офицеров из других частей ВДВ и все офицеры друг друга в лицо не знали. В медсанбате мы конечно ходили в больничном, мне песочку медсанбатный каптёр на самоволки всегда выдавал. Уважал за ранения. Правда не мою форму, а чужую, моя песочка ещё с боевых, вся кровищей была ухряпана. Но всё равно всегда чистую, подшитую, ушитую и выглаженную. Хороший парень каптёр медсанбата, понимающий. Респект ему по полной.

Афганские дети были ушлые, чумазые и чернявые. Возле колючей проволоки, ограждающей наш полк от афганской территории, они всегда крутились. У каждого был героин и пачка афганей (деньги местные). Все детишки предлагали меняться их героином на наши сигареты, или просили продать им оружие или боеприпасы или любую другую военную лабуду. Героин был откровенно дешёвый, цвета какао, но нам, куркам он был не нужен и без него тошно. Штабные солдаты и солдаты спецы, героин часто брали. Мы, курки иногда меняли свои сигареты на чарс (наркотик из конопли), лепёшки. Курки меняли только сигареты, остальное менять считалось западло. Да и не было у нас остального. Своего не было, а лишнее воровать надо было, у курков на воровство времени почти не было. За торговлю оружием или боеприпасами курки готовы были порвать на части любого, не - взирая на звание.
Потом это проданное и обменянное оружие и боеприпасы убивало нас и наших фронтовых товарищей. Ни один курок, как бы он не был голоден никогда не менял на еду ничего из оружия или боеприпасов. Голод, голодом, а честь ВДВ была у всех курков.

Особисты (офицеры Особого отдела) часто говорили, что нас предают и делает это кто – то из высокопоставленных офицеров штаба полки или дивизии. Просили присматриваться к старшим офицерам штабов, кто из них подозрительно долго общается с солдатами и офицерами афганской армии или вообще общается с местными жителями. Обещали за выявление предателя «Орден Ленина». Видимо серьёзно достал штабной предатель особистов, коли к солдатам за помощью обратились. Теперь мы знаем, что это был начальник штаба нашей 103 Дивизии ВДВ, полковник «В. П.». Впрочем, кроме него и другие были предатели и в штабе дивизии и в нашем полку. Жадной до денег падали всегда хватало.

Были и перебежчики на сторону моджахедов. И офицеры бежали и солдаты. Офицеры реже, солдаты чаще. Хотя перебежчиков было не очень много. Массовых предательств не было.

О нас моджахеды знали очень много. Предателей в нашей части видимо хватало. Уже позже, через 11 лет, работая в одной «великой и главной во всём мире» капстране я столкнулся с их спецслужбами. В том числе проходил проверку и на детекторе лжи. Мне очень чётко и по русски рассказали, где и в каком звании я служил в Афганистане, и чем занималась наша рота и даже конкретно взвод в котором я служил. Потом подобное подтверждение их подробных знаний о нас я получил от одного из офицеров нашего полка, которому тоже довелось побеседовать с представителями разведки чужой «великой» державы. Моджахеды и Агенты ЦРУ о нас знали многое. Тем не менее, мы их часто лупили.

На боевых мы встречали Пуштунов. Такое племя есть в Афгане. Белобрысые или рыжие, глаза васильковые, кожа белая. На мальчонку пуштуна посмотришь, и кровью сердце обливается. Ванятка русский и всё тут.

Детям афганским мы иногда отдавали остатки своего и без того скудного пайка: галеты, сахар, консервы. С брони еду им кидали, когда через Кабул с боевых приезжали. Дети их часто ещё голоднее нас были.

Афганцы нас бывало, в кишлаках лепёшками угощали, молоком. Сами они тоже нищие были. Штабные офицеры нас пугали, что отравленное всё может быть. Сами, падлы, ездили в город покупали афганскую еду и жрали в обе щеки. И лепёшки с фруктами, когда мы к броне спускались, у нас отобранные, жрали, не давились. Никогда не слышал, чтобы кто – то афганским хлебом или молоком траванулся. Нам, солдатам,  афганские деньги иметь запрещалось. Солдатам вообще, по ходу всё запрещалось, кроме права погибнуть в бою.

Однажды к нам в часть привезли бывшего сержанта, торговавшего оружием и боеприпасами с афганцами. Его везли в Союз на суд. На одну ночь, пока ждали самолёт в СССР, этого «торгаша» оставили в караулке нашего полка. Утром тот лежал в луже собственной крови, избитый и с проломленной головой. Виновных не нашли, да и особо не искали. С предателями надо поступать именно так.

Покидать Афган мне тогда не хотелось. Я по дембелю написал рапорт на имя командира полка, чтобы меня оставили на сверхсрочную службу сержантом в моей роте. Потери в роте на тот момент были огромные, и я рассчитывал, что меня оставят. Мне предложили должность в полку на складе, но я отказался. Меня интересовали не чеки и просто служба в полку, а именно хождение с ротой на боевые.

В это время в медсанбат из соседнего полка прибыл солдат годок, который, как нам передали его сослуживцы, хотел убежать к моджахедам. По крайней мере, его в этом подозревали. Этот солдат умудрился отстать на боевых от роты и его нашли только через двое суток. Пока суть, да дело, да расследование, из полка его было решено убрать. Не нашли ничего лучшего, как сунуть в медсанбат, в палату для больных по бытовым причинам. Солдатское сарафанное радио сработало и здесь. Мне, в общем – то было до лампочки на него. Вызвали мы его ночью к нам, в палату для раненых, допросили. Не били, не издевались, просто побеседовали. Парень в побеге не сознался. Может и не виноват был. Борзый паренёк. Я ему сказал, чтобы он сдал в медсанбатовскую библиотеку мои прочитанные книги и перечислил, какие надо новые принести. Сказал выполнить до обеда. Обед прошёл, книг нет. Послал за ним. Не идёт. Пошёл сам. Пришёл в его палату, дал в рыло. Тут на беду, в эту же палату, именно во время нанесения мной удара по рылу, заходит сам Начальник медсанбата. Залёт. На следующий день меня вместе с бинтами выписали в роту, чему я был безумно рад. Борта в Союз уже заканчивались, и если бы я долечивался в медсанбате ещё неделю, то ещё потом четыре – пять месяцев тянул в роте сержантскую лямку срочной службы. Сверчком (сверхсрочником) я её тянуть был готов, а за три копейки  солдатиком оловянным уже не хотелось.

Так у меня в справке о ранении и написано: «выбыл в часть за нарушение Госпитального режима». Обратной стороной моего предпоследнего нарушения воинской службы было то, что мой рапорт на сверхсрочку зарубили. Командир полка сослался, что у меня правая рука плохо работает теперь, после ранения и в башке куча осколков, но это была бюрократическая отмастка. Всё равно, по ранению мне был бы положен как сверхсрочнику отпуск домой. Пока туда, пока дома, пока обратно, всё бы зажило. Я так тогда думал. Даже врачи так думали. На самом деле, не долеченная рука ещё два года очень плохо работала. Да и сейчас работает не очень.

Если бы мои солдатские требования на билеты домой были обеспечены полностью и как положено, то ранение бы не воспалилось. Чиновничья власть забыла зарезервировать билеты для фронтовиков Афгана, и мы добирались домой, как могли сами. Вот ранение в пути и воспалилось. Дома меня повторно прооперировали, и я ещё месяца 2 ходил на перевязки. Главное, без руки не остался.

Многие бывшие курки рвались обратно в Афганистан. До самого вывода войск многие скрежетали зубами и выли по войне, как когда – то выли по дому. Война манила нас обратно. Мы, писали рапорта, обивали пороги военкоматов. Тщетно.

Сейчас, когда прошло много лет и в новостях я вижу и слышу, как России угрожают европейцы, мне смешно. В Европе забыли, что в России живёт как минимум несколько сот тысяч бывших курков с Афгана и Чечни. У пацанов, никогда не заржавеет встать на защиту своей Родины. Мы умеем, и воевать, и умирать за Родину, за Российский народ, за нашу землю. Более того, нам нравиться это, мы скучаем по этому, и мы не боимся смерти. Ходить в атаки, подорвать себя вместе с врагами гранатой для нас обычное дело. Доктора говорят, что все побывавшие на войне немного шизофреничны, наверное, это так. А ещё мы очень любим Родину. Мы уже во многом самодостаточны, наши основные дела сделаны. Многие из нас получили дополнительную выучку и подготовку в специальных учебных подразделениях. Мы стали гораздо сильнее, умнее и выносливее. Успели повоевать в других конфликтах. Некоторые покрылись жирком и пузяками, но жирок и пузяки на войне быстро сходят, а мастерство боя оно у нас в крови. Так, что у России надолго есть вторая армия, взрослых умелых и зрелых мужчин, готовых всегда постоять за Родину.

Мне цари не указ, мне генсеки не власть,
С президентами мне не креститься.
Я успел свою Русь, для себя получить,
И готов на Неё век молиться.


Я готов за Неё хоть куда, хоть на что,
В Бога, душу и пекло любое.
Под конвой, и под танк, и на фронт под ружьё,
Чтобы солнце над Ней - золотое.


Я готов лечь на дзот и один против ста,
И работать в износ дни и ночи.
Не доесть, не допить, и чтоб совесть чиста,
Весь на пот, чтоб не было мочи.


Ты живи, процветай, моя милая Мать,
Мне улыбка Твоя, в сердце счастье.
Ты позволь мне себя, без остатка отдать,
Уберечь от беды и ненастья.


Я живу иногда, не совсем и не так,
Но одно знаю чётко и точно,
Кто полезет на Русь, тот получит в пятак.
Со всей дури, и больно и мощно!

До гор, где собственно и были основные бои, обычно добирались на БМД или БТР. Бывало, добирались по нескольку суток. Механики – водители порой не спали по двое – трое суток. Обветренные до красноты лица, сантиметровые маски из пыли. Мы, курки, отсыпались впрок. Спали внутри как селёдки в бочке. Теснота неимоверная. Любая мина или выстрел с гранатомёта делали такую боевую машину общим гробом. И если официально аббревиатура БМД переводилась как «Боевая Машина Десанта», то мы её переводили как «Братская могила десанта».

В БТР было места побольше, чем в БМД, но всё равно тесно. Зато в БТР было удобней ездить сверху. Свои плюсы и минусы. Сверху нас могли снять снайпера, но были теплые места на моторе зимой, и легко дышалось летом. Внутри было летом душно, зимой холодрыга. Верхние люки в БТР то открывали, то закрывали. С одной стороны в люк могли закинуть с горки гранату, с другой стороны с открытым люком было легче выжить при попадании из гранатомёта.

Погибали и умирали в Афгане по разному. Кто от болезней, кто от героина, кто стрелялся или вешался, в кого стреляли, кого сжигали или взрывали. Кто погибал от множественных ранений или от мгновенной пули. Кто входил в болевой шок или умирал от потери крови. Погибали и от бытовых случаев.

Лето, жара. Стирал солдат с нашей роты своё ХБ. Повесил его на ограждение из колючей проволоки вокруг полкового умывальника. Тут срочно построение. Строили нас часто, по поводу и без. Подбежал, горемыка, схватил полусырое обмундирование и упал без дыхания. Провод, дающий ток на лампочку в умывальнике старый был, перетёрся о край крыши и упал на колючку. Написали домой погиб смертью героя. Орден «Красной Звезды» присвоили посмертно. Неплохой был солдат, уважаемый в роте, оператор наводчик боевой машины, через полгода домой собирался. Сам он был из города Сочи.Хоть и дембель, но без жестокости, добрый, кашей меня на броне, пару раз по моей молодухе подкармливал. Почему подвиг приписали и орден. Да сидеть командиру полка и ещё нескольким ответственным офицерам не хотелось. Мы тоже молчали. Да и кто нас услышать готов был, бессловесную скотину войны. Хотя, по мне, так правильно орден дали. Он его в предыдущих боях честно заработал. Механы и операторы в своих машинах на марше подрывались. Мы, спешимся и неподалёку идём в особо опасных местах, а они едут. Оператор наводчик вообще сидит в окружении боеприпасов. Рванёт от любого подрыва и факел. Одно счастье, в горы не ходить.

У каждого курка при себе был «оранжевый дым», это такая штука, которая похожа на маленькую ракетницу с сошками ножками. Ножки отгибали, держали в одной руке, другой дёргали за верхнее кольцо и держали. Валил густенький оранжево – коричневе-красный дым. Типа дымовухи самодельной. Это означало, что мы свои, Советские. Такой дым должен был быть только у Советских солдат. Мы часто меняли ракетницы у афганских солдат на их сухпайковые консервы. Они иногда были повкуснее наших, но часто без этикеток. Как лотерея. Поменял и может, повезёт, достанется более вкусная каша или даже мясо куриное. Мне у них рисовая каша с курицей нравилась. Мяса в консервах у них было больше, чем в наших, советских. Оранжевый дым менять было негласное табу. Это считалось предательством. А афганские военные его всегда выпрашивали, готовы были за него кучу мясных консервов дать. Деньги предлагали. Такой дым зажигался, когда летела вертушка или МИГ или бомбардировщик. Зажёг дым и тебя не бомбят, ты показываешь, что свой, советский. Такой дым зажигался, если случайно артиллерия или другое советское подразделение открывали или могли открыть огонь по своим. Зажёг дым и сиди спокойно, не обстреляют.
Издалека мы все были похожи на банду. Сложно определить курки это или моджахеды. За оставленный врагу оранжевый дым, даже в бою, могли и под трибунал отдать. Я лично, не помню случаев, когда у моджахедов был бы этот дым. Оранжевый дым выручал очень часто, но он выдавал наше местонахождение, поэтому без конкретной необходимости им не пользовались. Ни один солдат в моё время службы, как бы он не был голоден не менял дым или боеприпасы ни на что. Только ракетницы. Совесть была. Чего только мы, солдаты курки,  на войне не делали, но до предательства солдаты курки не опускались.

Отец при моём возвращении с войны, особо отметил у меня стеклянный, холодный, «замороженный», равнодушный, ничего не выражающий взгляд глаз. Ещё он часто вспоминал, как при хлопке лопнувшей лампочки на лестничной клетке я невероятно быстро уложил его на пол и вжался рядом сам. И если моё поведение при хлопке ему было понятно, он отлично, с детства, помнил фронтовиков, возвращающихся со второй мировой, то объяснить для себя мой стеклянный взгляд он не мог. Этот взгляд его пугал, как нормального человека пугает взгляд убийцы или змеи. Отчего у меня был такой взгляд, я не знаю. Был да был. До войны у меня был взгляд очень добрый.

Солдатская жизнь курка в Афгане делилась на 2 части. Жизнь в расположении, и жизнь на боевых. В части было тяжело морально и муторно, холодно и голодно. Ни одной секунды не было покоя, гоняли по делу и без дела, построения были почти каждый час. Если у солдата выдавалась свободные полчаса, командиры обязательно их тут же заполняли работой или очередной чисткой оружия. Командиров бесил вид праздно живущего или отдыхающего солдата. Куда – то сквозануть, где – то расслабиться у молодого бойца Курка не получалось. Да и дембеля особо никуда отлучиться не могли. Нас пересчитывали как цыплят чуть ли не ежечасно. Я лично видел, как исчезнувшего пару раз, минут на десять, из поля зрения наших ротных командиров молодого солдата просто привязали верёвкой к другому, менее бегающему солдату. Причём приказ о привязывании сделал лично ротный и привязали перед построенной ротой.  Делалось это во имя «искренней заботы об этом солдате». На самом деле, исполнялись приказы сверху. Наверху понимали, что если позволить солдату немного самостоятельности и вольности, он просто пошлёт всех с этой войной куда подальше. Солдат мог задуматься и понять правду, а этого коммунистическая партия допустить не могла.

Ещё одному солдату, укравшему и съевшему с голодухи из столовой курицу, предназначенную для обеда командира полка, на шею привязали ещё одну сырую, мороженую курицу и он неделю с ней жил. Курица тухла и воняла. Снять было нельзя, грозили расстрелом или тюрьмой. Приговор вынес лично заместитель командира полка по строю. Он очень любил подобные издевательства над солдатами. Я его помнил ещё по Лосвидо, где перед Афганом был командиром отделения, а затем и заместителем командира взвода. Тогда нас также подняли по тревоге, только ночью и этот же гад (в Лосвидо он тогда был командиром учебного полка) скзал нам, полусонным, что поймал солдата, съевшего полкурицы и килограмм жареной картошки. Я стоял, тогда и думал: ну съел и съел, и на здоровье. Жрать, значит, хотел солдат сильно. Чего такого. А шакал распинался по полной. Мол, солдат  весь полк объел, солдат мародёр, солдат вор, и так далее. Нам было наплевать, кого там солдат объел. Каждый из нас готов был точно также запихать в себя полкурицы и кило жареной картошки. Приговор тогда, в Лосвидо был также суров. Солдату на месяц повесили на шею сырую курицу на верёвке.
Раньше я думал, что такое мерзкое наказание могут придумать только фашисты в концлагере. Голодный человек с курицей на шее, которую нельзя снять и съесть.

Вряд ли шакалы заботились о нас. Они боялись сами недоесть своей курятины. Как буд – то у них зарплаты не было, на которую они и так жрали до сыта.

Много чего из того, что советские солдаты и офицеры делали в Афганистане, попахивало чем угодно, только не светлым будущим, гуманизмом, человечностью и справедливостью.

Кто - то не добежал ночью до туалета, расположенного на другом конце плаца от казарм и наделал кучу прямо на плац. Тогда многие не добегали. Дизентерийный понос не шутка, а в медчасть хрен отведут.
Командир полка приказал построить полк и заставить голыми руками дежурного по плацу убирать наделанное чужое дерьмо. Тот отказался. Полк стоял несколько часов. Без еды, воды и отдыха. Больные дизентерией солдаты стояли и срались в штаны. Больные почками ссались. Паскудное наказание, виноват один, страдают все. На наших однополчан всегда давили нашей же жестокостью. На любого провинившегося сразу же давили коллективом. Такой прессинг не выдерживал никто.

Дежурный плача убрал всё руками. Это был хороший сержант, но жизнь его с этого момента была сломана. До самого дембеля ему уже было не подняться из чморей. Мы были жестоки в своей стае. Чем он был виноват? Тем, что оказался не в том месте в не то время? Ему потом «повезло». До дембеля этот сержант не дожил. Он погиб в бою. Погиб как всегда погибали в боях, героически и с автоматом в руках, спасая своё отделение от превосходящих сил противника. Казённая фраза. Попробуйте вы отдать свою жизнь в девятнадцать лет, за таких же сопливых, едва оперившихся  детей, как вы сами. Он это смог.

Солдат ломали морально под страхом жестоких расправ. Ломали просто так. Из за личных амбиций. Ломали ежеминутно и ежечасно. Ломали командиры и «братья» сослуживцы старослужащие. Иногда «особо приближённые» к дембелям молодые солдаты издевались по их указке и им в угоду над своим же молодым призывом. На этом поднимались и делали карьеры вплоть до заместителей командиров взводов. Получали звания вплоть до старшин.
Было и наоборот, приходил солдат в Афганистан сержантом, уезжал рядовым. Не всем было дано другими командовать. Кто - то бить и издеваться не умел или не хотел, кто - то просто не мог командовать другими и терял звание. Особого умения, полководческих и командирских талантов сержантам и старшинам не требовалось, ори погромче, издевайся пожёстче, бей в лоб за любые пререкания, топчи более слабых физически и духом, верти хвостом перед командирами и старослужащими, всю нагрузку кидай на молодых. Смелость и храбрость сержантам куркам конечно была нужна. Но, храбрыми в курках были многие, людьми нет.

Иногда старослужащие просто заставляли молодых солдат биться между собой. Причем обязательно до крови. Такая потеха, «гладиаторские бои» взводного значения. Топчи другого, чтобы тебя не утоптали.

Дембеля и сержанты любили бить молодых солдат в кость ноги, спереди, ниже колена. Удар сапогом разбивал в кровь ногу почти до кости, нога начинала гнить. Гнила и не заживала порой и по полгода. Били потом неоднократно уже по самой ране, чтобы кровь опять хлестанула. Шрамы оставались страшные, как от тяжёлого ранения. За что?

Офицеры роты знали об этих избиениях и лишениях пищи солдатами старшего призыва солдат молодого призыва. Не помню ни одного офицера, который бы подкармливал голодающих молодых солдат или дал им свободное время для приведения себя в порядок. Грязное обмундирование, чёрные неухоженные и потрескавшиеся в ранах руки, страшный бич любого молодого солдата. Особенно зимой. Летом можно было умудриться постираться и на броне. Зимой в трусах, на морозе много не настираешь, да и где потом сушиться. Попасть молодому солдату самостоятельно в полковой умывальник было невозможно. Нет на это ни минуты времени, кто отпустит одного молодого куда – то стираться. К тому же рядом с полковым умывальником стояли палатки разведки полка. Их молодые солдаты набрасывались стаей и били любого, кто не из их роты, пришедшего самостоятельно, без подразделения в умывальник. Даже «годкам», солдатам отслужившим год, порой доставалось. Да, что годкам, молодые разведчики и дембелей из чужих рот били. Науськивали разведчиков на солдат других рот дембеля разведки, которые так воспитывали в своих молодых солдатах стойкость, силу и мужество. Своеобразно воспитывали. Били своих, чтобы чужих в бою не боятся.

Поэтому, постираться зимой молодому солдату курку в нашем полку было почти невозможно, за исключением единичных «счастливых» случаев. Вода для стирки была только в бане или в холодном солдатском умывальнике, ещё была в изобилии в тёплом умывальнике офицерского модуля . Но там не постираешься.

Не помню ни одного случая, чтобы кто – то из ротных офицеров взял молодых солдат и отвёл их хотя бы в свой офицерский модуль постираться. В офицерском модуле был нормальный умывальник, где вода лилась из краников. Офицер, выдели час бойцам, выдай мыла, отведи солдат на стирку, разреши потом всё это высушить в своей офицерской комнате при обогревателе. Пока всё сушится, дай солдатам самый дешёвый чай, дай по куску сахара и по паре кусков хлеба. Хрен там.

Уверен, что читая эти строки, большая часть офицеров, возмущённо скажет: что я нянька, что ли. Постираться помоги, чаем напои, хлеба дай, проследи, чтобы не били, проследи, чтобы хавчик не отбирали, проследи, чтобы солдат здоровый был…

В роте ВДВ 3 взвода по 21 человеку, плюс отделение управления 7 человек. Из офицеров: ротный, замполит роты, три взводных офицера и два прапорщика - старшина роты и зампотех роты. На каждого носителя погон со звёздочками от силы 4 – 5 человек солдат молодого призыва. Капец, какая трудность им на ноги встать помочь и сделать из них реальных солдат с первых дней войны, хотя бы в бытовом отношении.

Не знаю, может офицер в роте только для того, чтобы зарплату получать и храбро солдат в бой водить, но не смочь при этом обеспечить человеческую жизнь вчерашним детям, которых тебе доверили матери и Родина?

Маргелов так к солдатам не относился. 350 полк ВДВ был его любимым полком, и солдаты в этом полку при Маргелове ходили чистые и сытые. И офицеры при Маргелове питались с солдатами в одной столовой и из одного котелка.

Наши полковые офицеры кушали в отдельной офицерской столовой и из тарелок. Из котелков питались только мы - солдаты. Даже в полку. Еда у офицеров тоже была со своих, офицерских котлов, более вкусная, питательная и разнообразная. По нашим, солдатским мерка, почти деликатесная. Мы, солдаты, в основном жрали голимые помои, или как мы называли солдатскую еду – «Парашу». Параша, она и есть параша.

Всё от командира зависит и от соблюдения им дисциплинарного и воинского и боевого уставов. При хорошем офицере и солдаты все чистые, сытые и счастливые.

В Афгане я не видел ни одного счастливого молодого солдата. Ни когда и ни одного. Там было всё; кроме солдатского счастья по человеческим меркам.

Командир полка знал, что больше половины его солдат больны физически и психологически, и не виноваты в своих проблемах и болезнях. Но он жил в другой обстановке. У него была личная резиденция в коврах и ординарцах. У него был личный повар и личный официант. У него были ордена «Красной Звезды» и «Красного Знамени» (как всегда, вручённые «за личное мужество и героизм»), любовница и огромная власть. Он видимо любил солдат по своему. И, наверное, был самым «мужественным и героичным» в полку, так как других живых солдат нашего полка, награждённых орденом «Красного Знамени», я не встречал. А вот реальных смелых и отважных солдат Десантников, до которых и лично мне далеко было, видел в полку много и ежедневно. Только не светились у большей части из них, ни медали, ни ордена, ни золотые звёзды. Хотя солдаты и совершали настоящие и реальные подвиги, в отличие от командира полка и командира дивизии.

Герой Советского Союза от Российского государства получает около 30 тысяч рублей в месяц. Думаю, что командир 103 дивизии ВДВ, как честный человек должен понимать, что его Золотая Звезда и ордена, по настоящему, принадлежит его бывшим бойцам. Справедливо будет, чтобы он на деньги, полученные за звезду Героя, ездил к матерям замученных в его дивизии солдат и просил у них прощенья за то, что не уберёг мальчишек в результате своей лени, не профессиональности, равнодушия и некомпетентности, и не смог обеспечить их детям возвращение домой живыми и здоровыми.

В такие же поездки надо отправиться и командиру 350 полка ВДВ ВДВ. Чтобы он тоже ездил к матерям замученных в его полку солдат и просил у них прощенья за то, что не уберёг мальчишек в результате своей лени, не профессиональности, равнодушия и некомпетентности, и не смог обеспечить их детям возвращение домой живыми и здоровыми.

Хотя, какие претензии к прапорщикам, офицерам и генералам по поводу «быть для солдата отцом родным». Вспомним текст Присяги того времени:
«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных Сил, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным Воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников.

Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Советскому Правительству.

Я всегда готов по приказу Советского Правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Вооруженных Сил, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.

Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение советского народа»

Вот так: «…беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров и начальников…», «…всемерно беречь военное и народное имущество…». Поэтому, приказы мы все выполняли беспрекословно, имущество берегли. Людей не берегли, люди не имущество, чего их беречь. Не заложено было Государством в тексты и головы правило любить и беречь солдата.

Ещё я видел молодых солдат собирающих хлебные корки в офицерской и солдатской столовой. У этих голодных человеческих существ не было ничего. Даже их жизнь принадлежала другим. Командир полка и командир дивизии их со своего стола не подкармливали. Наверное, самим мало было. А голодным солдатам хотя бы простого чёрного хлеба пару кусков три раза в день надо было.
Да никто из офицеров полка и дивизии голодающих солдат с диагнозом дистрофия не подкармливал. Если бы откармливали, пришлось бы отчитываться за лишний съеденный солдатами корм, в там глядишь и воровство бы всплыло и убийства и преступления и лень офицерская и непрофессионализм и приписки. И пошли бы вчерашние «герои» офицеры, генералы и прапорщики в тюрьму.

Хотя, справедливости ради скажу, что однажды человек 15 доходяг которых уже совсем ветром шатало, по приказу командира дивизии ( «очень героичного» человека с золотой звездой) собрали со всего полка, поместили в медсанбат и 14 дней кормили усиленным пайком. Ну, типа банка сгущёнки дополнительно в день на десятерых и яйцо одно в день вроде давали, и хлеба вместо одного куска аж целых два в обед давали. Всё это под присмотром офицера и с обвинением солдат в членовредительстве.  Типа они сами голодали, по личной инициативе, чтобы на боевых сдохнуть побыстрее. Если бы не присмотр офицера за поглощением солдатами дополнительной баланды, подкормку бы у доходяг отняли. Солдатам - дистрофикам было плевать на уголовную статью о членовредительстве, они были в том голодном полуобморочном состоянии, когда человек уже не соображает. Главное, что они ели и у них еду не отбирали.

Комдив был вынужден поместить доходяг в медсанбат. Они бы просто сдохли прямо на боевых, а это потери, за которые Комдива бы наказали. Он очень не хотел их лечить. Он орал на них и обещал расстрелять перед строем. Они портили ему все показатели и мешали. Но ещё больше они навредили бы ему, будучи мертвецами. А впрочем, они и были живыми мертвецами. И этими мертвецами их сделал комдив своим бездарным управлением дивизией. Надеюсь эти «мальчики кровавые» комдиву снятся. Хотя вряд ли, не тот стыд у комдива, не та честь, не офицерская, судя по творящемуся в его дивизии беспределу.

В роте старослужащие иной раз или заберут у молодого солдата половину пайки, или просто, есть не дадут, или на голову пайку баланды выльют. Типа, наказан, сегодня не ешь, или ешь, но половину, которую с пола соберёшь.

Наказывали молодых солдат очень часто, злобно и за любую провинность. Когда этим, лежавшим в медсанбате, доходягам выдали зарплату, ночью пришли дембеля и отобрали её. Всё одно вас, говорят, кормят, не сдохните. А один доходяга с комендантского взвода был, так его заставляли это яйцо дополнительное прятать и ночью дембелям комендантского взвода отдавать. Не отдаст – приходили ночью и били.

Впрочем, зарплату у молодых солдат везде и всегда и в казарме забирали.

Первые несколько дней парни просто лежали, им даже еду в палату носили, по немного, чтобы не померли от «обилия» еды - то. Потом медленно их стали выводить во двор. Они ходили как тени. Мы один раз шли ротой мимо них. Тощие, похожие на мертвецов, с отрешёнными лицами они и дышали через силу. Через ещё пять дней доходяги уже смогли даже помогать в медсанбате по хозяйству.

Один из них, медленно помирающих от «великой заботы командиров, партии и правительства» был с моей роты, моего призыва. Как мы ему завидовали. Человек смог поесть и отдохнуть. Хотя мог и сдохнуть от истощения. Палка о двух концах.

Таких доходных «бухенвальдов» много было. Этим «повезло».
Когда нашего доходягу в медсанбат уводили, он уже только напоминал живого человека, так, полутруп. Все силы у него уже были войне отданы. Ещё завидовали, что у него был квадратный потолок. Наш, палаточный, треугольный, лично у меня вызывал у меня рвотные спазмы и позывы. Я просто мечтал о квадратном потолке. Наверное, потому, что у нас в городке, в Союзе, в больших треугольных палатках жили только бомжи алкаши.

Я в детстве жил в большом и длинном бараке, рядом с кладбищем и видел эти палатки и кровати для бомжей, стоящие возле него. Кровати у бомжей были такие – же, как у нас в Афгане. Правительство Советское по ходу с одних складов нас с бомжами обеспечивало. Говорят, бомжи до сих пор в таких палатках живут.

Солдат потом рассказывал, как первый раз, окрепнув, вышел на улицу. Стою, говорит, шатает меня от слабости. Апатия полная. То ли выживет организм, то ли умрёт. Вдруг говорит, слышу… музыка: Пугачёва песню поёт. «Миллион алых роз». Тут, говорит и понял, жить надо. Так потихоньку говорит, под музыку Аллы Пугачёвой и выжил.

Тогда какая – то умная голова часто хорошую музыку включала по громкоговорителю в полку. Психологически нас это поддерживало.

А Пугачёвой солдатское спасибо. Одного из нас она реально от смерти в Афгане спасла. Парень потом окреп. Медаль «За Отвагу» получил. Раненый от моджахедов отбивался.

Эти 15 загибающихся от голода и ежедневных побоев пытались открыть глаза комдиву на творившийся в полку беспредел и издевательства. Комдив только глазками моргал и всё отрицал и называл полной клеветой.
Дескать, в его дивизии ни дембелизма, ни побоев, ни издевательств, ни охреневших офицеров нету. Врал в глаза солдатикам не стестняясь.
А чего не врать – то. Если признать всё, что было на самом деле, его бы самого надо было на зону палкой гнать. Подлючий комдив оказался. Личная карьера и благополучие для него выше правды были. Променял он свою совесть на звёздочку Героя Советского Союза. Хотя и Героического ничего не сделал.
Туфта была в нашей 103 дивизии ВДВ, везде было скотство,  туфта и ложь.

Однажды почти всех молодых солдат полка из курковых рот собрали в одно стадо и привели под очи комдива – Героя Советского Союза.
Там и командир полка был и другие штабные офицеры полка и дивизии.
Шли мы на эту встречу с трепетом и надеждой, как к царю батюшке.
Вспомнил, мол, о нас, «кормилец». Сейчас, типа, мы ему всю правду откроем о нашем скотском молодом положении, он прослезится и трепетно, по геройски,  приобняв нас за фронтовые плечи искоренит все наши побои и издевательства под самый корешок.
Пришли, сели перед ним как кролики перед удавом, уши с лысеньких вшивых головёнок развесили. Морды разбитые, сапоги стоптанные, шапки зачуханые, обмундирование грязное, руки чёрные от въевшийся грязи, в коростах. Худые, голодные и обречённые.

Как начал комдив нас попрекать. И, дескать, сволочи мы и потенциальные дезертиры, и партию и правительство в грош не ставим и заботы ихний не  ценим, и стираться не хотим и в баню не ходим, и «помои» столовские нам не в прок, ну и типа того…

Я всегда со своим языком не в ладах был и тут вякнуть решил. Я тогда уже замкомвзводом был, думал меня выслушают.

Товарищ генерал, говорю, не виноваты мы, лютуют в дивизии над молодыми  шибко, жратву и деньги отбирают, дохнем мы в горах на войне. От слабости дезинтерийной, доходяжной и дистрофичной, срёмся, ссымся, да и к войне не все морально приспособлены, баню по полгода не видим, вшей отборных горстями из кальсон вытаскиваем, в санчасть нас водить отказываются.
Нас бы говорю, подкормить малёха, от побоев и поборов уберечь. В санчасть бы нас сводить, полечить, таблетками поддержать, раны от побоев залечить. Баню бы нам хоть раз в неделю дать, а не раз в полгода. Постираться бы нам, сапоги сырые высушить…
Я, говорю конкретно ни на кого не жалуюсь, но такая грустная картина по всему полку и по всей дивизии, мол. На вас, мол, генерала вся надёжа. Выручай, мол, Герой Советского Союза своих молодых воинов, пока от мордобоя, вшей, дизентерии, энуреза и дистрофии не передохли.
Посмотрел «боевой» генерал на меня наглеца, как очень важный, столичный барин на ходока от самой мелкой его деревни, и двинул речь.

Многое я о себе от генерала, сразу плохого узнал и понял, что жизни моей цена копейка.
Вы, говорил генерал, десантники, не можете справиться со старослужащими, которые вас обижают. Не можете дать физического отпора своим обидчикам?
Где – то генерал был прав, и физический отпор можно было дать, что я однажды и сделал, съездив своему первому замкомвзвода по морде через месяц службы в Афгане. Думал я тогда, что меня уважать станут.
Не стали.
Просто отмудохали дужками железными от кроватей и всё.
Видимо генерал искренне считал, что кучка оборзевших молодых сможет сломать машину дембелизма Советской Армии.
Да закончилось бы такое молодое восстание в лучшем случае трибуналом, а то и расстрелом в условиях военного времени.  Почти все сержанты нашего времени были дембеля и годки и если бы молодой рядовой солдат поднял руку на сержанта дембеля, даже в порядке самозащиты, то трибунал и срок этому молодому рядовому был бы обеспечен по любому.
Я, конечно, пытался ещё что – то вякнуть в своё оправдание, но жизня и правда моя уже потеряла для генерала всякую ценность.
Через полчаса я уже был простым рядовым пулемётчиком.
Комдив решил, что автомат слишком лёгок для меня.
Грустное карьерное превращение. Спасибо, что вообще не посадил, хотя и грозно вещал генерал, что меня перед строем расстрелять надо, в качестве примера, что бы другим неповадно было с генералом так разговаривать.
И ещё сказал, генерал, чтобы на боевых не жалели меня, а затыкали мной все дыры, что мёртвым я ему больше понравлюсь.

Как только он услышал, что я говорю о преступлениях в его дивизии, так тут же он и озверел. Растрелять пред строем батальона, нет растрелять перед строем полка, нет, растрелять перед строем дивизии. Прямо как буд – то я бы выдержал три расстрела сразу. Тут штабные из штаба 103 дивизии его успокаивать стали. Нельзя говорят нам никак его расстреливать и под трибунал отдавать вроде не за что. Не за меня они радели. За себя боялись. После расстрела бы следствие началось, тут бы и всплыли бы все преступления командира 103 дивизии и его подельников из штаба 103 дивизии. Вся торговля оружием с душманами, вся перевозка героина в солдатских гробах, предательство и многое другое…
Вот и решил меня генерал майор «А. С.» убрать руками офицеров роты и дембелей роты. Так мне и сказал, что лично проследит, чтобы меня убили на боевых или я бы сам повесился от издевательств и избиений. Ещё добавил, что специально объявит меня стукачом, за то, что я его дивизию так опозорил, что назвал все преступления творящиеся в ней своими именами. Очено генералу не понравилось, что в его дивизии умник нашёлся, который слишком много видит, знает и понимает. А ведь я тогда уже замкомвзвода был, хоть и отслужил в Афгане, к тому времени, всего несколько месяцев.

Чего офицеры с дембелями и претворяли в жизнь с особым усердием. В особенности старался взводный первого взвода «В. Ш.». Он и дембелей на меня натравлял и под пули духовские меня безоружного отправлял и даже расстрелять меня пытался перед ротой. Пули автоматной очереди случайно выше моей головы легли. Промахнулся он тогда, а продолжить мой расстрел ему первый ротный «Т.» не позволил. Сказал, что духи по пятам идут и с мёртвым моим телом роте тяжко будет от духов отрываться. Так я и остался нерасстрелянным тогда.

А ведь для меня тогда, перед моим первым разжалованием, Генерал «А. С.», Герой Советского Союза, был как небожитель, способный разрешить любые проблемы в любом месте. Фильмов я, мля, патриотических в школе насмотрелся
Гавённые фильмы были. Гнидой был этот генерал, командир 103 дивизии ВДВ. Обычной мелочной и продажной гнидой. Продал он нас своих солдат и всю свою службу продавал. Плевать он на наши судьбы хотел. Ему свой карман, свои погоны и свои орденишки дороже были всех нас вместе взятых. Одно слово, шакал.

Несколько месяцев после этого я жил тяжким курком штрафником. Знаю я теперь, что такое: «…там снайпера, пусть вперёд идёт этот урод, не пойдет -  мы его расстреляем, пойдёт, его духи убьют, нам хоть так, хоть так за него (меня) ничего не будет…». Видел я и автоматную очередь от взводного офицера над головой и могилу себе в полный рост копал.

Все в роте знали, что за мою смерть виновных искать не будут. Я стал проклятым. Сам комдив желал видеть меня погибшим и назвал стукачом.
Генералу не выгодно было нас лечить и в баню водить. Для этого он должен был нам солдатскую баню новую построить, воров из столовых разогнать, еду нам нормальную дать  и в отчётах показать сотни больных солдат. Тут бы его генеральству дерьмовому и хана пришла.
Кто мы ему, он сыт, помыт, при деньгах, при любовнице, при водке и при славе, а мы и так на войну пойдём.
В справедливость и «доброго царя» я уже никогда в жизни, после этого разговора не верил.
Падлы они все, «цари» и «царьки» Советской Армии и Советского правительства, всех мастей и разлива.
Я просто понял, что я есть в Советской армии пустое никто.

Генералу обо мне специально постоянно докладывали, жив я или отошёл уже в мир иной. Очень хотелось генералу смерти моей. Поэтому пришлось мне разыгрывать целую детективную историю и стать с помощью первого ротного «Т.» мертвецом на долгие три месяца. Я об этом потом расскажу, чуть позже, как оно живым быть и мёртвым одновременно и как это в условиях военного времени можно солдатику сделать было.
Потом я восстановился до сержанта, потом меня опять разжаловали, уже за дембелизм и дебелизм с моей стороны, потом я опять восстановился, и так сержантом и демобилизовался.
Да и «Отваги» свои я только через три года после дембеля получил. Где они до этого блудили, хобот его знает. Но представляли меня к ним именно мои ротные командиры, о чём есть их письма и документы. Видимо, не смотря на все мои залёты никак нельзя меня было не представлять. Служил – то я храбро.
К слову сказать, за весь период моей службы с 1982 по 1984 годы, похоже, из всей моей роты, а может даже и полка, из всех солдат, я один имею две боевые награды.
Думаю, что не потому, что я был самым лучшим воякой, были в нашей пятой роте и в полку ребята и гораздо круче меня. Но получить две боевые медали в период моей службы – это была огромная редкость. Половина солдат, даже раненых в бою, и по одной – то не имели.
В среднем, по статистике, чтобы солдат получил хотя бы одну боевую награду, надо было отправить на него не одно, а несколько представлений в разное время и все они должны были быть за разные подвиги и в разных боях. Часто и после пяти представлений ничего не получали.
Это же, сколько представлений на меня ушло, чтобы я две медали «За Отвагу» получил?

Если бы дембелизма не было, то солдаты бы давно взбунтовались и с войны ушли. Дембеля выполняли некую функцию заград отрядов для молодых бойцов. Конечно, не специально выполняли, их к этому хитрожопость бытия военного времени подвела.
Вот тебе, товарищ дембель, власть преступная, незаконная, неограниченная над душами и телами молодых, ты за это их на войну води с собой и сам воюй.
А кто в отказ от войны пойдёт, ты того, товарищ дембель, гноби, бей, унижай, объяви трусом, чадом и предателем, и опять лупи его что есть силы и гони на войну, иначе сам за него войны и работы грязной хлебнёшь по полной.

Власть над другими людьми. Почти легальная. Почти безграничная. Где бы девятнадцатилетний, малообразованный, не обременённый особым интеллектом и интеллигентностью мальчишка её ещё получил.
Вот и рвались мы к этой власти и вожделенному неофициальному званию «дембель» всеми силами. Почти все рвались, ибо это звание было единственным нам доступным способом снять с себя огромный груз тягот воинской службы пусть и за счёт избиения и издевательств над более слабыми и молодыми товарищами по службе.

А кто не рвался сесть на шею другому, тот рисковал это звание «дембеля» до конца службы так и не получить и всю работу и тяготы войны тянуть самому.
Такая вот мерзость.

А генералы и офицеры иногда дембелей наказывали. Редко, правда, но наказывали. Когда дембель в их вотчину власти нагло лезть начинал или когда своими действиями их карьере прямую угрозу начинал создавать.
Если бы не наказывали, то Дембеля и генералов с офицерами в оборот взяли. Власть - штука заразная.
И ведь побаивались зачастую офицеры рот, своих дембелей на боевых. В полку не боялись, а на боевых побаивались. В полку дембелей урезонить быстро можно, а на боевых их порой в десять раз больше было, чем офицеров. Да и по возрасту ротные взводные всего на несколько лет старше дембелей были и не всегда были физически крепче их.
Выгоден был генералам и офицерам дембелизм и все его поганые составляющие. Очень выгоден. Он им руководить подразделениями очень помогал.

Добивали вопросы некоторых  штабных офицеров типа «как служба, жалобы есть». Кто тебе чего скажет. Будешь жаловаться, и говорить правду - будешь «стукач».
Кто твою правду слушать будет. За нашу солдатскую правду и её признание  властью, офицеров и генералов в очко бы на зоне пялить начали.
Пробурчишь в ответ «нормально» и думаешь, сука, шакал, чё, сам не видишь как дела. Подыхаем потихоньку, со стонами в кулак.

«Отец родной» в сторону отвалит и потом пишет в мемуарах, что постоянно интересовался бытом солдатской службы и вообще был опорой подчинённым во всём.

Сравнивать офицерскую службу и солдатскую нельзя. Это как жопу с пальцем сравнивать. Я, конечно, сам рвался обратно в Афган до самого вывода войск. И на сверхсрочку рапорт писал, только чтобы именно в своей роте «сверчком» (сержантом сверхсрочной службы) служить. А сейчас понимаю, угробил меня Афган. И по здоровью и по психике. Лучше бы его проклятого не было. Ну а большинство «героев весёлых боёв» наоборот, в своих «воспоминаниях» считают, что это у них лучшие годы были. Воистину права русская пословица: «кому война, кому мать родна». Опять же, служба у каждого своя была.

Некоторые «герои» и боёв толком не видели. Всё возле штаба, столовой, складов или техники крутились. Или на боевых, под горой, курков «героически» на расположившейся броне (бронетехнике, на которой этих курков к горам привезли) ожидали и кашу с курковских сухпайков на протвинях жрали.

Сейчас, разбирая в памяти дни моей первой войны, я понимаю, что мои взгляды на жизнь в Афганистане тогда, в далёком 1982-1984 годах и сейчас, меняются кардинально.
Мы, солдаты курки 350 полка 103 дивизии ВДВ, были самым низшим ярусом в  армейской пирамиде полка. Ниже нас, курков, по негласной офицерской иерархии, в полку не было никого.
При этом, кроме курков, никто в этом полку полноценно и постоянно не воевал.
Офицеры знали, что на войну мы пойдём в любом случае, и что от нас ничего не зависит. Ни еда, ни комфорт, ни наградные, ни карьера… НИЧЕГО. Курки не могли повлиять ни на что.
Никто не задумывался, что пройдут годы, десятилетия, и курки сами станут старше, умнее и образованнее. Никто не заглядывал тогда так далеко вперёд. Казалось всегда, и вечно будут правы абстрактные и реальные дембеля и офицеры. Всегда они будут героичнее, и мудрее, и честнее. Всегда наши просчёты, болезни и ошибки будут только именно нашей виной и никак не их. Они были многочисленными царьками, управляющими нами как беспрекословными рабами. Потом такими царьками становились многие из нас.
Раб солдат мог перерасти в дембеля, и с ним начинали считаться нижестоящие молодые рабы следующего призыва и даже начинали по-другому относиться офицеры. Но по молодости службы, первые полгода Афгана, существо «молодой солдат курок» было никем и ничем. Оно было безжалостно  брошено на личное выживание в условия жёсткого естественного отбора фронтовой зоны. Даже имени у него не было. Только презрительное «Аллё, воин». Именно так нас и подзывали на первых месяцах службы на Афганской войне. Мы были мясом фронтовой зоны.
Вот вам и новое понятие словосочетания: «ФРОНТОВАЯ ЗОНА», где слово «ЗОНА» имеет именно лагерное значение.
На фоне этого и делали с нами офицеры, что хотели. Всё равно они уже получали индульгенцию от трусости и чмошества только одним своим офицерским званием. Хотя среди них также были и чмошники, и самострелы, и наркоманы, и воры, и мародёры, и садисты, и упыри, и трусы. И в штаны они также делались, и воровали, и стрелялись, и наркоманили, и грабили, и насиловали, и били друг друга. Насмотрелся я на них и знаю я об этом больше, чем обычный солдат нашего полка. Они искренне считают, что всё тайна, и никто ничего не расскажет. Допекут, расскажу.
Только делали это офицеры с жиру, и от малодушия, и от трусости, и от наглости, и от того, что они именно так хотели. Солдаты молодые делали это, попадая в сложнейшие личные и жизненные обстоятельства и от безысходности и от невозможности делать иначе. Офицеры и дембеля делали это с личного желания. Только до нашего солдатского сведения это не доносилось. Это сразу уходило под гриф неразглашения личному составу.
Офицеры очень ловко начали слагать сказки и мифы, о самих себе, всегда правых, чистых, непобедимых, смелых, мужественных… уже в то далёкое время. Мозгов и опыта в этом у них было побольше, чем у нас. А подкрепляли они свои сказки наградами, полученными за «хорошую службу» и «умелое руководство».
Как молодой солдат мог обвинить офицера или дембеля в трусости, разгильдяйстве, издевательствах, некомпетентности, халатности, чмошничестве, жадности, корысти…? Да никак.
Учитывая, что многие офицеры ещё и обкладывались со всех сторон приближёнными садистами и упырями дембелями, давая им при этом некоторые поблажки, посылая на них более часто, чем на других, представления на награды, закрывая глаза на их преступления и издевательства.
Складывалась круговая порука, называющаяся в юридических формулировках и документах «неуставными взаимоотношениями». За этой формулировкой скрывались сотни тысяч заболевших, умерших, погибших, покончивших с собой, убежавших к моджахедам, искалеченных морально и физически солдат.
Вся эта круговая порука создала свою идеологию «нестукачества». Любой, кто пробовал восстать против этой машины неуставных взаимоотношений, тут же оказывался перед выбором подачи официального рапорта о нарушениях и преступлениях или о молчании. Кто, вякал против или кто подавал рапорт, считался СТУКАЧОМ.
Слово «СТУКАЧ», справедливо произнесённое или нет, было приговором любому солдату или офицеру. И если офицер мог просто тихо уйти из армии, то солдат получал ад физического уничтожения его как личности.
Можно было быть чморём, чадом, трусом, самострелом, членовредителем, вором, наркоманом, мародёром, садистом, кем угодно и ты всё равно мог выбраться из этого своего положения и или дослужить нормально и красиво или просто подняться в глазах сослуживцев.
«СТУКАЧ», из каких бы благих побуждений он не искал правды и справедливости, был обречён на вечные моральные муки и презрение однополчан.
Это вдалбливалось в наши головы и офицерами и дембелями любыми правдами и неправдами. Этакий «обет молчания» «мафии» Советской армии.
Вступил в доблестные ряды Защитников родины – исполняй  легальный Устав Советской Армии и ещё более тщательно исполняй «обет молчания» Советской армии.
Вот мы и молчали и не «стучали».
А офицеры и пользовались во вовсю и Уставом, и этим «обетом молчания» и творили, что хотели, практически безнаказанно.
И выживали молодые солдаты в Афганистане, не благодаря умелым действиям офицеров и поддержке более опытных старослужащих солдат, а вопреки им. Выживали только благодаря своим личным качествам и изворотливости и ещё потому, что если бы нас в прямую и массово офицеры и дембеля убивали, то на боевые ходить  было бы совсем не кому. Это порой только офицеров и дембелей и сдерживало.
Хотя и убивали. Меня и били не раз, именно пытаясь при этом довести до самоубийства, и голодом морили, ждали, когда ослабну и сам умру,  и по настоящему расстрелять офицеры пытались. Не расстреляли только потому, что спорили и не могли решить, кто труп мой понесёт, а автоматы уже направлены на меня были, и стоял я обречённо, ждал только очереди.  И на смерть меня офицеры не раз смеясь, отправляли, вытащив у меня на боевых затвор из автомата, с пожеланием не вернуться с задания, а сдохнуть быстрее от снайперской пули. Очень некоторым дембелям и некоторым офицерам меня убить хотелось. Мешал я им видимо сильно одной жизнью только своей?
Так, что присвоение себе офицерами и солдатами тыловиками орденов за сидение под горой и в штабе – это просто семечки, на которые, как правильно сказал один из  солдат пятой роты: «…А мы тогда сидели в красном уголке модуля и хлопали в ладоши глядя на этот фарс…».
Спасибо «господам» офицерам и дембелям, что всё – таки не прикончили…

По ночам в полку плац то и дело перебегали солдаты. Они бежали сломя голову в туалет. Энурез, больные почки, дизентирия, понос. Да и от холода в палатках бегали ссать несколько раз за ночь. Лечение было далеко. Для многих оно было недосягаемо. Туалет тоже был далеко, через плац, но он был досягаем. Нахезать на плац было лучше, чем в штаны. Все старались добежать до туалета. Ссать и срать на плацу и у палатки было «за падло». За это тоже  «чморили». Хотя дембеля ссали и возле палатки. По дембелю можно многое, чего нельзя по молодости службы.

Хотя и ссались и срались. И на плац, и у палатки, и в штаны ссались и срались.
Не все успевали добежать. А то и во сне срались и ссались. Прямо в постелях во сне, или на ходу, или на построении.
Дезентерия, дистрофия и энурез не спрашивали солдата, хочет он обосраться или обоссаться или нет. От личных качеств солдата это не зависело. Раз… и всё… Было всё в животе… и вывалилось наружу. Болезнь – это и есть болезнь. Её лечить надо. А лечить – это значит, солдата из подразделения в медсанбат или госпиталь убирать, а то и с войны списывать. Редко на это шли.
Ну, срётся, ну ссыться, ну сдыхает на глазах от болезней, побоев и истощения. А службу – то, один хрен нести надо.
Что было, то было. В каждой роте были и те, кто срался, и те, кто ссался. И не по одному. У кого желудок напрочь был изуродован баландой, кто с почками больными маялся, побоями отбитыми или в горах застуженными, кто из – за дистрофии, кто из – за дизентерии, кто от другой инфекции. Афганистан, мать его, грязи и болезней там всегда хватало.
Отмудохают дембеля больного, обозовут засранцем, зассанцем и чадом и ротный со взводными офицерами погонят его на войну.
Не самому же ротному капитану или взводному лейтенантику работать и воевать в одиночку. Легче обвинить заболевшего солдата, что тот специально заболел, наорать, науськать дембелей, чтобы избили по полной и жратву отобрали. Типа голодный и избитый здоровее станет. Раз не жрёт, значит и срать нечем.
Слишком много офицер солдатиков в санчасть с утра отправит и воевать некому, и накажут командира и уголовное дело могут завести. Типа вот, до чего доверенное боевое подразделение довёл, половина личного состава по госпиталям и медсанбатам больные валяются. Невыгодно было офицерам и генералам солдат лечить. Гнобить их выгоднее было.
Утром ведь как: сержант у рядовых своих на утреннем осмотре, перед тем, как в столовую шагать, спрашивает: «Больные есть?». Стоит молодой солдат и понимает, скажет он, что болен – будут бить и не факт, что в санчасть отправят, но факт, что бить будут. Стоит сержант и думает: «ну ссуки, только скажите, что больны, убью падлы. Что я за вас, гниды молодые сейчас на работы пойду, а завтра за вас на боевые в горы полезу. И лычки сержантские снять с меня могут, за то, что вы чады больны. Я вам, чмори, лично больные места зелёнкой и кровью вашей намажу, чтобы жаловаться на болезни неповадно было… ну и так далее…». 
Стирай солдатик обосранные или обоссанные ночью, во сне, штаны с кальсонами, суши матрас и неси службу дальше. Сарделька тебе большая и волосатая под нос, а не лечение. Вот если уже ходить не сможешь, а  ползать от боли станешь, тогда и посмотрим.
Вот если дембель в санчасть пойдёт – это нормально, от дембеля на работах в полку толку не было, не работали дембеля. И от войны некоторые дембеля под этим соусом косили. Смотрели мы на их фокусы уклонистические, по молодухе, и впитывали способы несправедливости жизни, для дальнейшего претворения их в жизнь самим. Когда мы дембелями станем. Если доживали.

Были офицеры, которые молодых ослабленных болезнями солдат в самые трудные места на боевых кидали, чтобы на боевые потери списать. Типа убьют такого солдатика, а в роту на его место нового дадут, свежачок, только с учебки.
 Выдержит новый молодой задротыш дембельский и офицерский пресинг – хорошо, нет, отправят в цинке вслед за старым чадушкой.

Сколько таких молодых пацанов погибало на боевых из за обессиливания. Сил у таких не было ни воевать, ни отпор врагам давать, ни от пуль уклоняться.

И шёл солдат на боевые. Ослабленный до нельзя болезнью, немощный, ещё и избитый дембелями за свою болезнь, с клеймом позорника и чадушки.
А в чем позор – то? Что заболел? Что не лечат его, бедолагу?

Ладно бы сам специально заразился или почки назло всем добровольно застудил. Антисанитария полная кругом, хочешь не хочешь, болели. Многие болели. За всё время войны в Афганистане заболело четыреста пятнадцать тысяч девятьсот тридцать два человека. Они что, все чадушки, чмори, падлы, ссуки и членовредители?

Почти полмиллиона больных за десять лет. Сорок одна с половиной тысячи больных в год.
Сто тринадцать человек ежедневно, тик так, тик, так, день прошёл, уже двести двадцать шесть, ещё день, уже триста тридцать девять… Каждый день – сто тринадцать настолько больных солдат, что их вынуждены были зарегистрировать как больных.
Это только официально зарегистрированных. Тех, кого всё – таки в санчасть отвели. А сколько сот тысяч так и не отвели?

Солдат до этих болезней «забота» Советской власти, ротных офицеров и армейского начальства довела.

Я по давности лет и реальных членовредителей уже прощать начал.
Не каждый солдат мог неуставные тяготы и ужасы Афгана выдержать. Есть люди, неприспособленные к избиениям и издевательствам над ними. И не их в этом вина. Вот и калечили себя солдатики, лишь бы подальше от ужаса, нет не войны, а ужаса дембелизма, на носилках унесли.
А власти по фигу было.

У меня нет претензий к однополчанам, которые по той или иной причине не смогли воевать. Нет претензий к членовредителям, самострелам, слабым, забитым, униженным, опустившимся и морально не подготовленным к боевым действиям.

Падлы те, кто их на фронт отправлял, без нормальной подготовки. А некоторых вообще нельзя было в армию брать по невозможности их выживания в нашей волчьей стае.

А вот к офицерам и генералам претензии есть. У них у всех училища за плечами и практика курсантская в войсках была. Должны были определиться к выпуску кем быть.
Шакалом вонючим или офицером настоящим.
Это не мы солдатики сопливые - скотинка на убой, головёнки глупые. Не ждали, не гадали, хлоп и забрили.

В палатках, которых мы жили, зимой, снег, лежащий сверху, от дыхания и маленькой железной печурки, подтаивал и стекал на верхние ярусы коек. Бушлаты и одеяла, которыми мы укрывались, примерзали к кроватям. Молодые солдаты, спали на верхних ярусах, дембеля, на нижних. Встаёшь и отдираешь одеяло от железяки. Солдаты спали в двойных кальсонах, шапках, укрывались тонким солдатским одеялом, сверху накидывали бушлат, мёрзли и расчёсывали во сне укусы многочисленных вшей. Часто спали и в обмундировании, особливо когда тревоги боевые были ночью частые.

Внизу, возле ржавой самодельной буржуйки кругами стояли сапоги. Дембельские ближе, молодых дальше. Буржуйку отключали за час, полтора до подъёма. Спали часов по 5 – 6. Часто были боевые тревоги, до пяти за ночь. Тревоги были настоящие боевые. Если тревоги не было, ранним ночным утром под звуки горна соскакивали, электричества в палатках вечно не было, в темноте, под тусклый свет керосиновой лампы искали скрюченные от холода полусырые сапоги. Одевались скученно, толкаясь, пуская в ход кулаки, тычки и мат.

Каждый солдат к утру должен был быть подшитый. Это, сложенная пополам, длинная белая тряпочка, пришиваемая на длину воротника изнутри солдатской куртки (ХэБчика или Песочки). Подшита, она должна была быть белыми нитками. У каждого солдата за подкладкой панамы летом и за козырьком шапки зимой была иголка с чёрной и иголка с белой ниткой. Шапки, панамы, Песочки, ХэБчики, ремни, бушлаты, рукавицы, даже сапоги и ботинки подписывали хлоркой и ручкой. Подписывали, потому что всё это друг у друга беззастенчиво воровалось. Просрал своё, стащи у другого. Горе тебе, если нитки или иголки не было. А не было их часто по молодости службы.
Денег на это жалкое обязательное имущество, дембеля иногда оставляли молодому солдату с отобранной у него получки, не всё иногда забирали. Но молодой солдат эти оставленные деньги норовил проесть. Вожделенная банка сгущёнки и пачка обычного печенья. Молодые солдаты спали на верхних ярусах двух этажных кроватей. Чудесным образом пронесённая мимо дембеля сгущёнка и печенье лопались очень тихо под одеялом. Главное, чтобы не поймали. Поймают, позору и избиений не оберёшься. Жрать под одеялом считалось позором. Типа крысятничество. Ага, кто – то молодому чадушке даст это съесть открыто. Хрен тёртый. Этой же банкой в лоб и получишь. Вот и лопали под одеялами, и не признавались даже между собой. Я, мол ни в жисть не жрал. Жрали, ещё как жрали. Ни одного молодого солдата лопающего сладости при дембелях гордо и открыто я за все почти два года службы не видел. Даже при мне не лопали, а я молодых вообще не трогал. Мне они были до глубокой лампочки.
Вот хитростями солдатскими я с молодыми делился без утайки. Жалко их было, если они могли погибнуть от незнания специфики афганской службы.
 
Короче, деньги молодым солдатом проедены, подшивы нет, ниток нет, иголки нет. Ну, иголку занять можно было. На нитки же и подшивку молодые солдаты часто рвали собственную простыню. Полотном подшивались, нитки выдёргивали из ткани, расслаивая её. Не подшиться тоже нельзя было, чирьяками шея изойдёт, и при отсутствии подшивы, от ответственного за утреннюю проверку сержанта дембеля в ухо получишь без базара. Даже на боевых мы старались каждое утро подшиваться. Ещё утром надо было быть бритым. По молодухе брились мы часто на сухую. Фирменные лезвия и станки, а также фирменное мыло, мы в основном добывали на боевых, обшаривая кишлаки. Также покупали в солдатском магазине наши лезвия «нева» и мыло «консул». Небритых молодых солдат могли побрить вафельным полотенцем. Тёрли морду, пока кожа не слазила. Сплошная гнойная корка, от уха до уха. Зато навсегда запоминалось.
Времени на подшивание и бритьё у молодых солдат никогда не было. Дембеля его всегда чем – нибудь заполняли. Подшивался и брился молодняк глубокой ночью. Вставали и тихонько подшивались и брились, потом снова спать ложились. Не все так могли. Уставали очень. Если дневальные дембеля или годки были, могли ночью молодого солдата поднять, службу караульную возле палатки за них нести заставить. Отоспаться потом не давали. Плюс мочевой пузырь несколько раз за ночь от холода поднимал, если зима. Спали молодые солдаты урывками, когда повезёт.

Писаря и многие спецы второго года службы (первому не полагалось) в край подшивы, торчащей над воротником, вставляли шнур тонкой капельницы.  Получался толстенький красивый белый кантик поверх воротника.

Такие нафокстроченые, все переушитые, в подтяжках, с толстыми кантами идеальной белезны подшивки, всегда в новеньком, практически с иголочки обмундировании, холёные, с намазанными смягчающими кремами ручками и личиками годки и дембеля писарята, на фоне боевых фронтовиков курков, смотрелись как сутенёры на улицах Парижа среди рабочих сталелитейного завода. Или как гламурная пародия на бойца ВДВ. Да и что у них было от реальных боевых десантников. Татуировки на плечах да эмблемки в петлицах.
В остальном и в основном, на 99 процентов это были холёные и изнеженные трусливые и откосившие от боёв клопики паразиты на фронтовом курковом теле, нагло присваивающие себе их награды и подвиги. Редко среди них нормальные ребята попадались. Я только одного такого встретил за все тридцать лет послевоенной жизни.

Курки так практически не одевались. Не до красоты им было, даже на втором году службы. Выжить бы на нескончаемых боевых.

Война и нагрузки очень сильно старила курков. Порой, визуальное различие между молодыми и дембелями было лет в десять. Смотришь и не понимаешь, откуда такие старые солдаты в армии взялись.
Реально это различие было в один, полтора года. Война съедала молодость.

Особым шиком второго года службы считалось надвинуть шапку ушанку и берет (домой уезжали в беретах) на затылок, чтобы чуб торчал. На первом году стриглись почти под ноль. Молодым чубы не положены были.

Я волосы не расчёсывал, они тогда красиво и кудряво вились, последние полгода вообще не стригся, у меня волосы уши под дембель закрывали, я их за уши зачёсывал. Зато чуб был шикарный. Почему не стригся? Хотелось хоть что – то не по уставу иметь. Задолбал меня устав к тому времени. Ремень, свисающий на пах, длинные волосы, не застёгнутый, а запахнутый бушлат, чтобы тело красиво облегал, начёсанную и набитую шапку на затылке, десантные ботинки с высоким голенищем, зашнурованные только до середины, согнутая какарда и бляха ремня, лишняя расстёгнутая верхняя пуговица, поля загнутые у панамы (типа рейнджер ВДВ), чего я ещё неуставного себе мог позволить.

Какарду гнули на втором году службы. Если гнутую какарду обнаруживали у молодого солдата, разгибали её ударом в лоб прямо на солдате. Ещё любили у молодых мерить грудину. Бить в грудь так, чтобы ножка пуговицы вбивалась в грудную клетку, чтобы очень больно было молодому. Потом синяк на полгруди. И сердце навсегда посаженое.

Каждую ночь в небе и над Кабулом летали вереницы трассеров. Ещё вечерами гремели реактивные снаряды, улетаемые в горы.
Артиллерийская и автоматная канонада гремела и напрягала.

Трассера мы заряжали в магазины через один патрон с простыми пулями. Трассеров не всегда хватало, а ночью в бою, очень удобно видеть, куда пошла твоя очередь. Правда, духи могли тебя так засечь. Для скрытного огня по душманам у нас были магазины с патронами без трассеров.

Часто моджахеды бросали в речки и родники дохлых, раздувшихся трупным смрадом коров. Пить такую воду было нельзя даже с пантацидом, отравишься. Гадили душманы нам как могли.

Я на втором году службы любил ходить впереди роты метров на 300 -700 разведдозором. Хотя заставляли дальше 30 -50 метров не удаляться. Дальше удаляться было очень рискованно, но зато можно было несколько минут посидеть и отдохнуть, пока рота подтягивалась. Обычно в такой дозор высылали 1 – 2 бойцов, чтобы в случае засады они принимали бой на себя и этим спасали роту. Опасно, конечно очень, и первая пуля тебе и первая мина твоя, зато сам себе голова. Захотел быстрее пошёл, захотел – медленнее, захотел, присел и отдохнул. Когда шёл сильно быстро, командиры злились, рота отставала и растягивалась. Старался идти нормально. Бывало, сапёрам помогал обнаруживать мины «лепестки». Сапёр по любому сзади меня шёл тогда.

По горам, ледникам и скалам мы шарахались без альпинистского снаряжения. Как мы умудрялись часто не срываться в пропасть. Такие чудеса акробатики выделывали. Иногда срывались.

Помню только вышли в новые горы, полдня не прошли, один солдат в пропасть слетел. Вытащили, стонет. Старшина взял меня и ещё трёх солдат, и мы его к броне понесли. Пять человек и один полутруп, сладкий малочисленный деликатес для любой банды. За своего мы могли и рисковать, жизнь товарища в основном всегда дороже собственной была. Так курков учили. Погибни, но товарищей собой закрой.

Дошли, смотрим танки наши возле речки. А они по нам прямой наводкой. За банду приняли. Пока дым опознавательный зажгли, пока по рации связались. Косые танкисты, никого из нас не убили. Отдали им, сорвавшегося с горы, чела - братана и обратно пошли.
 
Наши, уже возле кладбища афганского расположились, костёр разожгли. Днём костёр не страшен, главное, чтобы дыма особо не было. Ночью или когда смеркается, моджахеды по кострам стреляли. По кладбищам своим духи редко стреляли, религия. Мы их могилы тоже не разрушали. Мертвяки нам ничего плохого не сделали. Поели, фляжки в угли поставили, с последней заваркой, а по костру пулемётная очередь. Мы в стороны. Все целы, а чаю кирдык, пробиты фляги. Окопались поближе к могилам. Ночь в жажде. Пить охота.

Утром с прапором во главе впятером пошли вниз искать воду. Нашли, набрали, а тут духи. Много. Мы от них, к своим. Бежим, гора лысая, спрятаться негде, пули свистят. Добежали, залегли, ждём. Духи в атаку не идут, затаились. Мы по рации запрашиваем разрешения спуститься и уничтожить банду. Нельзя, говорят, это не банда, это народная милиция, они, мол, вас самих за банду приняли. Глянули мы друг на друга и впрямь, банда, кто, во что одеты и рожи небритые.

Я в этой книге шибко о боях не пишу. В боях ничего интересного нет. Мы стреляем, в нас стреляют. Мертвые падают, раненые орут. Все как обычно. Мне хочется наш быт описать, чтобы лучше к солдатам относились и быт, и жизнь, и службу их обустраивали лучше.

Однажды на горку вышли, видим внизу дом большой одинокий, люди ящики зелёные несут. Вызвали артиллерию.  Первый снаряд перед духами, второй позади. Третий в них, ещё два в дом. Вилкой классической взяли душков. Спустились несколько человек вниз, все мёртвые в доме. Моджахеды с ящиками разбитыми валяются. Документы там были духовские. Что – то взяли, остальное сожгли. Вдруг видим, из одной разрушенной стены тягучая желтая жидкость течёт. Мёд. Пчёл взрывной волной выбило, а мёд с сотами остался. Вкусно было. В каски набрали, несём наверх роте. Смотрим ещё один дом. Маленький, как конура собачья. Вошли. Там старик плачет, девочку к себе прижимает. Прошарили весь дом, нашли патроны.
Старшина прапорщик говорит, пусть живёт, не трогайте. В сундуке нашли монеты старинные и штук двадцать гранаты (фрукты такие). Старик на колени упал, бормочет, руки тянет. Переводчик наш (в каждой роте были солдаты, знающие их язык из нашей Советской средней Азии) ему говорит, мол, не ссы старый, не тронем, а старик не унимается, говорит так быстро и много.  Оказалось, что это особые гранаты, на семена оставленные, уникальный сорт, таких больше в мире нет нигде. Внучку заберите, дом сожгите, только фрукты не трогайте. Есть мы хотели очень. Не оставили ему фруктов. Разделили между собой и ночью съели. И вправду, вкусные очень были. Глупые мы были, да и не поверили ему особо. Может и зря. Монеты я себе забрал. Под дембель в одном из боёв, какая – то своя крыса, пользуясь ажиотажем их у меня из рюкзака стырила. Брат по оружию, мать его крысячью.

По приходу с боевых, на следующий день, мыли Бронетехнику. Каждый взвод мыл свою. Дембеля сверху сидят, курят, молодые моют. С мылом мыли, каждую щель, каждый каток, каждый трак, каждое колесо. Грязь слоями, глина, много. Себя так в бане не мыли, как броню. Зимой холодно мыть было и не высушишься нигде. Так мокрые и ходили. На себе сохли. Броня иногда подводила и ломалась. Однажды мы два часа толкали свой БТР. Большой и шумной толпой. Движок не выдержал подъема. Было весело.

В магазине полка все продукты были очень дорогие. Даже здесь государство умудрялось на нас наживаться. С тоской вспоминал лимонад по 25 копеек полулитровая бутылка, дешёвое печенье по 11 копеек пачка и соевый Шоколад по 10 копеек большая плитка, в моём маленьком городке в СССР. Как их здесь не хватало. В Афгане цены на подобные и иные продуктовые товары, были запредельными.
Конечно, эти магазины были рассчитаны, в основном на офицеров, но и они были бы рады более дешёвым продуктам. Это дорогое изобилие немудрёных вкусностей при наших в основном 7 – 9 рублях солдатской получки, выглядело полным издевательством.
Государство расплачивалось с нами чеками и всеми путями пыталось эти чеки с нас вытянуть высокими ценами.

По самой моей молодухе, ещё когда я даже не был командиром отделения, дембеля прочухали, что я очень начитанный. Заставили писать всем характеристики на дембель. Типа ты книг много читал, опиши наши героические подвиги во всей красе. Дали кусок торта  вафельного, две сигареты с фильтром и ушли на стрельбище всей ротой. Писать характеристики явно было лучше, чем месить пузом и сапогами грязь и мокрый снег на окраинах Кабула. Беда в том, что дописав половину очередной характеристики, я начисто засыпал. И ручка выводила на готовом героическом листе сплошные круголя. Некоторые характеристики я умудрялся писать частично в полусне. Какая в мою сонную голову пурга лезла, ту и писал машинально. Еле успел к приходу роты всё написать. Пурговых характеристик я и сам не заметил. Ротный, прочитав, две верхние нормальные первые характеристики из всей стопки, не глядя поставил печати и подпись на все остальные. Дембеля гордо, на следующий день начали прозревать на мои сочинения, предвкушая описания подвигов, которыми будут восхищать друзей и девушек на гражданке.  Подвигов не было. Вернее они были, но вперемешку с моими сонными мыслями. Что за мысли, уточнять не буду. Мысли были о еде, бабах, грёбаном Афгане и всё в основном на матах. Огрёб я за сонную эпистолярность по полной, и всю следующую ночь переделывал свои бредовые романы. Спасло меня от выбитой челюсти только, то, что самым грозным дембелям по счастливой случайности я случайно всё написал правильно. Видимо писал им самым первым, ещё когда в бодрости был.
Часто мы по молодухе как зомби сонные были. Не высыпались.

Электричества в полку всегда было мало, хотя недалеко от туалета стоял большущий ангар с дизелями и генераторами. Вечно там, что то ломалось. Уже сейчас мы знаем, что это просто офицерами и вольнонаёмными разворовывалось топливо для дизелей, а всё списывалось на поломки и аварии. Ворьё было везде и всюду. Жопа была, когда свет отключали в столовой. Жрачка не готовая, всё холодное, темно. Открывали ворота столовой, столовая тоже была просто ангаром, подгоняли грузовик и он светил фарами. Полутемно, зимой ледяной ветер свищет, летом пылюка летит. Берёшь открывалку от цинка с патронами, банку рыбы в томате хрясь. От неё потом изжога на полночи, она старая, противная, её мало, на всех не хватает, и тогда кашки парашки холодной сверху. А то и просто голос из темноты, что жратвы нет и не будет, так как котлы не работают без электричества.

В комендантском взводе деды даже эти поганые рыбные консервы отбирали у молодых. Афганцам продавали.

20 рыл солдат в маленькой взводной палатке с табуретами, столом и кроватями. Развернуться было негде. Часто палатки рушились под тяжестью снега, ломалась верхняя балка палатки. Всю ночь, матерясь, восстанавливали палатку. По утрам нас выгоняли на плац на зарядку. Стояли полчаса на ветру, тряслись от холода. Летом просто ёжились и ждали солнышка. Часто на зарядке убирали плац от крупных камней. Плац весь был из камней разной величины. Всегда убирали более крупные камни. Оставались самые мелкие. В конце моей службы плац тупо покрыли асфальтом. Видимо камни на нём закончились.

Умывались либо натаянным на палатной буржуйке в наших котелках снегом, либо тем, что успевали набрать в котелок в ледяном умывальнике, когда в нём была вода. С одного котелка умудрялись помыть и шею и торс и голову и зубы почистить. Сапоги тоже чистили. Большие железные банки, как говорили еще с Маргеловским кремом стояли в каждом взводе. Сапоги были просто пропитаны им. Ноги наши в мокрых от снега и пота сапогах тоже были синие от крема. Ещё у молодых солдат сзади от крема были чёрные штаны. Молодёжь не успевала начищать сапоги до блеска, так чтобы крема на сапогах не было. Садились на корточки и хлоп, штаны сзади чёрные. Сразу такой боец с грязными штанами определялся как «чмошное чадо». «Умная» «молодёжь» мыла от грязи сапоги перед отбоем и чистила их кремом на ночь. Утром невпитавшийся крем очищался. Проблема была в том, что мыли сапоги в грязных ледяных лужах у палатки в темноте. Ничего не видно. Вроде помыл. Утром бац, а сапоги не чистые, а в грязи высохшей и размазанной вместе с кремом по ним. Короче, чтобы держать сапоги в чистоте, и не пачкать ими задницы, надо было уделить этому чуть больше времени. У молодых солдат этого временного «чуть» не было. Вечером гоняют, утром гоняют. Каждый дембель «барин», его «обслужить» нуна. Их тоже в своё время гоняли. Они нас гоняли. Потом гоняли мы. Круговерть гоняния в природе.

Штаны у всех были разные. У кого зимние галифе, у кого летние штаны. Потом ещё и песочка добавилась. Механики водители ходили в чёрных комбезах и чёрных механовских куртках. Курки, кто в зелёных солдатских бушлатах, кто в офицерских, кто в телогреечных курточках. Обувь тоже была разная. У кого просто сапоги, у кого ботинки, у кого сапоги со шнурками, у кого полусапожки десантного образца. Молодые солдаты были затянуты ремнём так, что и дышать было трудно. Если у молодого солдата ремень был ослаблен, его били в область живота. Так иногда калечили.

Когда я отслужил почти полтора года, меня возили на показательный суд над одним старослужащим, старшим сержантом. Чтобы я смотрел и проникался. Нас троих из полка на этот суд возили. Мы считались самыми ярыми дембелями издевающимися над молодыми солдатами больше всех. На самом деле мы просто были в списках полит отдела дивизии как ярые «дедушки». Никогда я сильно не страдал неуставными взаимоотношениями и почему попал в этот список, до сих пор удивляюсь. Взяли мы с собой оружие, гранаты, запасные магазины, сели в грузовик и повезли нас в какую – то часть в огромный клуб. Там сидело видимо, не видимо таких же «гадов дембельских». Вывели на сцену старшего сержанта. Зачитали приговор: «7 лет». Ударил молодого солдата, у того лопнула селезёнка. Потом вывели ещё одного старослужащего, итог - «11 лет» за избиение двух молодых. Посидели, послушали, поохали наигранно. Приехали, рассказали остальным. Не трогало нас это тогда никак.

Усы молодые солдаты тоже отращивать не могли, как и чубы. Усы молодым солдатам не полагались. Стрижка молодых солдат должна была быть почти под ноль даже холодными зимами.

Некоторые дембеля, когда оставалось сто дней до дембельского приказа, тоже стриглись наголо. Но уже по своему желанию. Такая была дембельская традиция. Я не стригся назло уставу и назло традициям. Я всегда был против коллектива. Не любил я коллектив. Любил личность и личную ответственность. У меня под дембель волосы уже закрывали уши и терять их я не собирался даже по вине тупых традиций. Я и так к тому времени потерял половину своей рассудительности, доброты и души. Ведь к тому времени из за дембелей, неуставняка и боёв, я уже потерял половину своих друзей.
 
Дембеля и годки ремень носили вольготно, бляхи у некоторых свисали чуть не до яиц. Усы были почти обязательным атрибутом дембеля. Конечно, у кого росли.

Чубы носили многие старослужащие. Зимние квадратно фасонные шапки (их специально набивали квадратно и расчёсывали для пушистости) дембеля носили на затылке. Молодые солдаты шапки имели захезанные и носили их обязательно не выше двух пальцев от брови. И не ниже. Развязывать уши шапок в полку было за падло. На боевых, кто хотел, развязывал. Мороз в горах не шутка. Полк дислоцировался под Кабулом. Зима моя первая в Афгане была очень снежная. Вторая не такая снежная, но сильно холодная. А в горах, в ледниках и на снежных перевалах было очень холодно.

Курившим солдатам полагалось 20 – 25 пачек в месяц сигарет без фильтра. Отвратительные сигареты. Курить их можно было только от безысходности на войне. Их даже дембеля не отбирали. А меня табачные бесплатки устраивали. Мы с батей - сибиряки, часто на охоте и не такую махру смолили.

Не курившим солдатам полагалась большая пачка сахара рафинада. Сахар для нас, солдат,  в полку был дефицитом. Так просто солдатам его было не достать. Жратвы нам всегда не хватало, нагрузки были большие. Короче подустал я, мягко говоря, первые полгода службы в Афгане. Ротный мне и посоветовал: ты, мол, сынок, не куревом, бери паёк, а сахаром. Сахар он глюкоза, организму пригодится. Первый ротный у нас человеком, на фоне других офицеров, был. Нам он казался очень старым, седым и мудрым, а ему всего 36 лет было. Для ротного капитана он был конечно очень старым,  по возрасту ровней с командиром полка, старше комбата. Говорили, что у него какой – то залёт был роковой ещё в Союзе.  А так, по человечности, храбрости и уму он бы любого офицера полка обошёл на сто очков. Хотя именно он был тем самым офицером, который приказал одного солдата к другому верёвкой привязать. Но он же был тем самым ротным,который спас меня от преследования комдива «А. С.» и спровадил меня в писаря, при этом вычеркнув изо всех списков живого личного состава и не воткнув нив один другой список. Так я и стал человеком 350 полка вычеркнутым изо всех его списков. А комдиву «А. С.» ротный доложил, что я погиб на боевых.Так и жил я, погибший по факту, фактически живой и нигде неучтённый. Юридически меня не было нигде, я был мертвецом, который гнил, где то в горах. Труп, оставшийся у духов.
Но тогда я ещё был в роте, уже разжалованный, уже побывавший под расстрелом, наполовину доходяга, приговорённый комдивом «А. С.», взводным «В. Ш.» и дембелями к близкой смерти.
Я не дурак был, послушался ротного, дал заявку на сахар. Ага. Сейчас. Не учёл я алчности дембелей. Короче сахар проплыл мимо моего носа как дымок от сигары на экране кинофильма. Спрятали «дедушки ВДВ» моё сахарное богатство возле стола дежурного по роте между стенками взводной палатки. Ночью, пока это дежурное тело носом в стол упёрлось, я справедливость восстановил. Мыкали меня по поводу внезапно исчезнувшего сахара старослужащие «братаны по оружию» долго. Я не признался. Сахар был уже мною спрятан далеко и надёжно. Мне он действительно помог окрепнуть. Но такую дурную ошибку обмена сигаретного пайка на сахарный по молодухе я уже не совершал. Эти поганые цигарки на боевых худо бедно у афганцев можно было хоть на накую – то еду сменять.

Кроме пуль, мин, дембелизма, бытовухи и наркотиков солдат косили, дизентерия, дистрофия, желтуха, малярия, тиф и другие болезни. Нас постоянно кололи различными прививками. Приведут в клуб полка и одновременно с нескольких прививочных пистолетов в обе ляжки, в обе ягодицы, в обе руки и под лопатку, каак засандалят по уколу. Прививки мало кому помогали. Думаю, на нас просто испытывали всякую медицинскую военную дрянь. Иногда одновременно ставили до 10 прививок.

Некоторые солдаты пили мочу желтушников, чтобы заболеть самому и не ходить в горы. Боялись часто не пуль. Боялись бесславно сдохнуть от физических нагрузок и боялись дембельских побоев и издевательств. В Союз можно было и уехать самому, придя в штаб полка, и сказать, что не хочешь больше служить в Афгане.
Тогда подобных «дезертиров» ещё могли отправить в Союз. Если, конечно, они доживали до этой отправки. Ведь после рапорта на отправку, отказник возвращался в свою роту и ждал борта на Союз. О его поступке знали все офицеры его роты, о его поступке знали писаря, а значит, знала и рота. Его уже не брали на боевые, как ненадёжного. Он становился отверженным. Даже свой призыв его ненавидел. Поэтому, нетрудно догадаться, почему подобные отказники часто уже на следующий день бежали забирать свои рапорта на отправку их в СССР. Но были такие, кто проходил через всё это и уезжал. С них снимали все льготы и  навсегда для всех своих однополчан и земляков он становился изгоем и предателем.
Стрелялись и вешались в Афгане молодые солдаты от голода, издевательств и безысходности,  искренне веря, что даже самоубийцам домой напишут, что погиб в бою и посмертно всё равно дадут орден «Красной Звезды». Иногда это было правдой. Командирам мылили шею за большой процент самоубийств, поэтому большую часть из них, при удобном случае,  списывали на боевые потери. Глупо предполагать, что солдат становился самоубийцей из за того, что боялся ходить на боевые. Типа боюсь, что убьют потом, убьюся сам пораньше. У нас в роте всех самоубийц и погибших при бытовых случаях спи сали на боевые потери и наградили посмертно орденами «Красная Звезда».
А вот многих живых настоящих героев не наградили ничем.

Так же бредом сивой кобылы можно назвать объяснения некоторых, что дембелизма на самом деле не было, потому, что у каждого солдата было на руках боевое оружие. Мол, если обидят, можно и пулю получить и обидчика пристрелить на боевых. Во первых у нас основным оружием были автоматы калибра 5,45. У моджахедов был калибр 7,62. Во вторых все знали, что наше солдатское и офицерское оружие отстреляно и все пули промаркированы. Автоматы и пулемёты были каждый закреплены за конкретным солдатом. Особисты в два счёта могли по пуле определить из какого оружия она выпущена, какой части и какому солдатику или офицеру это оружие принадлежит. Пули, выпущенные из огнестрельного оружия, все имеют особые индивидуальности, как отпечаток пальца. И это нам в полку тоже объяснили сразу. Так, что идиотов, убить сослуживца, и тут же подписать себе смертный приговор было немного. Хотя, идиоты случались. Можно, конечно было взять «случайно» чужой автомат, но простые следственные действия и допросы всё равно бы вычислили убийцу. Тем более чужой автомат солдат мог взять только из ближайшего окружения своей роты.

Лично я терпел дембелизм, как неизбежное, вынужденное и как мне казалось тогда, нужное и необходимое зло. Шесть месяцев издевательств можно было и потерпеть, чем за урода дембеля потом лет десять в тюрьме париться или клеймо отказника и предателя всю жизнь носить.

Сейчас бы терпеть не стал, за один удар пристрелю. Я против того, чтобы подонки, и моральные уроды ходили по Российской земле. Закон позволяет гражданам уничтожить любую сволочь, поднявшую на тебя или твою семью руку. Ну а с помощью законов и адвокатов, правый человек с деньгами, всегда на свободе будет, или просто условно получит.

Батя мой, охотник и сибиряк говорил, что плохого человека только пуля остановить может. И он прав.

Самые глубокие психологические травмы наступали у солдат потом, когда ты становился взрослым, уважаемым и состоявшимся человеком, увидевшим, что можно было служить и жить по другому, более порядочно.

Тогда, в Афгане, мы были просто детьми, которые не знали, как можно правильно противостоять обрушивающемуся на нас злу. Порой мне хочется найти всех обидчиков и просто завалить их. Я даже как – то выяснил, где живут некоторые из них. Будет ли только от этого успокоения душе. Наверное, нет. А кто – то также готов пристрелить меня, за моё зло. Хотя, не удивлюсь, что есть немало бывших солдат, вспоминающих полученные оплеухи с благодарностью к свиньям, их наносившим. У каждого свои понятия о побоях. Сейчас, любых скотов, поднявших на меня или мою семью руку, я просто пристрелю. Без сожаления, уговоров и раздумий. Закон и правила ношения и владения оружием, это позволяет. Потом буду замаливать грехи в церкви. Но потом.

После войны, через год, поступив в высшее специальное учебное заведение, проучившись в нём несколько лет и благополучно закончив его, я с удивлением увидел, что можно жить и без дембелизма.

Мы так же были в погонах, шинелях, бушлатах, также постоянно и почти ежедневно, выполняли служебные и боевые задачи и задания, связанные с реальным риском для жизни, в том числе, и на боевой командировке на Кавказе. Но жили без унижений друг другом, руководствуясь здравым смыслом, приказами и уставом. У нас не было даже малейшего намёка на дембелизм. Первый курс, второй курс, третий курс… последний курс. Все были равны. Если бы кто – то начал качать права по поводу того, что он старше курсом или больше служит, на него бы смотрели, как на идиота. Ни у кого даже мысли не возникало кичиться своим сроком службы.

Отличными отметками гордились. Спортивными достижениями гордились. Меткой стрельбой, опрятным внешним видом, красивой строевой выучкой  гордились. Наградами гордились. Всё было как в армии, но только в два раза дольше, и качественнее, и без рукоприкладства. Были и залёты и нарушения дисциплины. Я однажды двадцать нарядов вне очереди отхватил дежурным по столовой за самоволку и все двадцать отработал, бегая ночами всё в те же самоволки. Вместе со мной мыл посуду и полы такой же пацан с боевой медалью и старшинскими погонами. Не за падло нам было посуду и полы мыть, столы накрывать. Это называлось дежурство по столовой. И казармы, и туалеты, и писсуары мы мыли за собой сами, не взирая на звания, сроки службы и награды.

Мы всё мыли сами и туалеты и полы и посуду, мели плац, наглаживались сами. И орденоносцы, и старшины, и сержанты, и рядовые. Все курсанты мыли и убирались по очереди. Кто не хотел, мог убираться восвояси на гражданку. Я был и простым курсантом и командиром отделения и командиром взвода и старшиной курса. За время учёбы получил почётную грамоту ЦК ВЛКСМ. Обо мне написали книгу.

Было у нас всякое, но обычное, то, что может случиться в любом нормальном человеческом обществе. Не было унижения, не было заставляния другого делать за тебя свою работу, заставляния обслуживать тебя кого - то только потому, что он младше годом службы.

Я был просто поражён, что служба может быть по другому.

Та же страна, тот же СССР. Разница между одним и другим подразделением в один год. Можем, же когда хотим.

При этом на курсе в сто с лишним человек было всего два офицера. Начальник курса и замполит курса. И они не всегда были нам приятны и нами уважаемы.

Все остальные командирские посты мы, курсанты занимали сами. Была самодисциплина, самоуважение и понимание ответственности.

Были и самоволки и залёты и нарушения, всякое было и хорошее и очень плохое. Дембелизма не было. Каждый отвечал за свои промахи перед уставом, как и положено по закону. Вышли все выпускники грамотными и хорошими офицерами. Некоторые стали генералами. Полковниками стали каждый третий.

Стать предателями сослуживцев, а именно так называли отказников от службы в Афгане, желающих среди солдат, было мало. Особистами, офицерами и дембелями распространялись слухи о том, что отказников отправляют не просто в обычную часть, а в специальную часть, где их сержантами командирами являются отслужившие в Афганистане раненые и вылечившиеся дембеля десантники, которые не могут из - за тяжёлых ранений вернуться воевать в Афган. Мол, эти сержанты так гоняют таких отказников, что те не спят сутками, что сержанты их до смерти бьют палками и расстреливают за любую провинность. Сейчас понимаешь, что это была обычная лживая пропаганда. Но многие молодые солдаты ей верили. Идиотов менять своих дембелей на, ещё более лютых, чужих находилось очень мало. Предпочитали или просто бежать к духам, или пить гепатитную мочу, или кончать жизнь самоубийством. Короче три причины заставляли нас служить и умирать именно в Афгане. Кто – то понимал, что предателям, после службы, не будет жизни в Союзе и плыл по течению безысходности, кто – то готов был сжать зубы и тянуть лямку до конца, кто – то готов был покончить с собой и получить возможность хоть частично остаться героем.

Солдат курков не хватало на любой войне, не хватало их и в Афгане. Ни разу в нашей роте не было полного состава.

Полк был интернациональным. Народ был со всех городов и республик союза. Больше всего было солдат с Украины и с города Курган. Курганских в ротах уважали, эти парни почти всегда были крепкими солдатами.

С питьевой водой была вечная  напряжёнка. На боевых спасались вонючими хлорными таблетками «пантацид», кидали их во фляжки с водой. Считалось, что эта гадость обеззараживает воду из любого арыка. То, что пантацидная гадость убивала наши почки и печонки, как всегда всем было по хоботу. И нам и офицерам с генералами.

В полку стояли большие полковые кухни, на которых постоянно варили верблюжью колючку. Этот отвар мы разливали по своим фляжкам, и пили этот «компотик» находясь в полку. Говорили, что колючка обеззараживает воду. Каждый солдат в полку обязан был таскать такую фляжку с отваром. Без неё не пускали в столовую и за её отсутствие могли сильно наказать. Я с удовольствием пил это пойло, мне оно было по вкусу. Особенно если в неё сахара кидануть. Большинство солдат этот отвар пили с отвращением. Запах верблюжей колючки и Афган – это было неотделимо. Её и её больничного запаха было много везде и в любое время года.

Ещё при входе в столовую проверяли чистоту рук. У многих молодых солдат руки были в гнойных язвах и еле чистые. У некоторых руки от въевшейся грязи походили на головёшки.

Таких «грязноруких» могли на завтрак, обед или ужин и не пустить. Пока солдат бегал, пытаясь руки очистить, приём пищи проходил. Солдат оставался совсем голодным, изо дня в день слабел, превращался в дистрофика. Никто из офицеров свои роты, в умывальник, помыть руки перед обедом, не водил. Крутись солдат как хочешь. Командира полка это устраивало. Поставить возле входа в столовую элементарный умывальник на 2 - 3 соска, ни у кого из штабных командиров не хватило мозгов и желания.

В бой же не командиру полка со штабными ходить. Формально всё сделано, умывальник где – то есть, обед помойный в столовой есть. А солдатики, что солдатики, сдохнут, обессилев, без завтрака, обеда и ужина, матери ещё детёнышей нарожают. Россея большая, рабов много.

Работали молодые солдаты много и всегда голыми руками. Сразу после работ вели в палатку и оттуда сразу в столовую. Грязь не то, чтобы не смывалась, она въедалась. Ну и тем более такая роскошь, как крем для смягчения рук использовалась только штабными. У курка в кремах не было ни смысла, ни денег не было для кремов. То в земле на плацу ковыряешься, то оружие чистишь, то боевую машину от грязи и глины моешь, то ещё чего. На боевых, мыть руки доводилось редко, только когда рядом были водопады или ручей. Зато окопы в земле и из камней строили ежедневно. В горах вода была не всегда и для питья. Часто её таяли снегом в касках или фляжках на кострах. Снег брали на вершинах гор, которые мы штурмовали. Пить такую талую воду не хотелось. Она не утоляла жажды. Часто в ледниках в горах и мылись просто снегом, не тая его. Иногда была баня на броне, но до брони было далеко, в горах находились по две, три недели. Грязные, гниющие руки – ужас молодого солдата, который был всегда с ним. У дембелей руки были чище по одной причине, они их не пачкали, предпочитая всё делать руками молодых солдат.

Очень мучительно было на боевых идти в горах мимо чистейших горных ручьев, и горных водопадов. Пить было нельзя. Мы просто набирали чистую воду и шли дальше. Некоторые солдаты, обезумев, кидались к воде и жадно начинали пить, их силой оттаскивали. Такой солдат сам уже дальше идти не мог. За них несли их вещи и оружие, их тащили самих. На хвосте часто были моджахеды, да и срывалось задание занять во время ту или иную высоту для обеспечения прохождения брони внизу. Короче с такими «жаждующими», роте наступал писец. Если пить воду в длинных горных переходах, то идти не сможешь. Сдыхаешь физически.

Мы терпели и не пили. Тело шло и высасывало всю влагу из себя. Время от времени солдат разворачивал сахар от сухпайка и отправлял в рот. Сахар помогал идти и давал немного силы. Он рассыпался в сухом рту как пыль, слюны просто не было вообще. Глотали эту колючую пыль как могли.  Но сколько его было, того сахара на полтора – два десятка дней в горах, кусочков 20 в самом идеальном, лучшем случае. Вода, даже 2 – 3 глотка, в движении убивала силы напрочь. Пили воду в основном, только ночью на привалах. Ни у одного генерала не хватило мозгов заказать солдатам элементарную глюкозу для пополнения сил. Да что глюкоза, соль носили в каких – то самодельных пакетиках, спичечных коробках. Никто не позаботился о специальных контейнерах. В советской армии солдат снабжали как плохая мачеха пасынка для пикника на природе. За 10 лет войны в горных условиях не было ни одной поставки альпинистского снаряжения, ни одного крюка, ни одного метра верёвки, ни одного карабина. Ничего, никому и никогда. Ни одному нашему подразделению. Зато у всех штабников и генералов кучи наград на сиськах. Пусть генералы и штабные офицеры их лучше себе к попам привинтят, которыми о курках думали.

А иногда воды не было совсем. Терпели. Иногда если был снег, таяли его в касках, охлаждали и пили. Снимали с каски ремни и ставили её на костерок. Топливом служили травинки с горной земли или взятые в очередном прочёсанном кишлаке деревянные щепки. Деревьев в горах почти не было. Вода была после каски чуть горьковатая. Талой водой ни в жисть не напивались.

Иногда в горах попадались странные деревья. Они походили на большие кусты с листьями все в иглах. Сломать с такого куста ветку было невозможно. В Афганистане всё было в колючках, любая зелень. Эвкалипты только мне нравились. Большие, высокие, вечные, сильные.

С сексом у солдат было никак. С одной стороны, говорили, что в чай нам подливают бром, чтобы стояка не было. С другой стороны его, стояка особо не было из – за огромных физических нагрузок. Женщины в полку и в частях рядом были, но они на нас как на женихов не смотрели. Да и зачем, чеков у нас тоже не было, свободного времени и подавно не было. Рядом были красавцы обеспеченные орденоносцы офицеры, им женщины и доставались. Некоторые женщины отдавались за чеки, сумма начиналась от 25 чеков за час «любви», может,  и были солдаты их покупавшие, не слышал. В Кабуле были бардели с ихними афганскими тётками. Встречал некоторых солдат, хвастающих, что они в эти публичные дома ходили. Думаю брехня. Солдаты в бордели не ходили. Зарезали бы такого полового ухаря за первым Кабульским углом.

На афганок в кишлаках не зарились. Они все были очень грязные и страшные. Руки грязные, потресканые, зубов почти нет, кожа сухая, шелудивая. Как у нас говорили: за таз пельменей и в голодный год не полезу. Услышав от замполитов очередную байку, что какой – то солдат изнасиловал афганку, мы не верили. С таким же удовольствием можно было изнасиловать дырку в грязном туалете. От туалетной дырки по крайней мере сифилис и вшей не схватишь.

В Кабуле я видел красивых девушек и часто без паранджи. Это были либо студентки, либо школьницы старших классов. Они, как правило, ходили группами. Мы проезжали мимо них на броне с боевых. Но то Кабул. Туда, в самоволку, мог бегать только идиот смертник.

На боевых, в любом месте, где мы находились более 3 – 5 часов  мы постоянно рыли окопы. Чтобы ловчее отбить нападение моджахедов. Если почва была очень каменистая, мы окопы строили из горных камней. Строили кое - как, плюнь - рассыпается. Но строили, лишь бы командиры отвязались. Все понимали, что эти окопы разлетятся при первом обстреле.

Однажды, смотрю, уютный душманский окоп. Уже был раньше выкопан духами. Я в него прыг, первый занял. Сижу, плющусь, копать не надо, душки всё за меня откопали. Рядом сапёр ковыряется. Ковырялся, ковырялся и говорит, чтобы я не шевелился. На мину я уселся. Такой моджахеды сюрприз оставили. Для ленивцев, типа меня. Часа два сапёр из под меня мину выкапывал. Причём, падлы, мину не простую оставили, в деревянном футляре, чтобы на миноискатель не звенела.  Откопали меня благополучно, не взорвался. Пока копали, я успел пожрать и вздремнуть, рассудив, что чему быть, тому не миновать, так чего бы, не поесть и не поспать. Для сапёра такие сюрпризы снимать обычным делом было. Сапёры много жизней курковых спасли.

У нашего 350 - гополка и у 103 – ей дивизии были свои гимны. Написал их командир нашего оркестра. Хорошие гимны, душевные, простые. Так нам тогда казалось. Нам тогда всё казалось простым и понятным. Детская непосредственность, неискушённых жизненным опытом глупцов, с широко раскрытыми чистыми и наивными глазами. 
Поручили этому оркестру Гимн Советского Союза к смотру дивизионному подготовить. Не знаю, чего у них не так пошло. Тянули они с генеральной репетицией дней десять. Мы всё тренировались, строились без музыки. Дотянули до самого смотра. Мы стоим на плацу, проверяющий из Москвы пузо выпятил гордо и хероически на трибуне, а гимна нет. Какофония сплошная. Говорят, назло комдиву начальник оркестра это сделал. Обидел комдив его сильно.

Смотры нас задолбывали. Были они часто, по поводу и без. Нам бы отдохнуть в перерывах между войной, а нас по плацу гоняют. А «вояки» из Москвы любили к нам ездить и смотры устраивать. Туда, сюда прокатился. День в полку провёл. Водки жранул. Над нами поизмывался. И бегом в Москву обратно, орден получать за «мужество и героизм». Обычное генеральское скотство.

Помню, идём по горам, устали как собаки ездовые, еле тащимся. Сядем, минуту посидим, метров 50 пройдём, опять сядем. Сил нет. Выдохлись. А духи нас с миномёта обстреливают. Мы сидим и смотрим как туда, где только перед этим мы сидели, мины ложатся. Одна, вторая, третья… Опять идём метров 50 опять сядем. Мины взрываются, осколки летят, сил прятаться, ни у кого нет. Одна, вторая, третья… Опять отойдём метров 50 опять сядем. Долго так шли. Как, никого не зацепило, чудо. Несколько километров так шли. Духи нам пятки отстреливали, мы спешили высоту занять. А если бы кого зацепило, мы бы, так как часики идти не могли. Хронометр шага бы нарушили и кирдык роте. Всё. В клочья покрошили бы нас мины. А приказ есть приказ. В бой не вступать, занять высоту любой ценой. После третьей мины встаём и идём, встаём и идём. На иных боевых вышло три взвода роты, вернулось неполных два. Арифметика войны, мать её.

А солдат молодой упадёт и орёт, не могу, пристрелите, не могу идти. Сил не было с голодухи, и от усталости. Вечно избитый, вечно голодный и замордованный. Ротный или взводный для острастки очередь поверх его головы даст. Если реально и это не помогает, тащат его другие на себе, а ведь они тоже еле держаться. Война. В некоторых частях, говорили и расстреливали таких «уставших». Труп легче нести, он не брыкается. А домой похоронка, мол, «смертью героя…». И орден боевой для мамки на память.

На последних боевых нас так вымотали, что никогда такого не было. Шёл и думал, вот бы на мину «лепесток» наступить.
Зелёная такая мина, а донышко серебряное. В этот раз мин много накидали против духов. Говорили около миллиона мин «лепестков» с самолёта сбросили. Они должны были через пару тройку дней самоликвидироваться. Часть из них совсем нехрена не ликвидировалась. Мы их своими ногами ликвидировали. Одна ликвидация – один солдат инвалид.
Никогда так не думал, а тут жуть как от усталости охренел. Пальцы, мечтаю, оторвёт и всего – то. Зато понесут. Но видел мину и обходил. Инстинкт жизни верх брал. А мысль опять лезет и лезет. Так я уже сильный был, впереди роты шёл боевым дозором. Эти самые мины вместе с сапёром обозначал. Я ору: мина, а он вешки с красными тряпочками ставит. А как там молодые шли вообще сказка. Но ведь все пришли, ни один не сдох. Нельзя тогда было уставать, убили бы нас всех и операцию бы завалили. На любви шли. К Родине, к себе и к друг другу.

Другой раз, на Джелалабаде всей ротой на красивой полянке расположились. Валуны кругом, трава нежная, ручьи хрусталиками между старинными валунами. Сапёр ходил, ходил и всех на эти валуны погнал. Сидим, смотрим, а он растяжки и мины обнаруживает. Штук двадцать поснимал с махонькой полянки. А ведь мы на ней до этого с полчаса располагались и ходили, и водичку в ручейках набирали. Никто не взорвался. Чудо.

Такие чудеса случались вдоль и поперёк. О Боге не задумывались. Не модно тогда было. Почти все солдаты и офицеры были комсомольцы или коммунисты. Мать его «родной» комсомол и «родную» партию.

Теперь я крещёный, без Бога никуда. Молитва всегда помогает. А тогда о Боге только один раз вспомнил. Зажали нас крепко. Я уже раненый, в автомате от силы десяток патронов осталось. Гранату держу и шепчу: до свидания мама, до свидания папа, до свидания сестрёнка. Ну и просто так, для очистки совести, Бога попросил простить меня за всё. Даже спасти не просил. Тогда уже чётко знал, что хана, погибну. Просто ждал, когда вражины поближе подойдут, чтобы последние патроны по ним выпустить и гранату взорвать возле них и головы своей.

Выжил я тогда и домой живым вернулся. Сейчас думаю, что это Бог спас. Кто ещё, кроме него, в этом аду обо мне мог позаботиться.

Едем мы как – то на броне. Впереди грузовичок тащится. Вдруг, бах, подрыв. Духи мин понатыкали. Водилу убило, борта отлетели, ящики вывалились. А в ящиках помидоры спелые. Мы к ним. Жрём в три горла, нам бы наесться. Рядом растёт тутовник с ягодами. Мы к нему. Помидоры лопаем, ягодами закусываем. Плевать на мины, живот бы набить. Старшина прапорщик ругался, ругался, плюнул, тоже в каску помидор набрал. Все голодали на боевых. И солдаты, и прапорщики, и взводные, и замполит роты, и ротный. Голодали, и воевали. Офицеры и прапорщики нашей роты почти все на боевых с солдатами своим сухим пайком делились, правда не со всеми солдатами, только с некоторыми дембелями. Да на всех бы и не хватило. Почти все. Были такие, что и не делились. Были такие офицеры в курковых ротах, что и за скотов нас держали. Прапор у нас боевой был. А ведь мог официально совсем на боевые не ходить. Сиди в каптёрке, считай портянки. Ему на них ходить личная совесть приказывала. Боевые прапорщики огромная редкость в Афгане были.

В части офицеры и прапорщики не голодали. У них еду не отнимали и неплохая (по солдатским меркам) зарплата позволяла жить сыто. Да и еда в столовой офицерской была куда лучше и качественней солдатской. Сильно их еда от нашей отличалась.

Спали в горах на боевых по 3 – 4 часа в сутки. Час, два спишь, потом охраняешь сон других, и наоборот. Пока сидишь и охраняешь, иногда галлюцинации от усталости были. То крысы армиями лезут, то духи убивать идут. Не то, что уснул, а реальные галики прут. Сам себе по морде дашь, очнёшься и дальше сослуживцев охраняешь, чтобы ночью и тебя и их душманы не вырезали.
Вырезать могли, случалось часто.
 
Курили ночью в горах редко и всё или в кулак или под плащ палаткой. Даже в полку, по привычке и на всякий случай, курили ночью в кулак. Снайпера духовские на огонёк били точно. Окурки в горах всегда закапывали. Говорили так надо. Я потом на гражданке долго окурки в землю ногой закапывал по привычке. Правда, окурки не всегда оставались. Обычно тянули сигареты до последней табачинки. Спичками зажимали, чтобы пальцы не палить и выкуривали, аж до ожогов на губах.

На боевых, было тяжело физически, но можно было добыть и поесть помидоры, сахарного тростника, апельсинов, мёда, барана, курицу, шоколада из тутовника и запить всё это настоящим чёрным или зелёным чаем (такого чая я до сих пор нигде не встретил, а по разным странам я помотался вдоволь). Конечно, такую еду мы добывали далеко не каждый день и голодали на боевых, бывало, гораздо дольше и хуже чем в части, но всё таки был шанс полакомиться трофеями и поесть человеческой, не казарменной пищи. Опять же не было тупого изнуряющего  полкового быта. О пулях, минах и смерти особенно не думали, это были неизбежные побочные явления любых боевых, и для большинства курков это было не самое страшное. Апельсины афганские были кислючие, гибридные с лимоном. Я потом, после них, дома, в Союзе, лет пять вообще цитрусовые не ел, лицо оскоминой сводило при одном слове апельсин.

Сахарный тростник пока наломаешь, весь умаешься, и соком сладким перепачкаешься. Пилили его штык – ножами. Потом ходишь весь липкий и сладкий. Жуёшь его, жуёшь, сладость выжуешь и жмых выплёвываешь. Шоколад из тутовника только назывался шоколадом. Прессованный тутовник и всё. Но сытный, зараза. Изюма вяленого много было на боевых. В карманы набивали. Моджахеды так в горы и ходили. Фляга воды, килограмм такого шоколада, горсть изюма и винтовка с прицелом. Пойди, догони такого боевика с нашим грузом за плечами. У него всё рядом, в любом кишлаке. В горах как дома. А мы для всего чужие и всё с собой несёшь, нигде больше не достанешь.

В палатках, в полку, полы были из досок. Наступаешь на них, а оттуда, из под пола, между щелей, зимой грязь фонтанчиком. Дневальные молодые солдаты мыли эти доски до блеска и скоблили штык ножами каждый час, всё без толку. В двойных стенках палаток жили мыши. Они бегали как слоны и мешали спать. Ещё молодые обязаны были носить с собой резиновые скребки, сделанные из старых шин, чтобы в столовой столы скрябать до чистоты после еды.

Дембеля иногда развлекались тем, что ловили молодых солдат на кусок вафельного торта. Оставляли его на видном месте. Дневальный, голодный молодой солдат, моет пол в пустой палатке, видит, торт на тумбочке лежит. Думает, отщипну кусочек, не заметят же. Только в рот эти крошки тянет, а тат как тут дембеля. Ага, «крыса», у своих тащишь. Хорошо, если просто день на избиении пройдёт. Могли и зачморить за такое до самого дембеля. Как желание издеваться ляжет.
Мы тогда не соображали, что не у всех голодных психика такой прессинг тортиком могла выдержать. Многие и сейчас не соображают. Не по христиански это. Батюшек тогда в войсках не было, а офицерам было плевать на нашу психику.

Был у нас один молодой. Рыжий такой, как огненный. Фамилия «Е.». Не то, чтобы зачморёный, но нагленький и пакостливый. Проверял я как – то посты на броне. Мы тогда на двое суток к броне с гор спустились. Рядом афганская армия стояла. Я к ним в гости сходил, они пончики пекли, целый пакет мне дали. Я и сам поел и караульных угостил. Нельзя конечно, но я же не офицер, чего мне устав блюдить по полной. С рыжим «Е.» разговорился, пончиками его накормил, приободрил, что скоро годком он станет, служба легче пойдёт. Вроде проникся солдат.

Прошло время, этот хорёк бушлат мой  с сержантскими лычками с вешалки взял и на работы в парк боевой техники упёр. Извазял, весь. Свой, он где – то потерял до этого. Я, говорит нечаянно, утром темно было. А, что полдня с сержантскими лычками проходил, спрашиваю, тоже темно было. Стирай, говорю, сволочь. Он не буду, я уже говорит годок, а годкам стирать для дембелей не полагается. Я ему в глаз, а он в политотдел дивизии жалобу накатал.  Ах, думаю поганка, зачем я тебе пончики приносил. Жалеешь такого, жалеешь, а он на шею садиться. И дембелизм плохо и наглость некоторых солдат поражала. А через два месяца ему в караулке кто- то из сержантов тоже в морду дал. Схватил, через десять минут, «Е.» автомат, и по дембелям, сидевшим в курилке, очередь прострочил. Чудом никого не задел. Его сразу от нас изолировали и потом его в другую часть перевели, да так, чтобы мы никогда не узнали в какую.

Первый мой наряд по части в Афганистане был в столовую. Поставили меня к большой квадратной бочке с водой, находящейся на улице. Под бочкой был лоток с форсункой. Туда надо было подливать солярку, вода нагревалась и поступала в цех мойки офицерской посуды. Ещё дембеля ночью в этой ванне для мойки офицерской посуды свою форму стирали и иногда сами мылись. Помоются, потом постираются, потом в этой воде, после них и стирки, офицерскую посуду мыли. Типа, шакалам и так сойдёт, пусть нашу грязь дембельскую, солдатскую хавают. И ведь хавали, реально жрали из тарелок с остатками соплей, вшей, мочи, кала и грязи от одежды и завшивленных тел своих солдат.

Сначала я обрадовался. Дембелей рядом нет, командиры далеко, кухня впритык. Пожрать можно, наверное, стырить. День солнечный, снег хрустящий, от форсунки тепло идёт. Потом очень поплохело мне. Форсунка постоянно от ветра гаснет, соляру жрёт, каждые пять минут подливай, не отойти. Похавать в столовую отлучиться не могу, огонь тут же погаснет. Вода холодная пойдёт, дембеля уроют. Попросил дежурного по столовой, принести мне поесть к бочке, никто ничего не принёс. Кого молодой хрящ заботит. Прибежал корефан с нашей роты, притаранил два куска хлеба и то от себя оторвал, мою то пайку дембеля сами схавали. На этих двух кусочках хлеба сутки и держался. Весь соляркой провонял. Снег вокруг бочки от тепла растаял, земля намокла от соляры и снега, грязи по колено. Дым, гарь, лицу жарко, в спину ночной ледяной ветер дует. Ад, и я в аду кочегаром.

За столовой были печки, обогревающие некоторые службы полка и столовую. Там служили солдаты кочегары. Они, обычно и жили там, же, на улице. Всё лучше, чем в казарме, избитыми ходить. Чёрные и грязные они вызывали отвращение у остальных солдат. Мне их было жалко. Я в их шкуре был всего одни сутки и мне хватило по полной. Они стояли у этих печек по полтора года. Тогда их считали чморями, и сейчас многие считают. Зато жрать нам пищу горячую, этими «чморями» разогретую не за падло всем было. Как – то мы неправильно друг к другу относились и относимся. Всё пыжимся друг перед другом, кто героичнее, кто чмо, кто чадо, кто крутой.

О некоторых своих однополчанах, служивших со мной в Афгане, я вспоминаю с теплотой и радостью. Где – то они сейчас. С некоторыми часто вижусь и приезжаю в гости. К некоторым прихожу только на могилы.

В полку с завидной регулярностью и ежечасно совершались различные преступления. Большие и маленькие. Абсолютно каждый солдат всегда ходил под тремя статьями. Две уголовного кодекса, одна устава. Одна статья касалась неуставной формы одежды, две других: порчи и хищения военного имущества, а именно хищения и порчи боеприпасов и государственного имущества (медицинского оборудования), которого так не хватало даже для раненых.

Причём принуждали солдата к этому все командиры, от прапорщика до генерала. Объединял эти три статьи маленький «похоронный» браслет, который заставляли иметь в нашем полку каждого солдата. Штука очень необходимая для опознания солдатского трупа, учитывая, как солдат разрывало минами в клочья. Браслет одевался, как правило, на правое запястье. Делался он из куска провода капельницы, концы которого соединяла пуля от автоматного патрона. Внутрь вкладывалась бумажка с данными солдата: ФИО и номер части. Иногда для красоты использовалась пуля от трассера и ещё для красоты, с обеих сторон насыпали порох. Почему государственный механизм не снабжал солдат нормальной «похоронкой» оставалось только догадываться. У офицеров был офицерский жетон.

Однажды, отслужив год с хвостиком, я нашёл подобный жетон офицера. Висел он на связке ключей и ещё там была маленькая печать. Это был «ключ ко всем дорогам». Полк располагался под Кабулом. Впритык стояло огромное количество других частей и пересылка. В каждой части должны были быть земляки и магазины. Посетить их было просто «моим долгом».

Я брал автомат, одевал офицерское ПШ (в котором ходил на боевые), накидывал сверху офицерский бушлат без погон, и отправлялся в путешествие часа на 2 – 3. Проходя КПП и посты я демонстративно вертел на указательном пальце эту связку, чтобы все её видели, печать и жетон офицера. Гулеванил я так недели две, потом сдал всё «богатство» своему ротному. Он разыскал несчастного офицера потеряшку и отдал мою находку ему. В виде благодарности мне досталось 5 банок сгущёнки и большая плитка шоколада.

Голод преследовал нас по пятам всегда и везде. В полку поешь только то, что в столовой дали. Причём в столовой половина нашей и так скудной еды уже до готовки её в котлах, была разворована поварами и прапорами. В полковом магазине тоже особо на наши копейки не отоваришься. Сок в банке, печенье, сгущёнка, вафельный тортик. Всё дорогое. Посмотришь, повздыхаешь и свалишь. В основном лакомились в складчину, после года службы, когда деньги уже не отбирали. На двоих, троих покупали по банке сока, тортик или пачку печенья и банку сгущёнки. Или иногда, по молодухе службы, наплевав на дедов и их колотушки, если удавалось сразу после получки сбегать в магазин. Благо он от нашей роты в пятидесяти метрах был. Воровали так же еду в столовой. Меня посылали по первому году службы воровать в дивизионную столовую. Я считался удачливым добытчиком. На самом деле я не воровал. Я приходил в эту самую дивизионную столовую, где питались офицеры штаба дивизии, подходил к тамошним поварам таким же бедолагам молодым солдатам, как я сам и они мне давали и хлеб, и солёные баночные помидоры и иногда картошки. Немного, правда, но хватало и от дембелей откупиться и мне с товарищем иногда перепадало. Подкармливались где и как могли.

В горы, особым шиком второго года службы, было брать булку белого свежего хлеба. Добывал я её себе сам, никого не посылая, у всё тех – же друзей из дивизионной столовой. Хорошие отношения были лучше кражи. И ребята из дивизионной столовой и из пекарни никогда не жмотились для курков.

У некоторых может сложиться впечатление, что мы могли брать еду в любое время. Нет. Дай Бог, в роте было 2 – 3 булки свежего хлеба на всю роту, на все боевые. И подкормиться в полку со стороны мы могли от силы раз в месяц. И картошку подворовывали в столовой, жарили, и хлеб тырили далеко не каждый день и даже не каждую неделю. 

В горах можно было воевать и две недели, и три, и месяц, но с собой курок мог унести только четырёхдневный, скудный запас продуктов: 6 банок каши, 4 банки мясных консервов, пару – тройку пачек сухарей, пачки 4 галет, немного сахара, соли и заварки.  За новой едой или надо было к броне идти или иногда с вертолётов скидывали. Но к броне спускались редко, вертушки с едой были ещё реже.

Остальным грузом на каждом солдате курке были: автомат, два – три больших мешка патронов к автомату, гранаты РГД и Ф-1 (4 – 6 штук), мины для миномёта (4-6 штук), пулемётные ленты (для пулемёта ПКМ), ленты для АГС (автоматический гранатомёт станковый), бронежилет, сапёрная лопата, штык нож, ракетницы (8 – 12штук), пара шашек красного дыма, тротил (2 – 6 штук), аптечка и бинты, две фляжки (железная и пластмассовая), котелок с подкотельником, стальная каска, солдатское одеяло, плащ палатка, личный подствольный гранатомёт и гранаты к нему, одноразовый гранатомёт «Муха», теплый бушлат, ватные трёхпалые рукавицы, часто валенки (в горах и ледниках было очень холодно), ватные штаны и ватная душегрейка, и многочисленная прочая военная требуха. Гранатомётчики ещё носили трубу гранатомёта и минимум по три выстрела к нему. Это ещё 15 килограмм плюсом. Пулемётчики носили тяжёлые ротные пулемёты (РПК и ПКМ) и большой запас лент к ПКМ. У нас в роте был даже пулемёт Дягтерёва. Говорили, что его добыли в первые месяцы Афганских боёв. Так он и прижился. Сержанты и связисты носили рации, сержанты поменьше, связисты побольше. Ещё один из сержантов носил большой и тяжёлый НСПУ (ночной прицел) и запасные батареи к нему.

На боевых всегда, что то терялось. То фляжка, то сапёрная лопатка, то каска, то ещё какая шняга. Нам говорили, что за каждую утерянную или сломанную военную дребедень будут вычитать с наших родителей. Стоимость некоторых вещей была немаленькая. За потери рядовых отвечал, в том числе и сержант. Поэтому, после каждых боевых я часто писал всякие рапорта, кто чего утерял и каким образом. Основным искусством было написать это так, чтобы выглядело правдоподобно, и ни с кого денег не содрали, или не посадили. Типа в пропасть улетело, или подорвалось на брошенной духами гранате…

Первые четыре месяца войны курком я дополнительно таскал с собой НСПУ (прицел ночного видения) с запасными батареями к нему. Это была сержантская прерогатива. Доверялась только сержантам. Штука довольно тяжёлая, громоздкая, в чехле на большом ремне через плечо. Похожа, когда в чехле, на гигантский маузер. Вдобавок, очень хрупкая и очень дорогая. Если бы я её разбил, или потерял, и мне и ротному было бы кирдык. Меня могли и под трибунал отдать. Однажды при ночном лазанье по горам, камень под моей ногой сбился, и я метров пять пролетел вниз в расщелину. Воткнулся головой, голова была в каске. Первый вопрос ротного. Цел? Я ответил, что цел, только шее очень больно. На что ротный сказал, что интересуется не моим самочувствием, а судьбой НСПУ. Услышав, что прибор цел, он успокоился. Я его уже не интересовал. Не стону, значит, могу идти.

Еще в НСПУ типа нельзя было смотреть на огонь, или смотреть вообще в него долго, сказали, он мог посадить зрение. Но ночью эта дорогая фигня реально помогала следить за тем, чтобы душманы не подобрались к нам. Потом мне удалось откосить от него, и это странное чудо советской военной техники уже таскал другой сержант.

Ещё я постоянно таскал все шнуры и запалы к тротиловым шашкам. Тротил особо по назначению не использовали, но на нём было класно жарить кашу с сухпайков. Поэтому тротил все брали с собой без пререканий.

Каждый курок имел свой штык нож. Как нож он был дерьмом. Годился он только для вскрывания сухпайковых консервов и как прихватка для трассерной пули при прикуривании. Спичек на боевых не хватало, они и отсыревали в дождливых горах, и намокали в снегу, и при переправах в горных речках. Такую трассерную пулю вытаскивали из гильзы, зажимали штыкножовыми кусачками и били по ней камнем. Трассер воспламенялся, от него прикуривали, это было шиком солдатской жизни. В полку так не прикуривали, могли и статью навесить. На боевых командиры просто матерились за это на нас. Бывало и сами от наших трассеров прикуривали.

Консервные банки вскрывали открывалкой от цинка с патронами, крышкой ствольной коробки от автомата или бляхами от ремня. Жрать захочешь, зубами откроешь.

Автоматы были старые и часто перевязаны изолентой. Рожки от автомата мы попарно, как в кино не перевязывали. С такими перевязанными рожками и автомат криво стреляет и неудобно. Вот пулемётные магазины в автоматы вставляли. Я после года службы только с такими магазинами пулемётными и ходил. В них патронов в полтора раза больше. Гранаты, патроны, лежали в каждой тумбочке, ружейный парк закрывался на маленькую деревянную палочку, и то, потому, что, дверь без неё сама распахивалась. Оружие брали сами, кому какое надо и когда надо. Бронежилеты, зачастую только назывались бронежилетами. Они были чехословацкого производства. Многие из бронежилетов были старые и изношенные до нельзя. Все пластины в них уже давно ссыпались в район живота. Поэтому самым защищённым местом в таком изношенном бронежилете был мочевой пузырь солдата. Новых бронежилетов нам не привозили в полк никогда. Бронежилет очень выручал в ледниках. Ни один боец, спавший на бронежилете, на моей памяти не отморозил себе почки. Бронежилет трясли как перину, пластины распределялись ровно. Курок ложился на бронежилет, заворачивался в солдатское одеяло, накрывался плащ палаткой и засыпал. Сон в снегу или в луже от непрерывного горного дождя - это тоже была на войне обычная повседневность для любого курка. Писаря  и офицеры штабов, полка и дивизии, даже на боевых, спали под горой, возле брони на кроватях, застеленных чистыми простынками и одеялами. В Горы писаря и штабные обычно не ходили. Знаю за два года войны, из многих десятков человек, всего двух штабных офицеров и всего двух солдат писарей, ходивших с курками в горы.

Постелил я мечту на луну и уснул,
Завернувшись в бушлатик и броник,
Запорошённый снегом во сне утонул,
Снился мне покосившийся домик.

Были в домике том, три кровати и стол,
Занавески, сервант и посуда.
Разделённый окошком и солнышком пол,
Дед с отцом, мать в платке и разлука.

И висел мой портрет, при медали и в рост,
И стоял почтальон за порогом.
С хрустом лаяла печь на сибирский мороз,
Что ещё Вам во сне том убогом?

Заберите войну и отдайте меня,
Обменяйте на крылья погоны.
Отпустите, взлетим мы, тоскою звеня,
Перекрыв журавлиные стоны.

Я, за ротным курлыча, на волю иду,
Босиком в облаках утопая.
По небесному, в звёздах и солнце мосту,
Не по детски вздыхая и тая…

За новым запасом боеприпасов и еды на войне нужно было спускаться к Броне (БэТээРы, БээМПэ, БээМДэ…), которая располагалась отдельно в низине и терпеливо, иногда неделями, ждала нас с гор и боевых. К броне спускались редко, поэтому и патроны и еду растягивали до последнего. Броня – это та бронетехника, которая перевозила курков на боевые, к горам поближе. Иногда нас ссаживали с брони, и мы шли поодаль от неё и смотрели, как БМДэшки рвутся на минах, сгорая в 3 минуты вместе с экипажем. Бах, крики сгорающих заживо людей, жаркий огонь и всё. Экипаж: механик – водитель и оператор – наводчик, обычно скатывался с нижним броневым листом в огромный раскалённый рулет и сгорал заживо. Иногда нас подрывало вместе с экипажем, иногда броню и нас уничтожали моджахеды с гранатомётов.

Когда нас перевозили по Афгану, я смотрел на многочисленные длинные колонны из многих десятков и сотен сгоревших советских автомашин лежащих вдоль обочин афганских дорог. В каждой из них были советские пацаны. Скорее всего, все они погибли от пуль или сгорели заживо. Эмоций не было. Была война.

Не уверен в 14.453 погибших. Думаю, их было намного больше. Особисты говорили, что в день в среднем погибает от семидесяти до ста с лишним наших ребят.

Каждый из погибших был героем, как бы он не погиб.


Отмените закат, дайте мне тишины,
Прекратите стрелять, задымив сигарету.
Я готов обменять все два года войны,
На попытку прижаться щекою к рассвету.

Мне бы только дожить, дострелять, доползти,
А потом в три горла у черёмухи русской,
Песни пьяно орать, и чесать языки,
И стонать по ночам, в правде сонной и жуткой.

Отмените закат, дайте солнца вдохнуть,
Дайте воздуха выпить с соломинки лета.
И портянки откинув, босым отдохнуть,
С ожиданья вспорхнув, пулевого ланцета.

Я всех вас рассмешу, я станцую, спою,
Только вот не стреляйте, и больно, не надо…
Я в том страшном, нелепом, упрямом бою,
Заметался зверьём пред клетьми зоосада.

Садануло меня, выше рёбер и вбок,
Закачало звонком, хлоп в ушах и палёным,
Заготовили мной, мясом пушечным, впрок,
И швырнули в зелёнку, таким же зелёным.

Где вы Боги Войны? Нам так хочется жить,
Здесь меняют меня, на куски из железа.
Я огонь на себя вызвал весь получить,
Дайте только мне Быть, пусть на ветке протеза…

Я молился, как мог, я прощался со всем,
Я вдруг понял – меня очень мало.
Я увидел вдруг То, что стояло за Тем,
Когда нас всех на свете, убитых, не стало.

Я тогда заорал, тихо, взвыл. Про себя.
Раскачал облака и запрыгнул в качели.
Я над бойней летал, крылья звёзд, теребя,
И морзянкой моргал, чтоб свои подоспели.

А потом, вертолёт, и хирург. Медсанбат.
А потом, так обидно, и просто не нужен.
Где – то в новом меня жили лица солдат,
Тех, кто был там убит, и кто не был заслужен…

Отдельный низкий поклон спецам: АГСникам, миномётчикам, радистам, артнаводчикам и сапёрам, которые постоянно ходили вместе с курками. Эти трудились в горах наравне с нами и умирали в бою рядом бок о бок. Кроме этого они ещё пёрли на себе свои АГС, рации и миномёты, а это полная жесть. По ходу им нагрузок было до горла. Сапёры вообще рисковали жизнью больше всех в полку. Растяжки и мины были везде и всюду.

Быть остальными спецами, было в несколько раз легче и менее почётно, чем курком, но и им доставалось очень крепко.

Почему легче? Да потому, что многие спецы в горы не ходили (им не положено было), а очень часто молодые курки, не выдержав именно неимоверных физических нагрузок в горах, просто сдыхали, отставая и мешая остальным выдвигаться в назначенное место в назначенный срок. Командиры нервничали и матерились, старослужащие били. Для отстающих или просто слабых и больных, начинался ад из побоев и издевательств, продолжавшийся порой месяцами. Потом, большинство из курков втягивались в эту физическую нагрузку, и выжить было уже легче.

Для многих спецов горы были просто географическим объектом рядом, в горы многие спецы не поднимались и тягот горной войны на себе не испытывали. Ну и, слава Богу, им и своей обслуживающей нас работы по ноздри хватало. Говорят, что у спецов дембелизм и издевательства над молодыми солдатами были гораздо ужасней, чем в курковых ротах. Охотно верю.

Дембелизм был выгоден всем, и генералам, и офицерам, и самим старослужащим и иногда даже молодым солдатам. Был выгоден Коммунистической партии и Советскому Правительству.

Во первых, на патриотических фильмах, лозунгах и лекциях долго солдат дурачить и в бой посылать не удавалось. Во вторых, любое наказание по уставу, вплоть до губы, было солдату выгоднее и легче, чем получить пулю в башку на боевых, поэтому, наказания и наряды многими солдатами воспринимались как истинное благо.
Требовалась более лучшая страшилка и дубина для солдат, чем устав и патриотика. Такой дубиной и стал дембелизм. Молодые солдаты боялись расправы от своих старослужащих сослуживцев, за малейшую провинность, старослужащие солдаты боялись опозориться и стать переведёнными из дембелей обратно в «чадушки».

Огромное, гигантское количество не избалованных совестью, интеллигентностью и интеллектуальностью вчерашних уличных пацанов могло сожрать кого угодно, будь ты хоть суперменом со стальными мышцами и мастером спорта всех единоборств вместе взятых или самым умным ботаном. Опускали и жрали любого молодого солдата. Опускали и жрали любого годка или старослужащего, допустившего промах или слабину в неписаных пацанских законах.  Ботаны массово бежали в писаря, оркестры и в клубные, остальные отчаянно выживали в условиях почти лагерного быта. Даже нет, не лагерного. Хуже.
Курки Афгана, моего времени, были именно сравнимы со штрафниками Великой Отечественной, какими мы их знаем по фильму «Штрафбат».
Прав ноль, нравы жестокие и развращённые, законы лагерные, война страшная, дальше было уже некуда. Даже зона была безопасней, чем наша служба. Часто молодые солдаты предпочитали закончить жизнь самоубийством или подрывом конечностей, чем продолжать службу в курках. Смерть или инвалидность для молодого солдата были слаще, чем служба курком. Вот такая жестокая правда.

Иногда у нас били и издевались просто так. Били и издевались в полку и на боевых. Самым поганым в ранце у солдата были два - три мешка с патронами, так называемые «БК» (боевой комплект). Они и были той основной тяжестью, которая убивала молодых солдат. Если остальное, носимое с собой, можно было облегчить различными солдатскими хитростями, то нахождение двух – трёх БК у молодого солдата проверялось лично старослужащими. Три БК могли запросто тянуть в горы только физически развитые и крепкие курки. Не секрет, что сами многие старослужащие хитрили и либо вообще не брали БК, либо ссыпали его наполовину. Молодым куркам этого делать не давали. Для них боевые нагрузки объявлялись святым делом. Горе было тем молодым солдатам, у кого ещё и еду отбирали и голодовкой наказывали. Голод, огромные физические нагрузки, побои, безразличие к происходящему командиров и сослуживцев, моральное унижение, болезни и дистрофия делали своё дело медленно и верно. Молодой солдат превращался в забитую военную скотину, из которой через полгода Афгана, путём подобной «дедушкиной дрессировки» вырастал крепкий солдат годок. Самое интересное, что на моей памяти такое количество БК нам никогда так и не пригодилось, даже в самые тяжёлые бои.

Помню, вышли на одну горку, расположились на ней на пару суток всемером. Еда уже суток двое как закончилась. Жрать охота, аж шкалит. Хожу по горке туда, сюда, чую, был на ней недели две назад бой. Ну, гильзы валяются, обрывки бинтов. Хожу и фантазирую, что значит, в переделке могла и банка чья то с сухпайка упасть. Хожу, хожу, ищу банку. И знаю, что никаких банок нет, что это галики голимые. А голод гоняет меня и гоняет. И я травинки собираю на костерок, вымышленную банку, чтобы разогреть. Сейчас, думаю, соберу, достаточно, и банку с кашей или тушёнкой найду. До сих пор эти травинки на горке перед глазами, три с лишним десятка лет прошло, а я как вчера всё помню. Голод. Голод гонял и фантазии в голову вкладывал.

Я лежу вместе с ротой на тёплых камнях,
Я ищу сухари на сухих валунах,
А кругом только гильзы и нету жратвы,
Дистрофия в полку, вши, понос и глисты…

Замастырь мне браток папиросу,
Из крутого афганского чарса,
Чтобы армии грёбаной стосу,
И по полной дембилизоваться.

Чтобы водки по литру на рыло,
Чтоб не смолкли ни в жизни кукушки…
Чтоб на горке ночной не знобило,
По своим не лупили бы пушки…

Чтоб не видеть раздувшихся в морге,
Не тащить мертвецов в плащ - палатках,
Не стоять у черты на пороге,
Чтоб беседа не только на матах.

Чтоб забыться до полной отключки
 И очнуться в стогу под рябиной,
Чтобы в нём мне отдались все сучки,
Чтоб с тоски не сродниться с осиной…

И ещё, чтоб понять, что не выйти,
Из синдрома… уже не вернуться,
Мы когда – то счастливыми были,
И по детски могли улыбнуться.

В полку, недалеко от палаток нашей роты стояла палатка комендантского взвода. У них командиром был идиот прапорщик «Ч.». Он избивал своих солдат и молодых, и годков, и дембелей специально сделанной плёткой. Заваливал пьяный посреди ночи и начинал бить. По головам, по лицам, по телам. Куда придётся. Кровати переворачивал с людьми, сапогом бил по голове лежащих и полусонных. Кровоподтёки были жуткие. Так, что их молодым доставалось и от командира, и от старослужащих. Прапор ихний орал от собственной дури, молодые орали от боли побоев. На весь полк крики было слышно. Все слышали. «Не слышал» только командир полка, палатка которого находилась напротив палатки комендачей. Ну, этот самый героический десантник полка (судя по количеству боевых орденов) умаялся за день от забот полковых, «подвигов» за день штабных насовершался, компотику вишнёвого на ужин нахлебался, спал ночью крепко. Что ему стоны солдатские.

Один из молодых солдат комендантского взвода «Ж.», не выдержав ночных побоев дембелей, прихватив автомат, сбежал из палатки и спрятался на чердаке бани. Особо лютовали писаря «А. Б.» т «Г. Г.». Тогда они и другие писаря дембеля молодых своего взвода всю ночь били. Весь полк его искал. Побег с автоматом это не шутка. Дембеля комендачей очень боялись, что сбежавший солдат их пристрелит.

Особенно лютовали над этим солдатиком писарь из штаба полка «А. Б.» и водитель комендантского взвода «Г. Г.». Уж чем он их так «обидел», не знаю. Говорили, что то ли наотрез отказался носки им стирать то ли копейки свои зарплатные отдать. Короче, именно прапор комендачей «Ч.», с заместителем командира полка «С.» (который куриц солдатам на шею привязывал) баню обшаривать пошли.

Солдат как услышал их голоса, так и выстрелил. Да, дурак, не в них, а в себя. В сердце своё стрельнул. Выжил бедолага. Тяжелораненого его отвезли в госпиталь, обвинили в членовредительстве. Мол, самострел. Особисты спрашивают: чего, мол, сбежал и стрелялся. А он им в ответ: «я стрелялся из-за того, что меня не брали на боевые». Даже при смерти стучать солдат не хотел, уродов дембелей его избивавших не смел заложить.
Стук в полку позором считался. Хотя таких писарёнковых жополизов не грех и застучать было. Оба эти писаря и «А. Б.» и «Г. Г.» трусы были полные и наркоманы героинщики конченные. Воровали в дивизии и продавали духам налево и направо, всё до чего могли дотянуться. На боевые ходить ссали. Причём «А. Б.» ссался на боевых в буквальном смысле этого слова. Не от болезни ссался, от страха. Раньше он тоже служил в нашей пятой роте. Целый месяц служил, потом сбежал в писаря и обратно не возвращался. На коленях умолял штабных офицеров его в писаря забрать.
В полку наши дембеля курки, узнав о таком ответе комендантского молодого, на дыбы поднялись. Пришли к комендачам и предупредили, что если ещё раз они так лютовать над своими молодыми будут, их, дембелей штабных, курки сами изуродуют. Уж на что у нас в курках получить в морду или в живот от «дедушки» было как здрасьте, но так, чтобы всю ночь лютовать, всё же никогда не лютовали.

Говорят, что не только поговорили, но и морды дембелям комендачей набили. Сказали, что не по чину, штабным крысёнышам, боевых и пороха не нюхавшим, так молодых солдат своих гонять. Оно и понятно, в комендантском взводе сплошь были писаря, кладовщики, банщики и так далее. Хотя знаю несколько пацанов, которые оттуда сбежали в курковые роты. Не так сладка и нежна  в курках служба, как в комендачах, зато уважуха от боевых курков и сослуживцев.

А твари эти, из за которых солдат застрелился, ничего, живут и здравствуют. Оба с медалями боевыми купленными ходят. Героинят и теперь по полной. Наверное, про подвиги в школах рассказывают. Лучше бы к мамкам солдат из за них застрелившихся да им измордованных и покалеченных, съездили, покаялись на коленях перед ними, за скотство своё гнилое, за то, что душманам военное имущество продавали. Если есть у них мамы, то знайте, добрые женщины, что платочек афганский тебе в подарок сынок твой, купил на ворованные деньги. Он их у других солдатиков отнял. Кто – то из - за этого, с голода и от побоев помер. А ещё он эти деньги добыл предательством, торгуя с душманами военным солдатским имуществом.

Всем этим и многим другим падлам и шакалам, ворам и предателям всех мастей Советская власть подарила прощение в виде амнистии.
Я был не самый лучший и не самый дисциплинированный солдат, но я привык отвечать за свои действия и в таких позорных Амнистиях я лично не не нуждаюсь:
- Постановление ВС СССР от 28.11.1989 № 842-1 «Об амнистии совершивших преступления бывших военнослужащих контингента советских войск в Афганистане».
- Амнистия в отношении лиц, участвовавших в противоправных действиях, связанных с вооружённым конфликтом на территории Республики Дагестан в январе 1996 года (Постановление ГД ФС РФ от 09.02.1996 № 60-II ГД «Об объявлении амнистии в отношении лиц, участвовавших в противоправных действиях, связанных с вооружённым конфликтом на территории Республики Дагестан в январе 1996 года»).
- Амнистия в отношении лиц, совершивших общественно опасные деяния в ходе проведения антитеррористической операции на Северном Кавказе (Постановление ГД ФС РФ от 13.12.1999 № 4784-II ГД «Об объявлении амнистии в отношении лиц, совершивших общественно опасные деяния в ходе проведения антитеррористической операции на Северном Кавказе»).
Считаю, что все эти Амнистии, которыми прикрывают свои гнусные преступления воры, предатели и уголовники, нажившиеся на войне нужно отменить и пусть вся эта уголовная и воровская мразота и все предатели понесут заслуженное наказание по всей строгости Закона.
Воры, мрази совершившие преступления против своих сослуживцев и предатели - должны сидеть в Тюрьме.

В интернете постоянно идёт бурная полемика, нужен дембелизм или нет. Я читал Шаламова. Мне кажется, что ВДВ того времени в Афганистане временами чем – то напоминало ГУЛаг, только вместо урок и доходяг были старослужащие и молодые бойцы соответственно. Были и просто неприспособленные к лагерной, пардон, армейской действительности, были работящие мужики, фраера и урки. И надзирающие органы были, куда без них. Только всё это было с лёгким налётом патриотизма и оружием в руках. Как в ГУЛАге, под предлогом мнимой заботы о перековке политических урки убивали, калечили и издевались над более слабыми и ещё не приспособленными к лагерной жизни, так и в Афгане многие старослужащие всеми силами «перековывали» молодых, убивали, калечили и издевались над молодыми солдатами, кто как умел и изощрялся.

Умели убого и одинаково жестоко. Естественно, что делалось это кулаком, сапогом и прикладом автомата. Попасть норовили по голове и по костям ног, ниже колена, спереди. Так больнее было. Молодые солдаты заслонились от ударов руками. Это раздражало избивающих. Заслоняться руками, было категорически запрещено, это считалось проявлением сопротивления. За это били ещё больше и с ещё большей жестокостью. Гниющие, месяцами незаживающие раны на руках, ногах, телах и лицах молодых солдат от побоев были отличительными знаками солдат первого года службы.
 
Помню как одного солдата, на боевых, лишили на сутки сна. Он нёс караульную службу всю ночь, за себя и за дембелей. Под утро не выдержав, заснул. Организм вырубился. Две недели предыдущих боёв, на которых молодой солдат успел спасти раненого сослуживца на поля боя и прикрыть под пулями  в полный рост замполита роты. Но он был просто бесправный молодой солдат.

За эти свои подвиги он не получил даже представления к награде.
Это был обычный вечно избиваемый за свою непокорность солдатик. Даже за реальные подвиги его представлять считалось не нужным.

Солдата этого заставили вырыть яму в полный рост. Поставили на краю им вырытой ямы. Поставили так, чтобы подошвы его сапог касались края ямы наполовину, а половина ступней висела над ямой. Всё это сопровождалось беспрерывными побоями. Парень уже полтора суток не спал. Стоя на краю вырытой им самим ямы, он постоянно вырубался, терял сознание и падал плашмя в яму. Его поднимали и били прикладами автоматов по голове, сильно били, со всей дури. Потом снова ставили и он опять падал. Так продолжалось несколько часов. Есть и пить ему не давали. Командиры делали вид, что их это не касается. У этого солдата дембеля отобрали все патроны, боялись, что парень пристрелит обидчиков. Как солдат остался жив, я не знаю, но такие удары железными прикладами по голове не прошли для него даром, я встретил его уже на гражданке, через много лет. Парень каждому дню рад, что он его прожил, он медленно умирает. Больной мозг от ударов по голове, больное сердце от ударов в область сердца. Короче, далеко не жилец. Труп полуходячий.

Я очень хочу, чтобы и за это кто – нибудь ответил. И если Вы скажете, что это не ГУЛаг, то, что это? Обычная служба в Армии? Будь проклята та армия, где так издеваются над солдатами. Человек, поднявший руку на другого человека, ради издевательства и собственных удовольствий, должен быть изолирован от людей, ибо это уже не человек – это мразь и подонок, и место ему в тюрьме.

Замполит пятой роты «П. О.», если ты человек, помнящий благодарность, найди пацана, сделай всё, чтобы его наградили за твою командирскую жизнь (пиши, у меня есть данные этого солдата). Он, единственный, из всей роты, кто прикрыл тебя, встав в полный рост под пулями, и плюнул на свою жизнь ради твоей в 1983 году 12 апреля на Мухмудраках. Ты бежал, подавая боявшейся встать роте пример и кричал, что тебя надо прикрыть, иначе тебя убьют. Тебя слышала вся рота, но встал и прикрыл только он. Больше никто тебя собой не заслонил. Всем на тебя было насрать в виду собственной трусости.

Хорошо в Афгане вылетали и челюсти. Говорили, что в связи с горной местностью кости у человека становились более хрупкими. И я ходил две недели по молодухе с выбитой челюстью и другие ходили. Кушать с такой челюстью выбитой была великая проблема. Не кушалось никак. Челюсть не шевелилась. Пока травма пройдёт с голоду сдохнуть можно. Потом на дембеле я тоже одному солдату челюсть сломал, правда, годку. Жизнь такая считалась в порядке вещей. Нас били, мы били. Учили друг друга. Считалось, что лучше кулаком, прикладом автомата, да сапогом свой дембель научит, чем ножом, миной или пулей моджахед.

Хотя почему молодой солдат должен за старослужащего заправлять постель, стирать форму и носки, подшивать воротнички и пуговицы, чистить сапоги, мыть котелок, отдавать ему зарплату и лучшие куски в еде, и как это связано с умением воевать в бою? Тогда мы считали это нормой, сейчас я считаю это преступлением. Почему я всё это пишу? Пусть люди правду знают. Пусть оценят нас, боевых ветеранов, со всех сторон.
А ведь даже когда в баланде подаваемой нам на обед, было хоть какое – нибудь мясо, оно доставалось только дембелям. Молодым оно «не полагалось» типа. Молодым «не полагался» сахар, компот, белый хлеб, масло и сгущёнка. Молодым солдатам вообще мало чего «полагалось» по «законам» блатного неуставняка. И хорошо, если на обед у молодого был жидкий суп, перловая пустая каша на воде и грам пятьдесят хлеба. Это было счастье. На завтрак и ужинмолодой солдат мог совсем голодный остаться.

Пока писал эту книгу, слушал разное. Например, дембель мой, живущий со мной в одном городе, сказал: пиши, ты это пошёл, вранья тут нет. Бывший замполит советник, с генштаба афганской армии, орал, что я опозорил всё ВДВ. На что его спросили: какое он, мотострелок штабной, собственно, отношение к ВДВ имеет. Ну, дедок старенький уже. За своё замполитное «героическое» прошлое распереживался. А ну, как в его ордена незаслуженные, теперь плевать на встречах, школьники и студенты будут, когда узнают про их настоящую гнилую жополизную цену. Дитя КПСС, чего с него возьмёшь. Таких партейных, трусливых и гнилых на каждой войне много было.

Воевать только не кому ходить. Хотя дедок не унимается, он по совместительству вечный заместитель в одной из афганских организаций нашего города «Боевое Братство». Всех председателей пережил, а тут такая книга, а он всего лишь советник с ГенШтаба Афганской Армии. Не ротный, не взводный, не курок, даже не комбат. А ему хочется и дальше овации за «героические» подвиги собирать. И давай дедок искать, кто с ним письмо опровержение моего рассказа из солдатиков десантников напишет. Речь то, идёт о его, заместительности шатающейся, и о «героическом» авторитете поколебнувшемся. А нет никого, уже полгода целых. Не найти ему никак предателей солдатской правды из курков десантников. Никто из десантников, живущих в моём городе, поперёк этой книги идти не желает. Все сами через такие муки прошли, или через ещё большие муки.

Привыкли советники да штабные за спины солдатские прятаться. В Афгане прятались, жить им очень безопасно хотелось, а не Родину, с оружием в руках на переднем крае в горах защищать, вкусно есть им хотелось, сладко пить, мягко спать желалось. На гражданке они прячутся за подвиги солдатские, к боевым операциям любым боком примазываются, в председатели и замы ветеранских организаций лезут, орденами штабными трясут, в первых рядах на встречах, на парадных трибунах, да на концертах сидят.
Здорово, когда за тебя другие умирают, но дай, штабная крыска, этим другим свою курковую правду сказать. Не всё же картинки сказочные да лубочные показывать. Дала вам Родина, господа штабники, льготы и ордена наравне с боевыми солдатами и офицерами. Сами вы ещё себе ещё сверху приписали в десять раз больше. Хватит уже. Война закончилась. Сил нет, на ваше  выпячивание смотреть. На любой войне победитель и герой – это простой солдат. Именно обычный советский солдат  курок на своём горбу самые распроклятые тяготы Афганской войны и вынес.

Я с Богом в молитвах много беседовал. Обнародовать свои записи, не обнародовать. Крест у меня видно такой, за грехи мои, плевки недовольных правдой вытерпеть. Христу тяжелей было. Меня глядишь, не распнут. В ВДВ такой девиз есть: «Никто кроме Нас». Хороший девиз. Никто кроме нас и правды не расскажет. Здесь нам тоже первыми быть придётся.

Что касаемо властей то крепость мне придала одна женщина своим отзывом. Она пишет: «…Я приравниваю ваш труд к труду писателя Константина Воробьёва, написавшего о войне так, что Берия склонял Сталина "наказать" писателя, на что вождь ответил: Хоть один правду написать посмел...».
Всего один даже в то время, когда война напрямую задела своим свинцовым крылом большую половину Советского народа.

Афганская армия была полным сбродом. Немного воевали ихние службы КГБ (хатовцы) и их десантники (командос). Всё остальное, их милиция (царандой), и ихняя остальная армия, всё это гонялось из под палки и постоянно переходило на сторону моджахедов и обратно.

Доверия к афганской армии у нас не было никакого. Эти вояки то и дело дезертировали и переходили на сторону душманов. Солдаты у них, с которыми я общался, были простые и добрые вчерашние полуграмотные крестьяне. Часто пригнанные в армию под угрозой смерти или ареста. Мы и сами несколько раз участвовали в такой мобилизации. Окружали кишлак и всех от 16 и старше властям афганским для армии сдавали. Бабы плачут, дети орут, мужики справки суют. Кто эти справки читает. Порвали справку, выкинули в арык, и иди мужчина по новой в афганские войска.
На всех боевых, где рядом была «доблестная» афганская армия мы направляли стволы и в сторону духов и в сторону армии ДРА. Предавали они нас часто.

Говорили, что в Афганской армии было много наших советников и замполитов. Я бы им за работу поставил жирный оценочный кол. Чего они бухтели «храбрым» воинам Афганистана я не знаю, но толку от их бухтенья не было ни какого. Афганская армия как боевая сила была мертва.
Политика. Всё и всех советники только коммунистической пропагандой пичкали. И своих солдат и чужих. Воевать не учили. Да и не могли научить, наши политические советники были политические балаболы, а не вояки.

Перед каждыми боевыми были общие построения курковых рот полка. Мы их люто ненавидели. Надо было полностью экипироваться, как на боевые, и строится поротно на плацу полка. Если ещё идти в горы с огромными тяжестями как то было можно, то стоять со всей амуницией на плацу по стойке «смирно» или «вольно» несколько часов, было никак невыносимо.

Несколько десятков килограмм давят на плечи, ноги выпрямить от такой тяжести невозможно, стоим на полусогнутых, позвонковые хандрозы и грыжи начинают раскалённым ломом впиваться в каждый позвоночник уже через пять минут стояния.
Вдобавок к этому, холодища зимой или жарища летом. Командир полка и и командир дивизии, вместе со штабными говорилками нудно и длинно бухтят о нашем героизме и долге, взывая к нашим патриотическим и интернациональным чувствам.

Стоишь и думаешь, Господи, ну когда же я все долги этой грёбаной коммунистической партии и братскому народу Афганистана отдам. Ещё решаешь в уме задачу, куда засунуть хоть бы одну лишнюю банку консервов. Кому хочется пить, кому курить, кому в туалет (энурез, понос от помоев, называемых едой и дизентерия были постоянными спутниками многих молодых солдат), кто просто готов упасть прямо на камни плаца и забыться хотя бы часа на два.
Втихушку пытаешься передвинуться в задние ряды построения и присев, глотнуть из фляги воды. Ротные и взводные матерятся и грозятся натянуть шевелящимся и передвигающимся их сраки на головы. Офицерам и прапорщикам в задние ряды перебраться не светит. Плюс комдив может «оскорбиться» и прощай положенная каждому офицеру и прапорщику «красная звезда», это такой боевой орден, обычно дающийся каждому офицеру за два года службы в Афгане. Если офицер или прапорщик за два года службы в Афгане такого ордена то либо это был полный залётчик, либо уже совсем тыловик «тыловее» некуда.
Правда офицеры и прапорщики никаких тяжестей на эти смотры и не таскали. У них были абсолютно пустые РД за спиной и ноги под его тяжестью, как у солдат, не сгинались.

На плацу высятся две кучи имущественного барахла. Это «подарок» от «заботливого» командира дивизии, Героя Советского Союза, генерал – майора «А. С.».
 В одной куче рваная подменка грязной и старой форменной солдатской одежды, в другой всевозможная до нельзя изношенная и потрёпанная разномастная и всесезонная солдатская обувь. Это хоть что – то, некоторым солдатам на боевые операции и ходить не в чем. Счастливчики ходят в оборванных и годами штопаных, прыжковых комбезах, невесть как сохранившихся ещё со времён ввода войск в Афганистан.
Сапоги и ботинки часто не выдерживают горных боевых и ты понимаешь, что любая, даже самая стоптанная подменка, лучше, чем совсем босиком. Раздача рванья напоминает мне фильм про Бумбараша. Там так же раздавали опорки нуждающимся бойцам.
Брали всё, иногда даже разнопарые размеры, лишь бы не босиком и не в том, в чём ходишь в полку. Все понимают, что если использовать на боевых свою обувь, то можно очень быстро остаться без неё. Щебень и камни гор убивали любую обувь.

Наконец раздача рванья и коммунистическо – патриотичный нудизм закончены. Штабные командиры взбираются на шатающуюся фанерную трибуну, писаря трусливо выглядывают из – за палаток и модулей. Оркестр давит марш и мы гордо победоносным парадным топотом строевых коней тяжеловозов шагаем мимо них, держащих руку под козырёк.
Мы уходим завоевывать им ордена и звёзды на погоны, а они будут долго и «мужественно» ждать нас на броне, жрать до сытой икоты специальные офицерские сухпайки, глотать спирт, закусывать его шоколадками и чувствовать себя настоящими героями.

Дай Бог, чтобы все воровавшие и делающие на наших жизнях генералы, всё грёбаное Советское правительство и всё политбюро, все они вместе взятые, насмерть подавились теми голубыми десантными беретами, которые потом, после боёв будут лежать в казармах, на пустых, холодных и скрипучих панцирных кроватях погибших мальчишек курков.

Холодно было мне первой зимой, до колотуна. Ноги вечно сырые от пота и талого снега, спать хочется, есть хочется. Бушлат старый, вата в нем одно название. Шапка выношенная. К печке в палатке не пробиться. Место вокруг неё мало, очень мало и оно, обычно занято дембелями.
И тут мне фарт попёр. Бегая в туалет, я пересёкся с одним молодым солдатом из обслуги дизелей. Стоял у нас ангар дизельный рядом с туалетом. Слово за слово, на судьбы молодые посетовали и разбежались.
Тут дембеля осенники к дому готовиться начали, и надо было им шинели начёсывать железной щёткой. В такой начёсанной шинели было шикарно в Союз лететь. Шинель становилась пушистая и красивая. Тудым, сюдым, а щёток железячьих нет негде.
Дали нам молодым поручение с напутственным пендлелем. Полк вверх дном перевернуть, а щётку железную найти. Я побежал к своему новому знакомому. Сам я до армии ГПТУ заканчивал на слесаря механника, соображал, что у дизелистов такая штука могла быть. Так и есть, у того щётка оказалась. Он ею трубы от ржавчины чистил.
Я к дембелям. Докладываю, что щётка есть, но дают её за раз только минут на тридцать, потом, вру, щётку надо вернуть. Типа её, щётку, надо использовать в дизельной оченя часто, и должен я бегать туда и сюда вместе с этой щёткой.
Дембеля поначалу обрадовались. Бегай, говорят, орёл ты наш, золотые пяточки. И стал я бегать. Щетку принесу, шинель почешут, я к дружбану. У него закуток, за дизелями полковыми, с трубами тёплыми, сверху одеяла старые накиданы. Я на эти трубы сапоги сырые поставлю, сам на одеяла. Минут двадцать посплю, обрубался мгновенно, щётку хвать, и бегу с ней обратно в роту. Между делом дружок мне кусок хлебушка даст и чаю нальёт. С хлебом у них немного полегче было.
В этом дизельном раю было много вольнонаёмных техников и инженеров, они солдат подкармливали, жалели. Бегал я так дня четыре. Потом какой – то «гнилой финик» из дембелей решил, что я не должен оставаться в ангаре, ждать щётку, а бежать обратно сразу в роту, и потом снова бежать за щёткой. Бежать, это значит именно бежать. Молодой солдат просто ходить никогда не имел права. Он должен был всегда бегать, даже если надо было отойти на 5 метров. Такое правило было у нас в полку для молодых солдат. Отправят тебя куда, ты должен встать в стойку бегуна: туловище наклонено, локти согнуты. Ждёшь разрешения и бежишь. Бегом туда, бегом обратно.

Бегал я по новому правилу за щёткой дня два. Сил моих беговых уже не было. Товарищ мой опять выручил. Прикинулся он как годок, бляху на яйца спустил, ушанку козырную на десять минут одолжил у инженера, и бушлат новый. Пришёл к нам в роту. Дембеля его не знали, но как годка уважили вниманием.
Сказал, корешок, что если щётку мои деды хотят, то должен за ней приходить только я и ждать эту щётку должен именно в ангаре, а не бегать туда и сюда. А то сказал, запалимся, и щётку больше дать не смогут. Дембеля сдуру поверили, и я ещё, потом несколько дней с сухими ногами ходил. Потом шинели начесались, и фортуна снова повернулась ко мне задним тылом. Но эти дни тепла и маленького сна меня хоть немного, но поддержали.

А товарища моего потом по молодухе убили. Захотелось ему тоже на боевые ходить, а не трубы в полку чистить. Попросился он в курковую роту. Колонна их вышла на сопровождение бензовозов. Подбили духи их БТР из гранатомёта. Акурат в то место попали, где он сидел. Так и не стал он взаправдушним годком. Всегда самые хорошие парни гибли. Нехватка хороших парней видно в те годы Афганской войны в Раю была.

Настоящей мужской дружбы всех и вся солдат и офицеров в нашем полку почти не было. Правда первому ротному, старшине роты прапорщику и замполиту роты я по наивности доверял свою жизнь на боевых всецело.
Первому ротному я бы и памятник тогда поставил. Хороший мужик был на фоне остальных ротных.
Ушёл он на пенсию подполковником. Потом на пенсии в детском парке карусельщиком работал. Умер рано, сердце не выдержало. Нам он сердце отдал. Как мог, так и отдал.

Новому ротному «Г. К.» и троим, взводным офицерам, я вообще никогда не доверял. От офицеров роты я лично предпочитал просто держаться подальше. Да и не только я. Потом оказалось, что и замполиту роты «П. О.» я доверял зря. Он был таким же шакалом, только очень хитрожопее. Старшина роты, прапорщик, и вовсе меня в бою раненого бросил, не оттащил в безопасное место, и даже просто не перевязал. Ссыканул и убежал быстро восвояси. Даже бинта не подал, который я у него попросил. Если бы я в то время уже не надеялся только на самого себя, а всё ещё верил наивно в то, что офицеры и прапорщики это люди, а не шакалы, то сдох бы в том бою обязательно. 
Дружили мы обычно по 2 – 3 – 4 – 5 человек в кругу своего призыва. Конечно, были и редкостные друзья по роте, которым ты мог доверить свою жизнь и спину, но далеко не ко всем, и не всегда было такое доверие. Настоящая дружба это такая же редкость, как найти на улице большой брильянт.
Нас обычно хоть как – то сплачивал общий враг, окружающий нас со всех сторон.
Была такая частушка: «Афганистан страна чудес, зашёл в кишлак и там исчез». Смерть ждала солдата практически за каждым Афганским углом. Это и сплачивало.
Ну, ещё мы тогда в людях не шибко разбирались. Кто хлеба даст укусить, тот и друг. Кто не даст, тот крыса или шакал.
Всё делили на белое и чёрное. Не замечали ни оттенков, ни психологии отношений, ни логики поведения. Где уж до методов профессора психолога Личко было.
Это потом, несколько лет спустя, после войны, я, основываясь на его трудах изучал психологию поведения и мотивов заключённых в местах лишения свободы, и писал свои труды на эту тематику, опровергнув доказательно на учёном совете марксистский термин о бытие, материи и сознании, повергнув в шок маститых полковников с партбилетами КПСС в кармане.
Поэтому, основываясь на собственных знаниях, заявляю, что наш полк во время моей службы представлял не отточенную образцовую военную машину, а формальное армейское сборище плохо обученных, регулярно нарушающих Государственные законы и общечеловеческую мораль, людей с оружием.

Жили, были у нас в полку в первом батальоне два друга солдата. Оба из одного города призывались, оба дембеля, оба по ранению не могли ходить на боевые и стали работать банщиками в бане первого батальона. Того самого первого батальона, которым командовал комбат «А. С.». Не хотели солдаты в Союз уезжать, упросили командиров оставить их в полку, хоть кем, на любой должности, главное, чтобы в роте своей быть.  Пацаны героические с боевой наградой каждый, друганы, не разлей вода. Уважуха им и почёт, ранения свои в бою получили. Только работы у банщиков мало, времени свободного много. Наркота пошла. Обкурились как – то ребята, что - то не поделили и один другого избил. И стал бить его каждый день и дальше.
Пообещал и награду отобрать и зачморить по полной, и всем в родном городе рассказать, что, дескать, чушкарь избиваемый и чадушка. Ну, такая моча в голову, ну один сильнее, другой слабее физически. Тот, которого чморили, своего корешка зарезал. Расчленил по кусочкам, в мешок сложил и понёс на кладбище боевой техники, в конце полка, закапывать. Поймали его, не дошёл. Вот такая история печальная.

Я пока эту книгу писал, во мне всё разные позиции боролись. Сам себя спрашивал: зачем? Денег на этом не сделаешь, славы не заработаешь. Всё мне хотелось приукрасить  чуть - чуть, смягчить. Наверное, где – то и смягчил. Но не приукрасил. Сами и так все себя узнают. Им и мне с этим позором жить дальше. Я ведь тоже не белый и пушистый. Не самый героический, и не самый главный и не самый стойкий.
Приятно мне, конечно, что и в лучших друзьях у меня дембель мой, с нашего 350 полка. Я ему до сих пор и жизнь могу доверить и посоветоваться. Нет у меня к нему зла и претензий и у него ко мне. Время всё сгладило. Но ошибок наших не надо следующим гвардейцам совершать. Пусть на наших проколах учатся.

Сейчас, с позиции взрослого человека, мне кажется, что дембелизм, пьяное купание в фонтанах, драки с другими родами войск и с приезжими гастарбайтерами, стычки с ОМОНом и Полицией, замалчивание проблем, это не самые лучшие традиции ВДВ. Эти традиции должны стать нам чужими и должны уйти в прошлое.

Десантник в глазах общества должен стать символом не только военного и армейского профессионализма, стойкости, смелости и физической силы. Десантник ещё и не должен нести на лбу звание «морального урода». Он должен быть умён, интеллектуален, морально, нравственно и духовно красив. Он должен быть человеком в порядочном и высоком смысле этого слова.

Как этого добиться? Прежде всего «дедушкам» ВДВ надо начинать с себя. Вообще, для начала надо ввести несовместимость голубого берета и алкоголя. Либо ты расслабляешься как гражданин. Либо, гордо носишь, на голове, берет ВДВ, а на груди тельняшку десантника. 
Ну а выпивший десантник, бывший он или нынешний в голубом берете или тельнике, должен стать позорищем, как ржавый автомат. Нет ума и внутренней силы, быть достойным уважения, уходи на разряд пьяного «чушка».

Ротные курковые механики водители и операторы наводчики БМД и БТР (они жили вместе с ротой и принадлежали штатному расписанию роты), на которых нас перевозили, и спецы полка в горы практически не ходили, за редким исключением: сапёры, АГСники, миномётчики, артнаводчики, иногда некоторые связисты и некоторые химики (перечислил,  кого помнил).

Курков было очень мало, спецов в любой дивизии было в несколько раз больше.

Вообще курка второго года срочной службы от солдата спеца или солдата штабного можно было отличить по внешнему виду. Спецы и штабные второго года службы ушивали своё обмундирование по дембельской моде, курки, за редким исключением, нет. Курки не ушивались по одной причине, в ушитом обмундировании не возможно лазить по горам и воевать (с подменкой на боевые было тяжело, комбезов всем не хватало, и многие курки ходили на войну в том же ХБ, что и в полку).

В конце службы я всё же ушился. Домой было не за горами, боевых не предвиделось. Хотелось ходить по полку последние недели службы модно и «красиво». Но боевые нежданно – негаданно, пришли.
Нас «попросили» не бросать полк и не метелить по домам. И мы пошли снова на войну. После приказа о дембеле, уже «гражданскими». Расшивали меня сами горы. Заново меня ушили уже за неделю до самолёта наши ротные годки. Уезжать в ушитой парадке было особым шиком. Многие ушивались уже в Союзе.

Видел фильм «9 рота». Лучший из всех созданных об Афгане, но всё равно много ляпов, неточностей и ошибок. Артисты и режиссёр видно старались, и получилось артистично правдиво и артистично талантливо. На максимум таланта, сделан взгляд постороннего человека на эту войну, как он её понимает, не побыв там.
Режиссёр и актёры не виноваты, они выложились по полной. Не хватило именно талантливой консультационной работы бывших солдат и офицеров, служивших в Афганистане. Наверное, консультанты сработали не до конца и не на совесть.
Но всё равно, этот  фильм открыл совершенно другую сторону возможности показа этой войны. Думаю, буду и новые фильмы. Бондарчук молодец, выжал из себя максимум человека не бывшего, но проникнувшегося. Пусть в следующий раз берёт более качественных консультантов. А то, прямо братство киношное фронтовое, во главе с удивительными командирами и храбрыми диверсантами пропагандистами.

Не было братства, и пропагандистов диверсантов не было, лажа всё это. Умудрялись даже в жестоком бою с рюкзаков друг у друга бакшиши тырить под шумок.
Крысы, подлецы, трусы, воры, мародёры и стукачи были в любой роте и не всегда их выявляли. Маскировались они умело. Мало их было – это факт, но были.

Были ещё в полку штабные, это писаря, замполиты, замы по партийной работе, заместители полков всех видов, комсорги полков и дивизий (не путать с замполитами и комсоргами курковых рот), советники, пропагандисты, особисты, и другие генералы, офицеры и солдаты, работающие при штабах полков, дивизий и Армии.

Писаря работали с бумагами в штабах, замполиты штабов (не путать с замполитами рот) бубнили про политику и под крепкой охраной курков, афганской полиции или афганского КГБ и афганской армии встречались с партийными функционерами ДРА и представителями афганских рабочих коллективов. Пропагандисты, так же под охраной, бухтели со всеми, кто готов их был слушать о великой роли СССР. Пропаганда и политика. Два штабных кита коммунистической партии. Лишние люди в любом полку. Отцы родные всех стукачей, и зубная нудная боль курковых офицеров.

Воевать надо, а эти коммуняки ходят и нудят и нудят, и всё чухню всякую. Бесполезные люди.
В 1983 году, в полк пришёл вполне нормальный мужик на должность заместителя командира полка по политической части. Майор Конобрицкий Юрий Васильевич. Смелый и храбрый офицер. Всегда делился с курками своим офицерским сухпайком, что было очень огромной редкостью для офицера такого ранга. И вообще, заботился о курках.
Видел его в бою, храбрый человек. Духи напали на нашу колонну и он как – то сразу в первые секунды боя взял командование на себя, грамотно расставил бойцов, сам с автоматом на переднем крае, как и положено лихому командиру. В нём (новом замполите полка) был какой – то юношеский задор, уверенность  в своей храбрости и уверенность в нас. Духов опрокинули, он ещё и преследование организовал. Короче, толковый бравый боевой командир богатырь двухметрового роста.

В полку бардака хватало, он с этим бардаком душевно боролся и правильно. Особенно не любил пьяниц, стукачей и воров. При нём в полку гораздо чище стало и воров ловкачей со сволочами всех мастей поубавилось. Раком и голышом курков перестали ставить после боевых, и в попах деньги стыренные в бою у душманов искать перестали. Дембилизма издевательского и командирского диктаторского идиотизма в полку реально поубавилось.

Слышал, что он получил в Афгане два ордена «Красной Звезды». Думаю, за дело. С командиром полка он не васькался, не заискивал. А командир полка у нас на награды скупой был, просто так ордена не раздавал. Хотя замполита нашего комполка уважал и доверял его словам безоговорочно, сам свидетелем был, как замполит командира полка одной фразой осадил и тот подчинился беспрекословно.
Вот с начальником разведки полка нашего нового замполита действительно связывали более чем замполитные отношения. Они всё там чего – то разведывательное планировали, какие – то спец операции вместе разрабатывали и исполняли.

Вообще, новый замполит полка, пришедший в 1983 году был правильный полковой офицер высокого ранга, каким и должен был быть настоящий коммунист, а не штабной функционер. Он и на построениях перед боевыми операциями, не бубнил, а чётко и коротко говорил. Да и сам на все боевые с полком ездил, хотя мог и в штабе, в части отсиживаться. Боевой офицер – десантник.

Слава Богу, что были такие исключения из общей замполитной и штабной практики. Честь им и гордость за них. Но мы же любимый полк Маргелова, 350 полк ВДВ, у нас и замполиты другие иногда попадались, храбрые офицеры настоящей Десантной закваски.
Уважуха Вам от простого солдата, товарищ майор, замполит 350 полка Юрий Васильевич Конобрицкий.

И когда я писал книгу, я даже представления не имел, где Юрий Васильевич Конобрицкий, что с ним, жив ли. Я его только потом нашёл, почти через два год после первого написания книги и то, случайно.
Пришёл он к нам в середине 1983 года в полк. Служил я в пятой роте тогда пулемётчиком и после очередных боевых в медсанбат угодил. Меня тогда после медсанбата комиссовать хотели в Союз, да я упросил меня хоть кем - нибудь в полку оставить.
Меня к Конобрицкому и приставили. Потом он мне помог по новой, в мою боевую пятую роту перевестись, минуя запреты врачей, и стал я снова с ротой на боевые в горы ходить. Потом меня в конце службы снова ранили и опять я в медсанбат угодил. «Отваги» свои я получил не от Конобрицкого, меня к ним мои ротные командиры представляли, о чём у меня их личные письма есть.
Конобрицкий мне никаких няшек и поблажек не делал, спрашивал с меня в Афгане очень строго и по полной.
Да и смешно было бы мне, простому солдату от целого заместителя командира полка каких – то благ дожидаться, кроме положенного по уставу. Слишком большая и даже огромная пропасть была между нами. Для меня тогда и зам комбата был кем то очень далёким наверху, а уж заместитель командира полка и подавно.
 Я и сейчас его очень уважаю, и как и раньше, от него ничем не завишу, живём мы с ним в разных городах, и замполитов очень модно сейчас ругать на потеху публике, поэтому вроде мне и выгоды нет, хорошие слова о Конобрицком говорить.
А я их скажу, потому, как я не за няшки воевал и не за медали с орденами.
Я о своей дивизии 103 – ей и о своём 350 полку ВДВ книгу написал. Очень правдивую и честную книгу. Многим там от меня досталось. И о себе я много плохого написал, потому как был не самым лучшим солдатом. Но трусом я тоже никогда не был. Поэтому и книгу такую написал.
Ещё раз скажу, что никого в этой книге не пощадил, ни себя ни даже тех командиров, которые меня к Боевым наградам представляли. Честность есть честность.
А вот о Конобрицком и слова плохого не написал, потому, как не было у него ничего плохого.
Но благодарен я Конобрицкому как солдат по гроб жизни. Он наш триста пятидесятый полк и нашу сто третью дивизию от позора спас и с преступной ямы вытащил на хребте своём. Причём сделал это не лютыми репрессиями и не разведением стукачей. Хотя кое -  кто из офицеров и прапорщиков в тюрьму и пошёл, из тех, кто уже совсем преступником стал до самого мозга.
До Конобрицкого в полку и дивизии солдату жизни совсем не было. На приказы об усилении борьбы с дембелизмом всем наплевать было.
Преступления ежедневные десятками, дембелизм страшный, солдаты вешались, взрывались, стрелялись, травились, голод шёл во всю, дистрофия по полной солдат косила, воровство процветало, медикаментов не было, на боевые даже аптечек не стало, броники обсыпаные, автоматы изолентой подвязанные, сухпайки тухлые, жрать нечего, торговля наркотой, оружием и имуществом, предательство, спекуляция водкой. Дошло до того, что даже в штабе нашей 103 Дивизии ВДВ предательство расцвело, боевые планы духам сдавали и наркоту в гробах солдатских в Союз отправляли. Всё было разложено до самой ручки.
Конобрицкий таким полк принял и не сломался, не скурвился. Многим хотелось его купить, сломать и паскудным сделать. В считаные месяцы наш полк он вытащил из ямы этой, а за полком и дивизия поднялась. Сам вытаскивал, где силой, где смекалкой. Мы, солдаты воспрянули.  Он стал той основой, которая не дала позорно сгинуть полку и дивизии. И угрожали ему, и покушаться пытались, и подкупать пытались. И я, не слухи собираю, я всё это сам видел.
Много можно об этом рассказывать. Конобрицкий не был шакалом, он был честным, сильным и порядочным офицером ВДВ, который собой полк наш от позорного расформирования спас и для дивизии стал примером. Штабы Полка и Дивизии рядом стояли, поэтому и сломать дивизионному преступному беспределу хребет было легче, когда рядом целый полк здоровым стал.
Конобрицкий стал тем стержнем, вокруг которого всё чистое и здоровое в полку и дивизии наросло.
И когда я его нашёл потом живым, я был очень рад.
Потому, что для 350 полка ВДВ и 103 дивизии ВДВ, Юрий Васильевич Конобрицкий сделал ничуть не меньше, чем Маргелов Старший в свой время для ВДВ сделал.
Время прошло, а Конобрицкий таким порядочным и остался. Может, и бывают у него ошибки мелкие, как и у каждого человека бывают, от простого гражданина до Президента, святых нет, но гнили в нём нет, и не было. Такому Человеку можно любой пост и любое дело доверить он справится и не подведёт.
Нету в Конобрицком корысти, карьеризма, подлючести, гадости нету никакой. Он всегда с правдой и с Честью жил и живёт.
Он как кость в горле всем прохиндеям и сволочам. Вот преступникам и бесчестным он проходу не даёт до сих пор и борется с ними как на Войне. А, впрочем, так все обязаны бороться в нашей России, потому как сейчас самая настоящая война идёт с мразью. Поэтому и Конобрицкий, как всегда, на переднем крае этой линии фронта бьёт преступников и предателей России всех мастей.
Поэтому, помните ребята о настоящем русском мужике Юрии Васильевиче Конобрицком, простом полковнике Воздушно Десантных Войск, который сделал для ВДВ намного больше чем любой из нас.
Вот так я и сказал, и низкий поклон Офицеру Десантнику Юрию Васильевичу Конобрицкому от меня, простого солдата фронтовика.

Замы спецы, соответственно обеспечивали работы своих подразделений, обслуживающих общую военную машину ОКСВА.

Штабным была лафа. Дальше брони почти никто из них на боевые не ходил. Они балдели и наслаждались гордым званием воинов интернационалистов по полной. Некоторые из них выполняли своё дело честно и хорошо (без штаба тоже много не навоюешь). Я знал только одного писаря штаба дивизии, который после войны честно признался, что на боевые не ходил, с утра до вечера работал с бумагами, и дослужился до звания старшины. Парень хороший, открытый и уважаемый. Не имеет ни одной боевой награды. Но, таких честных - единицы.
Остальные до сих пор рассказывают о себе такие великие подвиги, что диву даёшься. То про мнимые контузии и ранения (как правило, не подтверждённые ни одной медицинской выпиской). То, про какие – то секретные особые подразделения, то, как минимум пол Афгана именно они и завоевали.
А уж как штабной народ писал себе липовые наградные и обвешивался боевыми орденами и медалями до сих пор ходят легенды. Ну, ведь был хороший офицерский орден «За Службу Родине в Вооружённых Силах СССР», была солдатская медаль не боевого значения “За отличие в воинской службе”.
Зачем же себе ордена «Красная Звезда» и медали «За Боевые Заслуги» и «За Отвагу» вешать, господа штабные. Видимо, чтобы потом, в Союзе рассказывать сказки о липовых «героических» буднях в особых спец. подразделениях и спец условиях. Стыдно.

Чтобы курку заработать медаль «За Отвагу» в 350 воздушно – десантном полку нужно реально подвиг совершить или кровью бой окропить и при этом раненым продолжать бой вести. Простой тыловой службой в ДРА такую медаль честно заработать невозможно. Каждый курок, честно получивший боевую награду, знает, за что именно он её получил, и не будет прятаться за фразами типа: «всем давали и мне дали», «за войну», «это секретная информация» или скромно и многозначительно молчать. Молчат или отмазываются, как правило, те, кому и ответить нечего. Хороший солдат, после пары рюмок всегда поделиться рассказами о войне и о собственном подвиге.

Запомни хорошо, читатель, офицеры штабов и писаря штабов, это именно офицеры штабов и писаря штабов. Не смотри восторженно на их боевые ордена. Офицеры штабов и писаря штабов - это не курки. Редко среди них стоящие бойцы попадались. Очень редко. Я видел всего одного.

Лично я считаю, что наград были достойны все, но хочется, чтобы боевые награды давались за боевые подвиги, а не имели расплывчатого статуса о награждении и не выдавались за мирные бумажные дела или качественную чистку автомата под горой. Боевые награды за боевые подвиги, не боевые - за хорошую службу. А получить Героя Советского Союза и ни часа не быть в настоящем бою, как получил  комдив «А. С.» - это просто посмешище и позаруха. Такая «звездуха» для любого настоящего воина, стоит не больше, чем значок купленный в журнальном киоске.

У нас с наградной системой всё смешалось. С Отечественной Войны привыкли штабные солдаты и начальники себе и боевые ордена с медалями вешать и звёзды Героев. Традиция такая была. Чем выше звание, тем важнее орден хотелось им получить.

В Афгане эту традицию чиновники и тыловики ломать не стали. Благо статус многих даже боевых наград ну уж шибко расплывчатый. Ну да этот статус в своё время не солдаты окопники придумывали, а те же тыловые офицеры и генералы. Они же хитрые, как себя без боевых орденов оставлять. А на совесть фронтовую и гражданскую они плевать хотели.

Вдумайтесь только в словосочетание «Герой Советского Союза». ГЕРОЙ!!! То есть человек, совершивший уникальный и героический подвиг. Человек ценою своей жизни спасающий Страну или боевых Товарищей. Личным мужеством своим, или личным подвигом честно и гордо заслуживший право на уникальную награду. Герой, одним словом.

Но, получить это звание за штабную работу, какой бы уникальной она не была, это сверхнаглость и сверхбессовестность их обладателей. Такие награды должны получать за очень огромный и неординарный, личный риск своей жизнью и здоровьем именно в бою или разведке, и во имя других.

Если бы статусы и правила награждения боевыми наградами от медали за «Боевые Заслуги» до «Героя Советского Союза» писались и контролировались именно солдатами, участвующими в боях…
Сильно бы тогда поредели иконостасы на грудях у многих офицеров и генералов, ибо получены многие эти награды не за личные подвиги и боевые ранения, а за отвратительное руководство и бумажную писанину.

Я конечно готов поверить, что и штабные попадали в страшные ситуации, но это были единичные ситуации (лично я о таких «штабных» ситуациях за 2 года Афгана ни разу не слышал), а у курков вся служба, все два года, состояла из таких ситуаций.

Были случаи, когда курков переводили в штабные или спецы. Были случаи, когда спецы переходили к куркам. Иногда переведённые курки из штабников или спецов честно возвращались назад в свои роты. Им было стыдно, и они рвались назад в боевые подразделения.

Все солдаты, прапорщики, офицеры и генералы имели полную возможность совершать в Афгане личные подвиги. Всё - таки война окружала нас почти вплотную к местам дислокации. Далеко не все их совершали и стремились совершать. Основная масса солдат (даже курков), офицеров (даже курковых рот) и генералов просто тянула свою лямку службы, зная, что все шаги вправо или влево от этой лямки грозят или гибелью смертью героя, или потерей карьерного роста, или тюрягой или полным презрением сослуживцев.
Хотя презрение пугало в основном солдат, прапорщикам, офицерам и генералам на него, это презрение, было чихать с большой полки, они уже давно могли сами оправдывать свои поступки перед своей совестью по полной, как им надо, без оглядки на товарищей.
Прапорщики, офицеры и генералы во многом были уже вполне сформировавшимися личностями. Вот потеря наград, карьеры и перспектива тюрьмы прапоров, офицеров и генералов пугала больше чем потеря уважения сослуживцев. Тем более, что сослуживцы были с теми же ошибками, заблуждениями и преступлениями, что и у них.
Поэтому, основная воинская масса служила и всеми силами старалась выжить, даже ценой обмана и уклонения от реальных боевых самопожертвований во имя жизни товарищей.

Либо человек попадал в переделку и желание выжить любой ценой самому влекло за собой и его автоматическую помощь выжить остальным, либо, в отдельных ситуациях, адреналин и желание шального риска срывали крышу и заставляли делать секундные и минутные героические порывы, либо мужественный человек осознанно был готов к совершению подвига, презрев свою жизнь во имя Родины и сослуживцев, осознанно совершал этот подвиг и считал, что так оно и должно быть среди порядочных людей.
Таких «осознанных» героических личностей, способных на осознанное самопожертвование, было очень мало, единицы. Осторожных трусов, расчётливых трусов и просто трусов было куда больше.

Так, что, громкие фразы о наших массовых героических подвигах «во имя» и «за Родину» - это далёкий от реальности миф.

Хотя, с другой стороны для каждого из нас неким подвигом была уже сама жизнь на Афганской войне. Но подвиг этот был далеко не от больших нравственных стремлений. А многие из нас настолько начинали верить в этот свой занюханный «подвиг» пребывания на Афганской земле, даже в безопасном тылу, что дембельнувшись из Афгана стали уверенно причислять себя любимого к настоящим фронтовикам, забыв, что являются просто обычными тыловиками.
В общем, углубляться в это можно долго и нужно углубляться. Есть тема и пласт работы для психологов и исследователей наших душ. Выводы психологов только будут не в нашу ветеранскую пользу.
Не идеализируйте нас, граждане, не воевавшие соотечественники. Не такие мы, какими нас в кино рисуют. Далеко не такие.
Лучшие из нас Родиной давно забыты и не награждены. В этой войне и после неё, самые лучшие и самые чистые душой из нас редко признаны были. Почти никогда.

Отдельно о медальке «25 лет вывода». Деньги выброшены на ветер. В отдельных регионах к этой побрякушке дали ещё по 2 – 3 тысячи рублей. На водку с закуской, что ли?

В своё время Советская Власть всем ветеранам ВОВ вручила «Орден Отечественной Войны». Первой степени реально воевавшим, второй степени – всем остальным ветеранам. Это было честное признание Родиной их военных заслуг. Всех и каждого сразу. Несколько неуклюже, но справедливо.

В 2014 году Российская Федерация удостоила наградами «Медаль Ушакова» (сделанный из чистого серебра морской аналог медали «За Отвагу») около трёх тысяч британских ветеранов Северных конвоев. Дело нужное и обсуждению не подлежит. Британские ветераны это, наверное, заслужили.

Но разве курки, по два года воевавшие в Афганистане по просьбе своей Родины не заслужили боевых наград. Разве они сделали меньше для СССР, чем их фронтовые братья Британские моряки.

Думаю, что Российская Федерация могла бы расщедриться воинам интернационалистам хотя бы на медаль «За Боевые Заслуги». Пусть только солдатам. И штабным, и спецам, и куркам.  Пусть только тем, у кого нет боевой награды. Пусть из железа, а не серебра. Но пусть это будет Государственная награда. И это было бы реальное признание реальных фронтовых пахарей. Всех и сразу.
А так, была вручена очередная юбилейная побрякушка. Да кому она нужна. Вручите куркам медали «За заслуги перед Отечеством». Будет честно по отношению к ним: калеченым войной и отдававшим здоровье и жизни за своё Отечество.

 Заведу я рассвет, бело – нежными сердца ключами.
Он, играя лучами, мне подарит зарю.
Я приду в этот мир, поутру умываясь мечтами,
Я уйду из него, ощутив, что ребёнком умру.

Я защищал тебя, Россия,
Я с каждой шёл к тебе войны.
Я долг отдал, как ты просила.
Себя отдал для всей Страны.

Смотрись, Москва, в мои награды,
Ты там увидишь боль и кровь.
Там запылённые парады,
Там верят в Родины Любовь.

И между мной и грязным небом,
Растёт из павших сыновей,
Народ, что пахнет Русским хлебом,
И крики нищих матерей.

Я пью и больше не пьянею,
Я плачу и не лью слезу.
Я веры больше не имею,
Я больше правды не ищу.

Мы воевали, как умели,
Мы умирали, как могли.
Мы, матерясь в атаках пели,
И улыбались сквозь "Прости".

Стоял солдат у перехода,
Играло солнце в орденах.
Он пел про Власть и боль народа,
Он пел про Родину в потьмах.

Он защищал тебя, Россия,
Он шёл к тебе сквозь две войны.
Он долг отдал, где ты просила.
Там умирали пацаны.

Я не видел ни одного штабного офицера, ходившего неделями с курками в горах на боевых. По кишлакам, воровать, да торговать ходили, возле брони поссать и пожрать ходили, под горой с бронёй сидели. В горы ходить трусили. Да и чего им в бой ходить. Им ордена и так приписывали, без боёв.

Некоторые штабные солдаты писаря ходили иногда с курками на неопасные боевые. Как они выбирали именно неопасные боевые? Очень просто. Все оперативные карты бедующих и планируемых боевых действий рисовали солдаты писаря. Они же писали планы и разработки боевых действий под диктовку начальника штаба и начальника разведки.
Дивизионные писаря приходили употребить наркотики к полковым писарям в гости и наоборот. Макеты боевых операций делались руками солдат комендантского взвода 350 – го полка, и комендантской роты 103 – тьей дивизии, где и  жили писаря. Писаря прекрасно знали, чем чреваты те или иные боевые. Писаря знали всё и часто они влияли на прапорщиков секретной части и других служб, подкупая их подарками или втираясь к ним в доверие.

Некоторые из этих прапоров были вчерашние солдаты комендантских взводов и рот, окончившие шестимесячные курсы прапорщиков в Союзе и вернувшиеся в свои полки и дивизии дослуживать.
Некоторые молодые солдаты и уходили учиться на прапорщиков в Союз именно с молодых, с первого года призыва.
Часто они это делали из - за трусости, и из – за избиения их старослужащими солдатами. Такие трусливые и избиваемые ранее прапорщики возвращались обычно в свою часть, где их с нетерпением ждали те, кто над ними измывался, когда они были ещё солдатами.
Не редкость, когда такого прапорщика просто шантажировали старослужащие солдаты, которые его избивали ранее, когда и он был солдатом.
Подобные прапорщики в виду такого шантажа часто шли на воинские и должностные преступления и выполняли все преступные указания своих шантажистов.

Писаря могли приписывать себе боевые награды и негласно влиять на жизнь полка. Жили писаря все в одной палатке, курили одни наркотики, вместе издевались над молодыми, вместе торговали военным имуществом с духами (хорошо, если только имуществом, а не секретными сведениями).

Видел одного писаря «А. Б.», жителя Ташкента, служившего под крылом у начальника штаба полка, который убежал из курковой роты, струсив боевых выходов. Он неплохо рисовал, обладал красивым почерком, что и помогло ему перейти в писаря. Парень буквально на коленях умолял перевести его из курковой роты в писарчуки.
Сколько он зарубил наградных куркам этой роты своими подлыми действиями.  Злоба на бывших боевых товарищей и собственная трусость просто душила его. Чадо прилагало все усилия, чтобы курки и командиры его бывшей роты не получили никаких наград. Зато себя не забывал, приписывал к наградным очень часто. Уехал домой быстро и первым самолётным бортом. Награды приписанные надеть побоялся. Понимал, что летевшие с ним курки церемонится с ним не станут и сдерут с него все незаслуженные медали. Надеюсь, что судьба с ним рассчиталась по полной за все его подлости. По крайней мере, в интернете его не видно, спрятался.

Ходили на боевые, иногда, некоторые писарчуки, как правило,  уже под конец службы, когда никто их не обижал, за сигаретами не посылал и за пайку масла не калечил.
Переносили они соответственно не по 40-50 килограмм, а в разы меньше. Ну и соответственно физически и морально им уже было гораздо проще и легче.
Называлось это «сходить за медалью». Лично у меня такие «ходоки» уважения до сих пор не вызывают. Героизмом такие вояки не страдали, в пекло не лезли.

В горы штабные офицеры, писаря и другие «небожители», комендантских и штабных подразделений поднимались очень редко, в основном отсиживались на броне, под горой. Даже кроватки с белоснежными простынями возили на грузовиках штабные «вояки» себе на боевые, чтобы в кроватках спать сладко. И командир дивизии, и командир полка, и офицеры штабные и писаря кроватки себе возили. Машины им для этого специальные выделялись. Палатки отдельные им под горой ставили, чтобы дождик чадушек штабных не намочил.
Кухня у штабных офицеров своя была, тарелки, вилки, ложки, ножи сервировочные. Наши курковые офицеры с нашего солдатского котла на броне питались, в горах такие же сухпайки как и мы ели. Редко им офицерские сухпайки доставались. Зато штабные офицеры и дембеля писаря жрали сплошь спец пайки с шоколадками и сгущёнками и супчиками разовыми. Типа и на кухоньке подъемся и спец сухпайком закушу.
Эти сухпайки на самом деле только куркам были положены, в горах – то курки бои вели, но кто ж рабу солдатскому сладкий кусок отдаст. Штабные его нагло себе воровали ещё на складах.

И в ветеранских организациях сейчас, почти куда не плюнь в штабного вояку попадёшь. Фронтовиков офицеров настоящих редко к председательским креслам допускают.
Солдат фронтовик председатель местной организации РСВА или «Боевое Братство» вообще явление архи редчайшее. В крайнем случае, бывшего солдата писаря из взвода управления батальона ставят штабники верхушечные по свойски.

Курки на земле и в снегу спали, даже когда к броне спускались. Дождь, снег, град, пыльная буря, укрыться негде. Плащ - палатку сверху набросишь и всё укрытие. Брезентуху постелим с БТРа и ей же укроемся, рюкзак с патронами и гранатами под голову, автомат в обнимку к себе прижмём покрепче.
Автомат прижимали к себе во сне по двум причинам: во первых война и он всегда нужен, во вторых, по молодости службы у сонной разявы дембеля автомат могли стырить и потом жестоко избивали того, у кого автомат стырили, типа учили его спать вполглаза. А чего вполглаза спать, если возле каждого подразделения караульный выставлялся, который и обязан был бдить. Караульный всегда был из усташих и невыспавшихся молодых солдат, которые несли этот караул за себя и за дембелей. Вот так дембельский состав и создавал такую жестокую ситуацию, чтобы был повод избивать молодых солдат.

Все штабные офицеры и многие штабные писаря и солдаты, пользуясь связями, приписывали себе боевые награды. А незначительный, прогулочный поход с курками «за медалью», типа давал возможность усыпить свою совесть «липовым» наградным листком. Только такой наградной лист должен был подписывать и ротный офицер, и командир курковой роты, с которой ходил штабной. А на деле, подписывал всё штабной начальник писаря. Это конечно нарушало правило представления к боевой награде. Ведь только командир курковой роты или курковый офицер мог по достоинству оценить героизм и храбрость солдата, но уж никак не штабной офицер, который и близко в бою не был.

В общем, картина здесь складывалась такая же, как с московскими проверяющими. Типа был штабник или тыловик где – то рядом с курками минут пятнадцать, уже давайте медаль или орден. А то, что курки по два года с боёв не вылазили и никаких наград зачастую не имели, никого не интересовало.

Ещё писаря постоянно интересовались у курков, как там, на боевых, в горах. Выспрашивали всё до самых мелочей. И про бои и про быт в горах на боевых. Так они заранее набирались сведений, чтобы потом врать на гражданке и не засыпаться перед реальными фронтовиками на мелочах. Мы знали об этом и нам было смешно рассказывать таким «воинам» о боевых. Их же такие расспросы ни капли не смущали. Некоторые даже конспектировали наши рассказы в блокноты.

Писаря вовсю торговали своими штабными услугами с курками дембелями. Также писаря могли зарубить любой курковый наградной или испохабить курку военный билет, аннулировав льготы и значки. Именно поэтому многих писарей не трогали.

Часть писарей были бывшими курками, сбежавшими в писаря от тягот курковой службы и по трусости. Любой писарь мог в любое время перейти в курки и жить в курковой роте. Не переходили.
Понимали, что тогда придётся стать реальным фронтовиком, а не писаришкой штабным, балдеющим и на боевые не ходящим.
Редко писаря в курковые роты с мягких кабинетных стульев переходили. Человек трёх от силы таких припомню. Ещё более реже писаря хорошими людьми были.
Знаю только одного. Он служил в штабе дивизии, в секретке, потом в краевой ФСБ секреткой командовал. Полковником ушёл на пенсию.  Остальные, кого видел и знал, были напрочь скотами бздливыми и трусливыми.
Солдаты: кочегары, официанты, повара, истопники, прачки, уборщики и дневальные при офицерских модулях, некоторые кладовщики, были ребята неплохие и отзывчивые. В них не было снобизма, они во многом с удовольствием помогали куркам, в чём только могли.

Опять же, хоть и любой солдат мог попроситься через рапорт в курковую боевую роту перевестись, не каждый мог там служить по физическим и моральным качествам. Да было немеряно трусов, которые потом, после Афгана били себя в грудь и врали, что они и в тылу были на острие войны и якобы рапорта писали на переводы в боевую часть, но их не переводили. Брехня это всё. Вот с Союза перевестись в Афган по рапорту для солдата было практически невозможно, это так. А в Афгане перевод делали сразу. Добровольцев очень ждали. Их не было.
Были ещё в тыловых службах солдаты, которых, по моему мнению, в армию совсем брать нельзя было. Либо слабые от рождения физически, либо совсем ботаны, либо очень интеллигентные и с очень ранимой душой, либо совсем не адаптированные к жизни в суровом мужском коллективе. Это были вполне нормальные ребята, зачастую по своим моральным качествам даже лучше нас, но они были не для армии и тем более не для войны.
Они тоже часто не рвались в курки, но именно потому, что понимали, что станут там просто лишней обузой. И нет у меня на них зла или обиды, а только есть уважение, что они отлично выполняли свою службу именно там, где они оказались. И такие ребята никогда не приписывают себе награды и подвиги. Они всегда честно рассказывают о своей тыловой службе, без которой загнулся бы любой курок. Так, что тыловик, тыловику тоже рознь. Иной тыловик даст по порядочности и пользе для фронта сто очков иному курку. И для меня такой слабый и интеллигентный, но порядочный и честный солдат или офицер тыловик, как фронтовой товарищ, гораздо ближе, чем иная падаль преступная и неуставная из боевых курков.

Спецы, те получали свои «За Боевые Заслуги», «За Отвагу» и «Красная Звезда», как правило, часто вполне заслуженно.
Спецы тоже бывало в курки уходили. Выдерживали курковую жизнь из спецов не все.
Помню грозного дембеля спеца из ремонтной роты, пришедшего на последние полгода в курки. К друзьям пришёл в боевую роту. Таким же, как он, дембелям. Они все вместе дружили уже в Афгане. Не смог он выдержать тягот, сломался в горах, гоняли с тех пор как молодого. Одно дело красавцев в полку ходить, другое дело на себе груз в горы тянуть. Не каждый может такую поклажу вверх сутками тянуть. Начинают отставать, падать. Парень выл и плакал, но обратной дороги уже не было. Был красавец спец дембель, стал чмырь курковый до самого отъезда домой. Горы, тяжёлая штука. Нам проще было, нас горы по молодости службы ломали, потом мы втягивались и наши промахи нам прощались. К годкам и дембелям, которые в горах не могли нести свою поклажу, у курковых рот пощады и скидок не было. Правда были и такие, кто с самой молодости службы в горах всё отлично тянул и очень даже достойно. Я, скажу честно, к таким не относился. Мне горы давались очень тяжело.
Даже под дембель я с ужасом смотрел на пацанов, которые носили в горы кроме своей поклажи, тяжёлую ротную рацию - килограмм по двадцать, или огромный пулемёт ДШК, тяжеленный АГС, или Миномёт, или гранатомёт с портпледом и выстрелами к нему. Даже обычному пулемётчику приходилось не сладко, так как пулемёт весил в несколько раз тяжелее автомата.
Нет, я, конечно, потаскал по молодости службы в горы и НСПУ и взводную рацию, и пулемёт, но это семечки в сравнении с более тяжёлыми грузами некоторых курков и, ходящих с курками в горы спецов.
Этому дембелю спецу, балбесу, тоже надо было сразу, с молодухи, в курки идти, тогда бы втянулся и стал хорошим крепким солдатом. Но, видимо, сначала страшно было, а потом захотел, и не смог. Мы почти все по молодости в горах дохли, потом втягивались и переносили после года службы всё легко и красиво. А он опоздал.

Хотите узнать, действительно ли воевал по полной в боях стоящий перед вами Ветеран Афганской войны, спросите с какой он именно курковой роты или кем служил в Афгане. Если услышите гордое: «я Курок», или «Спец», который ходил в горы с курками, склоните головы.

Даже курковое «чадо» - это реальный фронтовик. Да и чадо ли он. Кто из вас куркам судия. Они Родину собой заслонили. Помните, как в фильме «9 рота». Пусть обоссался, но боевую задачу выполнил. А это главное. Хотя ни одного обоссавшегося или обосравшегося именно от страха в бою курка, я за все 2 года не видел.
От застуженных и отбитых почек и энуреза, приобретённого от афганских болезней ссались, срались от дизентерии и дистрофии. Лечения то никакого у солдат почти не было. Генералы, прапора и офицеры, знаю, ссались и срались от дизентерии и других болезней, чего уж о солдатах говорить. Болезни есть болезни. Их не зовут, они сами приходят.

Низкий поклон всем фронтовикам. Склоните перед курками головы и колени, какими бы они не были. Это те, кто в любой момент заслонит собой Россию.
Они это уже доказали.
Вы, не служившие курками на любой войне – нет.

Хотелось бы, конечно, чтобы в многочисленных газетных и интернет публикациях и релизах представляя очередного Воина Интернационалиста и его награды, рядом честно писали, на какой должности сей герой был в Афганистане.
Ну и за какой подвиг сии награды получены. Кстати, на сайтах крупнейших ветеранских организаций вы такой информации не найдёте.
Ни РСВА (Российский Союз Ветеранов Афганистана), ни «Боевое Братство», ни их представительства в других городах, никогда не пишут, на какой должности были их представители или руководители, в Афгане или в Чечне.
Чего скрывать, любой службой гордиться надо. Все нужны были: и пекари, и кочегары, и лётчики, и курки и другие военные специалисты.
Всем порядочным и нормальным солдатам, офицерам и генералам - почёт и уважуха. Всем упырям, падлам, предателям и ворам – вечный позор.

Сейчас очень много ведомственных побрякушек. Иначе и не назвать эти брякающие кружочки и значёчки на грудях и пузяках любителей цеплять на себя всё, что блястит и напоминает о «доблестной» службе.

Многие «ветераны», даже к сожалению, боевые фронтовики, обвешаны сегодня такими значками как ёлка новогодняя.

Лично я ношу награды Государственные. Да и то, одевать их приходится раз в несколько лет. Да и боевые награды не всегда оденешь. Просто так их не одевают. На встречи своих братанов тоже не всегда одеваешь, только если попросят, чтобы журналистам было чего под нос сунуть. Перед своими ребятами курками чего козырять, и героичнее люди бывают, и ничего не имеют. Не в количестве наград героика. Мне «повезло», я свои две «Отваги» кровью именно в бою окропил.

Но не надо смотреть на тех, у кого больше боевых наград, как на самых героичных, а на тех, у кого их даже вообще нет, как на самых не героичных.
Далеко не все герои Афгана имеют боевые награды.

В Афганистане было всё. Была настоящая и очень редкая мужская дружба, были героические подвиги, тяжёлые бои и не менее тяжёлые фронтовые будни.
Был и страшный дембелизм, где многие старослужащие ежечасно калечили души и тела молодых солдат, отбирали у них нищенскую зарплату и любой понравившийся кусок еды.
Отбирались даже более вкусные консервы из сух пайков на боевых в горах, или их принудительно, под страхом последующих избиений меняли на невкусную кашу.
Типа вот тебе, молодой солдат, перловку, дай сюда дембелю, сосисочный фарш. Молодые солдаты, кто поумнее, мясные консервы съедали сразу, первыми и быстро, пока их не отобрали. Приходит к тебе, «дедушка» хищный, а ты ему пустую банку под жадный дембельский нос. Ещё возмущались, отдельные дембелеющие поганцы. Хорошо хоть не все дембеля это делали.
Типа молодому солдату не положено мясные консервы с галетами жрать, только кашу и сухари. Я никогда не отбирал еду у молодых солдат. В падлу считал подобное свинство делать. Воевали все одинаково, пули всех одинаково «любили», горы и духи всех одинаково убивали.

Забирали часто старослужащие у молодых галеты и вместо них ржаные сухари отдавали. Мне было наплевать, я с детства к сухарям привык. Галет у нас в городке отродясь не было. Мне сухари даже больше нравились.
Мамка дома всегда хлеб чёрный оставшийся от обедов, в духовке насушивала, хлебом в нашей семье не швырялись.

Молодёжь с голоду и от физических нагрузок дохла, в иной боевой год до 70 % личного состава солдат срочной службы ВДВ было официально с диагнозом дистрофия.
Офицеров дистрофиков и писарей дистрофиков не было. Да и чего офицер голодать в полку будет. Зарплата есть, магазин работает, пайку не отберут.
Писаря тоже подъедались неплохо, почти все кладовщики и работники кухни жили с ними вместе в комендантском взводе или числились в нём. Спецов дистрофиков тоже было много.
Но если курков дистрофиками делали и дембеля и горы, то молодые солдаты спецы дистрофировались в основном дембелями, отбирающими пищу у своих молодых солдат.

Некоторые читатели, спрашивают, почему столько места в своей книге я уделил неуставным взаимоотношениям и так часто повторяюсь про это.
Я не хочу, чтобы подобные преступления человека против человека в нашей армии были и далее.
Я сам наступил на эти грабли как с той, так и с другой стороны и сам не всегда действовал по уставу. И было это не от большого ума. Государству надо больше внимание уделять солдату, его физической и моральной подготовке, его службе, солдатскому обеспечению, а у нас как всегда, до сих пор подход во многом чисто формальный.

Почему один человек издевается над другим, унижает и бьёт другого. Наверное, только две причины: или он моральный дебил и урод, неполноценный по мозгу, или у него самого такие неполноценности, слабости и отклонения, что только насилием над другими можно закидать эту выгребную яму собственных помоев.

Прошерстил интернет. Через Афган и Кавказ прошло миллиона полтора пацанов, а в инете активности буквально на две – три тысячи человек. Из них больше половины не курковых солдат бойцов, а генералы, офицеры или бойцы вспомогательных подразделений.
Не кажут носа наши рядовые курковые пацаны на люди, в том числе и потому, так как почти любого можно в грязь прошлым окунуть. Или сам издевался, или над тобой издевались, либо сначала над тобой, а потом ты. И полноценной официальной оценки и реабилитации этого издевательства нет. А оценить и реабилитировать наше скотство надо. И лечить надо от психологических последствий издевательств солдат надо. И тех, кто издевался и тех, над кем издевались.

Государство должно нести материальную ответственность за наш голод, наши болезни и избиения. И реально оплатить наши ранения и службу на войне не жалкими прежними подачками.
Откуда деньги взять? Да на салюты и папахи парадные пусть меньше тратят.
По 5 миллиардов в крепкой валюте, тратили в год на Афганистан, а раненым солдатам, калекам и инвалидам солдатам, за ранения и увечья платили по 50 – 100 рублей одноразовой помощи.

«Отцы» командиры обычно таких, «особо отощавших» солдатиков дистрофиков на боевых не жалели. Иногда их использовали в качестве живой наживки. Типа, убьют, ну и хобот с ним.
О том, что солдат пришёл в армию здоровым, что у него есть ждущая его мамка, никому у нас не было дела. Кусок пушечного мяса стал негодным.
Тогда это считалось правильным. Списали на боевые потери и всё. Понимание того, что виноватыми в любых плохих солдатах были, в том числе и мы, окружавшие его сослуживцы и командиры, лично ко мне пришло только через пару десятков лет после войны. 

Я видел, как командир взвода послал под пули духовских снайперов на верную смерть надерзившего ему ослабевшего в горах молодого солдата. Сказал: иди чадо, проверь, есть ли проход в ущелье. Убьют, проблем меньше будет. Ты, говорит, мне больше мёртвым нравишься. Не пойдёшь, сам тебя расстреляю за неисполнение приказа. Снял автомат и передёрнул затвор.
Солдат прошёл триста метров под пулями в одну сторону до тупика, проверил, что прохода нет, и опять под пулями вернулся обратно. Шёл гордо, открыто и медленно. Качественно шёл.
Жалко не убили, сказал офицер. У него был свой критерий естественного отбора. Те, кто его не устраивал - должны умереть. Этот офицер был не одинок в своих критериях. Таких «оценщиков» много было.
Сейчас он возглавляет ветеранскую организацию целой области. Когда ему предложили навестить могилу солдата, который героически погиб в бою, где ранили и этого офицера, офицер отказался. До могилы ехать – то было пару часов на машине. Офицер сказал, что солдат всего полгода в его роте был. Мол, не достоин солдатик его, офицерского посещения могилы. Не сполна хлебнул солдатик ужаса курковского.
А этот солдат очень героический был и погиб героически. Классный был пацан, бился до последнего, защищая, в том числе, и этого офицера. Верил пацан этому офицеру и в справедливость верил. Может офицер и жив остался потому, что солдат погиб, его, офицера защищая.

Я видел, как бежали «прославленные» дембеля мимо раненого молодого солдата при приказе об отступлении. Да было жутко и было много свинца. Но почему бы не посмотреть по сторонам, может, есть раненые. Бежали, делая вид, что не видят раненого. Может кто – то и реально не видел, но, чтобы не видели все – это пурга.
Видел, как этого раненого остались прикрывать только такие же два молодых и забитых курка. Они легли рядом и палили, палили, и кричали раненому, что они его не бросят, а им приказывали отойти, а они не отходили и посылали командира на три буквы.  А раненый выл от боли и просил вытащить его и не бросать.
Вытащить и раненого и его оружие и его и свои боеприпасы молодые солдаты не могли физически. У них самих тяжеленный груз боеприпасов  за плечами, плюс раненый, которого вдвоём тащить надо, плюс груз и оружие раненого. И бросить сослуживца им совесть не позволяла. И они никак не могли понять, как рота смогла бросить своего товарища и пробежать мимо него. Они кричали офицерам, что их солдат ранен, что его надо спасать, что раненые не может откатываться от пуль и, что если его, раненого, не прикрывать огнём, то его обязательно убьют.
Тот, бедолага и отползти не мог, в голом поле под пулями лежал. Рядом в голое поле и эти пацаны плюхнулись, чтобы хоть огнём своего оружия духам немного стволы заткнуть.
Между собой солдаты успели перекинуться словами, что готовы рядом мёртвыми лечь, но товарища по роте не бросят. А раненый откатиться от пуль не может, его только и спасти может, что плотный огонь по духовским позициям этих двух солдат.
И командир, видя, что солдатики оборзели, и плевать хотели на его приказы отойти и бросить раненого товарища, что он может потерять трёх бойцов вместо одного и хрен ему тогда будет, а не очередная звёздочка, а может и целый трибунал, выслал к ним подмогу, с дымовыми шашками, и раненого вытащили, а этих солдат потом дембеля били. Наверное, били больше по привычке, таким образом, свой стыд запрятать, что мимо раненого пробежали и под пулями обратно сами, без приказа, не кинулись его вытащить. Били при этом самом офицере командире, зная, что тот не заступится за избиваемых.

Ни одного, ни другого за помощь раненому не поблагодарили и не представили к награде, а там ливень был из пуль, жутко там было лежать и раненого собой прикрывать. Да и о каких представлениях могла идти речь, когда молодые солдаты командирские приказы в жопу послали, а раненого не бросили.
За конкретные подвиги редко награждали, почти никогда, только если уж совсем ранен, или сверху давят, что хоть кого – то наградить надо.
Хорошо, что хоть того, раненого солдата, орденом «красная Звезда» наградили за ранение в ноги. Ему тогда обе ноги прострелило.

Видел я, как другой командир кричит о помощи, чтобы его прикрыли огнём, и помог ему тоже только молодой и забитый солдат. Этот задохлик встал в рост там, где нельзя и головы было поднять, от свинцового ливня и поливал со своего пулемёта позиции духов, пока командир не попал в безопасное место. Никто больше из солдат роты не поднялся офицера прикрыть, так много свинца и страха было, а этот встал. Когда его спросили, зачем он рисковал, он просто ответил: «это же лейтенант совсем молодой, мне его жалко стало, лейтенант орёт, а никто не поможет». Лейтенант героически роте пример показывал, что надо уходить в безопасное место, встал там, где и встать невозможно было.
Роту полностью на поле в землю свинцом уткнули. Все ссали подняться. Ещё полчаса и от роты только трупы бы остались. Летёха и показывал, что пока одни отбегают, остальные их огнём должны прикрывать и наоборот. Куда там.
Только рота увидала, что лейтенант живым добежал до безопасного места, ломанулись все. Молодой солдат с пулемётом до последнего отход роты прикрывал, с ним ещё такой – же молодой прикрывал, потом оба возле раненого, которого все бросили,  легли. Тоже ничем не наградили парней, офицера и роту прикрывших и раненого спасших.
Почему не наградили? Стыдно было, что молодые «чадушки» героичнее всех оказались.

Как один курок, с пулемётом 4 часа прикрывал отходивший с ранеными взвод. Прикрывал добровольно, в том числе и тех, кто его не считал за человека.
Этот - же парень, на боевых, в горах, спас всю роту. Рота расположилась на ночь в маленьком домике и уснула. В караул поставили этого пацана. Без смены поставили, на всю ночь. Типа, ему отдых не нужен. А в это время душман с миной подкрался к домику и хотел его взорвать вместе со всей ротой. Так этот парень поймал душмана, обезвредил его и мину и спас роту. Умудрился схватить душмана так, что и мину тот взорвать не успел.
Сколько подвигов это пацанёнок совершил, никому из мной виденных солдатиков совершить не удавалось. И как человек, этот мальчишка хороший был. Умный, добрый и душевный. Он и есть реальный десантник, а не те, чмори, что своих сослуживцев били. Так и не стал этот солдат ярым показным дембелем, что – то порядочное внутри него, не давало ему над молодыми издеваться.
А у нас как – не чморишь других, не косишь от трудной работы, под видом, что ты дедушка старослужащий, которому «не положено работать», будешь сам тянуть свою солдатскую лямку до самого дембеля, не перекладывая свои обязанности на других.

И этот пацан выше всех нас, он нас всех любил и спасал, а мы не ценили. Ссуки мы были. Прости нас пацанчик, за всё прости. Мы перед тобой в огромном и неоплатном долгу за жизни свои спасённые. И матери наши перед тобой в долгу и дети, и внуки наши.

Все мы, солдаты второго года службы, в основном ломались перед заманчивой перспективой стать «дембелем». Почти все души свои продавали и совершали многочисленные пакостные поступки, отличающие дембелей от молодых солдат и вечно молодых солдат (это солдаты, которые даже по дембелю были как молодые).

Стать дембелем было престижно и заманчиво, а то, что за это платили другие своими синяками, шишками, унижениями и работой за тебя, было побочным, но очень обычным и никем из нас не порицаемым, явлением дембельской привилегии.

Многие до сих пор вспоминают службу в Афгане, как лучшие годы своей жизни. Кому война, кому мать родна. На гражданке – то дембелем не стать, там другие законы общества, более человечные и сам человек более защищён, не больно кого и зачморишь.
Вот и ломались вчерашние «крутые дембеля» перед мирной жизнью и больше не поднимались из серой массы нищих, пьяных и забитых судьбой, жизнью и правительством соотечественников. Макала их жизнь в серое будничное дерьмо по самые уши. И вспоминали «дедушки» с тоской «золотое время» упоительного всевластия над судьбами, а порой, здоровьем и жизнью рядом служивших.
Хотя, у кого мозги были, тот и на гражданке продолжил красиво жить. Но, мозги были, в основном, далеко не у самых лютых и ярых, мозги были, в основном, у тех, кто на службе «золотую середину» умел держать. Вроде и дембель и над другими не издевается и от тяжёлых и грязных работ косит по полной.
Хотя таким по молодухе тоже по полной доставалось, всё таки наглые, хитрые и более физически сильные быстрей поднимались на ноги.

Сложно делить армейскую массу солдат и офицеров на хороших и плохих. Каждый был индивидуален, во многих совмещались и полное подонство и чуткое благородство и безумная храбрость и шкурническая трусость.

Просто многим более устоявшимся, более гадким, более сволочным, более приспособившимся, более хитрым или просто от природы, более физически сильным, часто было не так охота совершать особые фронтовые подвиги, они уже вроде как состоялись и заслужили свои «орлиные» места в афганском фронтовом бардаке.

А вот многим молодым, забитым, униженным или «вечно молодым» куркам («вечно молодые» - это солдаты, так и не перешагнувшие в категорию наглых дембелей), приходилось доказывать своё право, на хоть какое – то место в солдатском обществе именно совершение частым подвигов и проявлением отчаянной храбрости.
Хотя, справедливости ради скажу, что многие «вечно молодые», не самые поганые нутром и физически сильные были просто чище и выше нас морально и поэтому были более готовы к подвигам, самопожертвованию во имя других, и к героизму.
Я часто видел как самые ярые и жестокие дембеля нагло и хитро косили от сложных боевых операций и фронтовых переделок, разными способами. При этом командиры просто закрывали на это глаза. Ведь эти самые ярые и жестокие дембеля помогали им поддерживать подобие дисциплины в подразделениях. Очень часто старослужащие не несли свою фронтовую службу даже на боевых, перекладывая все свои боевые обязанности на более молодое пополнение. Несогласных с этим положением дел молодых солдат просто били.

Нет справедливости в этом мире и Христа били и он выше, чем высшие Каиафа и Пилат.

У многих забитых молодых курков и у тех, кто так и не стал наглым и ярым дембелем, реально внутри была настоящая жилка. Им просто не хватало качественной еды и нормального нашего и командирского человеческого отношения.

Мы, на гражданке, ведь как видим боевую и фронтовую картину: совершён солдатом подвиг в бою, и отцы командиры и замполиты ротные, при свете коптилок, пишут, умиляясь героизмом представление на боевую медаль или орден, и составляют справедливые списки на награды. И комбаты это подписывают и отправляют дальше. А дальше, командиры полков и дивизий, все восторгаются мужеством героев и торопятся вручить им медали или ордена, пока они не погибли, чтобы награждённые стали примером и вдохновляли других однополчан на новые подвиги во славу Родного Отечества.

Накося, паря, выкуси. Хоть какой подвиг соверши по молодухе, сардельку тебе вонючую под нос, а не медаль и уж тем более, не орден. После года службы, может быть и дадут солдату медаль «За Боевые Заслуги», если сверху командиру очко напинают, что пора списки к наградам подавать. Почешет командир это своё напиняное очко и, сопя злостью на весь мир, матерясь, садится писать наградной и высасывать из пальца подвиг. Не всегда подвиги с разнарядками на награждение в одно время случались.
Ну и за ранение, чтобы жопу и бездарность командования, благодаря которому это ранение солдатом было получено, прикрыть, могли дать солдату медаль «За Отвагу» или даже орден «Красной Звезды». «За Отвагу» давали при лёгком ранении, «Красную Звезду» при тяжёлом.
А если у солдата ходящего в горы на боевые была медаль «За Отвагу» или орден «Красная Звезда» без ранения, то это только тогда, когда человек реально подвигов много насовершал и служил нехило. Часто представляли к «Красной Звезде», а приходила медаль «За Отвагу». Бывало, что приходил солдату орден «Красная Звезда», а вручали ему медаль «За Отвагу», а солдатский орден уходил какому – нибудь прохиндею, купившему его за жополизание или за чеки.
Обычно, в годы моей службы, боевой офицер за два года службы получал один орден «Красная Звезда», боевой солдат курок не получал почти ничего. Редко - медаль «За Боевые Заслуги», очень редко - медаль «За Отвагу» и иногда, совсем,совсем редко орден «Красная Звезда». 2 боевые награды у солдата, в моё время службы в 350 –ом полку ВДВ были практически невозможны. Это была гигантская редкость. Лично я знаю только двоих таких солдат.
Указы о награждениях до сих пор многие стоят под грифом секретно и рассмотреть их невозможно. Например, указы о моих обеих медалях «За Отвагу», значатся как указы о награждениях орденами «Красная Звезда», но заглянуть в них я не смог, они стоят под грифом сов. секретно. При этом я получил именно медали «За Отвагу». Хотя мне, в принципе, уже давно, всё равно. Количество полученных боевых наград говорит только о том, что награждённого представляли очень часто. Говорить о том, что у кого больше орденов – тот и храбрее фронтовики не будут. Я лично знаю ребят, более храбрых, чем я, у которых нет ни одной боевой награды. Эти пацаны просто были очень нелюбимы своими командирами, вот они их и не представляли. Человеческий фактор несправедливости играл свою роль даже на фронте.
Мне повезло.
Вот и вся правда. Не нужны были мы командирам, за редким исключением. И награды наши и подвиги всем по барабану были.

Мы на той, Афганской войне не жили, мы выживали. И был срок. От и до. И этот срок надо было оттянуть и вернуться домой живым. Любыми путями вернуться. Иногда по молодости лет и в ажиотаже боя солдаты забывали про срок и про то, что выжить надо, и совершали искренние подвиги. Командиры были уже постарше и совершали подвиги реже, в их башках уже логика выживания рождена была.

Многие ещё и Афган с тоской вспоминают, потому, что считают, что там была настоящая фронтовая дружба.
Была, не спорю. Редко, но была. Именно отдельная дружба, а не фронтовое братство. Братства я не видел.

Меня тоска по Афгану, как по горнилу настоящей дружбы миновала сразу в последние дни моей службы. Как сразу двух последних лучших друзей и одного хорошего товарища, пробитых насмерть пулями вдоль и поперёк увидел, так и вся любовь к Афганскому братству ушла. Вдогонку к этой «любви» в моих ушах до сих пор стоит издевательский смех над погибшими одного из ротных офицеров, взводного «В. Ш.». Он получил ранение в самом начале боя, а погибшие пацаны, отдали свои жизни, чтобы не допустить врагов к нему раненому. Теперь они были мертвы, а офицер глумился над их трупами.
Двух других лучших друзей я ещё раньше потерял, ещё в первый год своей войны.

Забрал Афган у меня моих товарищей, я и теперь их часто рядом вижу с собой, мёртвых и окровавленных и смотрю в их глаза часто. Наверное, крыша у меня тогда поехала. Но я об них никому не рассказываю. Так и живу с мертвыми рядом, они тихие, не мешают. И молодые они вечно.
И с Богом я с детства разговариваю, сколько себя помню, и родители мои рассказывают, что я поющих ангелов в детстве слышал. Я помню, стою на крылечке барака и слушаю красивое пение.

Теперь пения давно не слышу. Только с Богом говорить продолжаю и на друзей мёртвых любуюсь.
Такая вот жизнь странная.

Беседовал со своим дембелем однополчанином, таким же курком, как я. Он рассказал, что тоже не особо уважает бывшего комдива «А. С.». У них в первом батальоне был классный комбат. Человек, одним словом. Одна из БМД первого батальона на марше, в Чарикаре, сломалась. Гололёд, перевал, машина скользит, наехала на камень, скинуло её малёха с трассы, гуська разулась. Ну, сломалось и сломалось. Слава Богу, в пропасть с десантом не улетела. Ну, оставили охранение, пересадили курков на другую машину, эту стали чинить и пошли дальше.  Обычная боевая обстановка. Как этот комдив орал на заслуженного и боевого комбата. Ну конечно, комдиву же надо доложить, что у него все БМДшки ровно шли, шли и пришли. Кого интересует, что война, что комбат не виноват и близко. Ну не комбат камни под БМД бросал и лёд в Чирикаре морозил. Надо просто генералу было унизить Боевого Офицера при солдатах.

Через несколько часов этот комбат смертью храбрых погиб в бою, защищая своих пацанов. Комдив, если ты человек, приди в батальон, попроси у курков прощенья за комбата. Его смерть на твоей совести. Генерал, это ты не обеспечил ему безопасность и послал на задание без развед данных. Это ты трепал ему нервы перед боем. И пока комбат брал на грудь пули, ты, генерал сидел в тепле на броне. Не любил ты генерал своих подчинённых. Да и не извинился генерал перед солдатами.

Комдив, которого мы молодые солдаты почти боготворили (непонятно за что сами себе кумира и иконище сотворили), питавшийся вкусно и сладко, с отдельным поваром, ординарцем и официантом, вообще считал этих, боготворивших его, забитых солдат и дистрофиков предателями Родины и приравнивал их к самострелам и уклонистам.

Мне довелось присутствовать на так называемом «суде чести» над такими дистрофиками, доведёнными до истощения командованием, воровством и предательством этого «доброго» комдива.
Генерал сказал просто: вы не просто дистрофики, вы самострелы и предатели. Вы сами искалечили себя истощением. А то он не знал, что у них отбирают жратву и убивают голодных избиениями, тяжёлой военной работой за других старослужащих солдат, и боями в горах.
Типа 70% солдатиков были нелюди, и сами были виноваты в своей истощенности. Ну да сытому голодному не разуметь. Жрать надо давать людям, и беречь их. Эти дистрофики также принесли генералу на грудь все его боевые ордена. А с персональным поваром и официантом, с жареной курочкой, молочными супчиками, персональными котлетками и манной кашей с шоколадками  любой солдат служить хорошо сможет.
Нет генерала тоже «можно понять». А ну он признайся, что его часть насквозь прогнила, что в ней жизнь и здоровье молодого солдатика ломаного гроша не стоит. Что в его собственном штабе, под его непосредственным покровительством, на самых высоких должностях сидят предатели, торгующие боевыми картами и оружием с душманами, отправляющие героин и камни в солдатских гробах, спекулирующие водкой и гашишем. Так на пенсию генеральчика отправят. Легче закрыть глаза и не жалеть солдат, и не кормить солдат, и не лечить солдат, и не быть «отцом родным» солдатам. Легче покрывать воров, преступников, мародёров и предателей.

Положите цветы на могилы солдат,
Что погибли в казармах Великой и Гордой Страны.
Приколите сердца их в ряды генеральских наград,
И к знамёнам полков, где они были так не нужны.

Мне ли не знать успокоенный взгляд.
Здесь тишина и над болью восходит луна.
Не повторяйте ошибок, шагая назад.
Тесно в казённых домах, да и наши ли это дома.

Здравствуй, чужая Страна, мы с тобой,
Дети, вчера повзрослевших детей.
Каждый, из нас уходя, возвратится домой,
С горной войны, под седины своих матерей.

Мы вернёмся другими, в железных телах и гробах,
Мы приедем чужими, и нас трудно будет обнять.
Кто навеки в молчанье, а кто в одиноких словах.
И не каждого матери смогут теперь целовать.

Как мы верили всем, как умели мечтать.
А теперь как один, только в том ли строю.
Мама, помнишь, я ночью учился летать,
Мама, как я тебя бесконечно люблю.

Положите цветы на могилы солдат,
Что погибли в казармах Великой и Гордой Страны.
Приколите сердца их в ряды генеральских наград,
И к знамёнам полков, где они были так не нужны.


Представляю картину: пришёл «героический» генерал или офицер в Афган, ему сразу же харю начистили, зарплату отобрали, баландой обделили (не манной кашкой,  не гречневой кашкой с курочкой, а именно баландой), нагрузили так, что ноги не можешь разогнуть и в горы отправили воевать (не под горой в палатке на кроватке уютной бока нежить, а именно воевать). При этом, объяснили, что на ближайшие полгода он никто и звать его никак, жаловаться ему некуда и некому, к медикам ему дорога заказана, должен он получать пинки и зуботычины достойно и терпеливо, старательно выковыривать вшей из кальсон, делать самую тяжёлую и трудную работу за себя и за старослужащих, Чистить старослужащим сапоги, стирать им одежду и подшивать воротнички, зарплату и сладкие куски всегда отдавать тем, кто уже домой на дембель собирается, и два пути у него отныне: либо быть беспрекословной ротной битой скотиной на ближайшие полгода, без права жалоб и медицинского обслуживания, или убежать в Союз и до конца дней считаться предателем. Ну, либо стреляться или вешаться, или мочу гепатитную глотать. Да зачадились бы эти «герои», пока их в годки не перевели, как и остальные солдаты.

Более того, чадушки и трусы и среди прапорщиков и офицеров были, даже без дембелизма. Как уж они умудрялись чадиться, я не представляю.

Виноваты вы господа генералы и офицеры перед солдатами в Афганской войне. Все виноваты, до единого.
Не многие из вас реально были любящими «отцами». Я таких «отцов» не увидел. Хотя не удивлюсь, что некоторые из тех, кого вы «не любили», прочитав эту книгу, будут вас отчаянно защищать.
Мы верим в свои созданные легенды. Сами создавали авторитеты, сами в них верили, сами о них сказки и небылицы слагали.

Некоторые солдаты в полку просто представляли собой обтянутый кожей мешок с костями. Таких называли «бухенвальд». По аналогии с узниками концлагерей.
Реально, таких отощавших солдат я видел раньше только в школьном возрасте, в кино про военнопленных в фашистских концентрационных лагерях.
Наши дистрофики, как и там, бухенвальдились от болезней, физических нагрузок и голода. В каждом подразделении были такие дохлые воины, кроме штабных подразделений.

Если солдат курок в положении сидя или нагнувшись, имел хотя бы одну - две складки кожи в районе живота, он считался жирным. При этом переносимый груз за плечами солдата курка порой достигал 50 - ти и более килограмм.
Иные солдаты весили меньше, чем несли на себе в горы.
Одевали такой РД (рюкзак десантника) лёжа, стоя его одеть физически было не возможно. Рюкзак клали на землю, спиной ложились на него и застёгивали лямки рюкзака на своей груди, под мышками и на поясе. Потом два других солдата брали лежащего за руки и поднимали его вместе с рюкзаком, в вертикальное положение. Солдат стоял и ходил с постоянно полусогнутыми ногами, выпрямить их под тяжестью груза было недостижимо.
С таким грузом курки шли вверх по горам, и умудрялись воевать, зарабатывая на всю жизнь позвоночные грыжи и ножные боли. Лично у меня уже через 2 месяца войны, на любых дистанциях и с любым грузом было три жгучие, постоянные боли. Одна в позвоночнике чуть ниже шеи (как гвоздь вбили), две других в обеих ногах, посередине спереди, между ступнёй и коленом (уже на гражданке врач объяснял, что там проходит какая – то жила или мышца). На гражданке, после Афгана врачи обнаружили у меня несколько позвоночных грыж, которые, как они сказали у меня возникли ещё в Афгане, в начале службы и с которыми я живу до сих пор. Как мы переносили эти боли, и тяжести я до сих пор не знаю, но жалоб никто ни от кого не слышал. За жалобы молодых солдат тоже били.

У генералов и офицеров, всех должностей и категорий, и штабных солдат нашего полка дистрофии не было. Дохляки от рождения были, дистрофики нет. Например, наш замполит роты «П. О.» был худым дохляком. Именно поэтому он разгружался на боевых по минимуму, чтобы не сдохнуть в горах и свои личные вещи, которые не мог оставить на броне, заставлял тащить за себя молодых солдат. Если бы он тащил их сам, он бы в горах просто сдох и стал офицером чмошником. Но ему хотелось выглядеть боевым офицером, хотелось орденов и славы, хотелось карьеры. Поэтому он пользовался своим офицерством и просто приказывал молодым солдатам таскать за него в горы свои вещи. Себе он получил за Афганистан и орден «Красной Звезды» и орден «За службу Родине в ВС», а солдаты, таскавшие в горы его вещи не получили ни одной медали. Даже раненые в бою солдаты ничего не получили. Даже солдаты лично спасавшие жизнь замполита и других офицеров в бою, ничего не получили. Как пишет один из сержантов пятой роты: замполит пятой роты награды всегда зажимал, как будто это были его личные награды, а не Государственные. Вот прямая фраза из его письма: «…Т ы посмотри мои фото когда мы дембельнулись есть фото всех дембелей моего призова и посмотри сколько награжденных их 2 человека …».
Всего двое из целого призыва. Не верю я, что в пятой  курковой роте не было достойных к награждению солдат. Были, наверняка достойные и отважные фронтовики солдаты. Вот только не было у них достойных командиров.

По разному в Афганистане ставили оценку трусости. Солдаты по своему, офицеры, по своему.

Солдаты одной из рот презрительно отзывались о командире роты одной из курковых рот, за то, что он весь бой сидел, спрятавшись за миномётной плитой и оттуда «руководил» боем, не сделав ни одного выстрела, в то время как бойцы сами старательно меняли позиции, отстреливаясь от наседавших моджахедов. И автомат этот ротный потерял. Офицеры оправдывали такого ротного, солдаты презирали.
А чего офицерам ротного не оправдывать, у нас и взводные автоматы на боевых теряли, которые им потом солдаты находили. Только офицеры об этом не любят вспоминать.

Помню, одного солдата ранили, может и не смертельно, но он вошёл в болевой шок и умер. Его взводный офицер назвал солдата трусом. Мол, смелый не умрёт из - за простого ранения. А то солдатик знает, как его ранило. Тяжело или нет. Кровь хлещет, боль дикая. Можно и испугаться. Мне не понять, я в болевой шок не входил, и боли не чувствовал из – за контузии и низкого личного болевого порога, но, наверное, нельзя так о раненом и погибшем от боли солдате говорить.

Сейчас провели исследования, где доказали, что отношение человека к боли, заложено в нём на генетическом уровне. Один терпеливее, другой нет. Гены. И никаким патриотизмом или силой воли болевой шок не преодолеть. Расположен генетически терпеть, стерпишь, не расположен, не стерпишь. Не от человека это зависит.

Часто от болевого шока умирали. Надо было колоть прамидол (обезболивающий наркотик медицинский), а его не было.
Аптечки полагались каждому солдату и офицеру на боевых, там и обезболивающие и другие нужные лекарства должны были быть. В реальности, когда получали аптечки перед боевыми, они почти все оказывались пустыми. Там в основном только пантацид, для обеззараживания воды и находился. Так эта хлорка никому не нужна была, кроме нас, курков. Остальное всё уже разворовано офицерами и прапорами складов. Из всей медицины в роте было немного бинтов, зелёнка, булавки швейные (язык к губе, раненым в грудь, прикалывать, чтоб не задохнулись при ранении в лёгкие), и ещё чего в сумке по мелочи у санинструктора.

Случаи лихорадки, желтухи, других инфекционных заболеваний, на боевых лечить было нечем. Ранения просто перевязывались и по возможности раненых отправляли на броню. Либо они умирали от потери крови, боли и инфекции. После одного из ранений меня перевязали только через 8 часов, бинтов уже к тому времени не было, а получил я первую помощь с уколом больше чем через сутки. Да и не только я.

В это время в СССР чиновники зарубали новаторские проекты русских учёных с заменителем крови.
У моджахедов были капельницы и заменитель крови американский (придуманный нашими русскими учёными), лекарства всякие. У них всё было. Всё, что надо для войны. Даже отбойные молотки на батарейках, окопы в горах долбить.
Иногда, мы захватывали такое богатство, и пользовались им.
После боевых, по приходу в полк, это всё отбиралось у нас штабными офицерами. Всё это они сбывали на Кабульском рынке душманам за деньги.

Нищими по имуществу и снабжению были наши боевые роты в Афгане. Сколько тысяч солдат элементарно от отсутствия кровезаменителя и нехватки копеечных лекарств и прамидола прямо на боевых скончалось. Даже в медсанбатах и госпиталях капельниц и лекарств никогда не хватало. Разворовывалось всё военное имущество, частью в Союзе, частью в Афгане.

Обучали нас воевать, в учебке, в Литве, перед Афганом, дерьмово. Шесть месяцев учебного подразделения ВДВ. Никак воевать не обучали. Два прыжка с парашютом с кукурузника, один с транспортного Ила.
Три, четыре раза в неделю по часу в день типа рукопашного боя. Больше показуха, чем тренировка.
Немного спортивного городка, раз десять за всё время кросс 2 - 3 – 5 километров без тяжестей.
Много работы на сельское хозяйство Страны и мышиной возни по уборке территории и казармы. Много занятий с ручкой и тетрадкой. Учили половину почти каждого дня нас всякой глупости, которую мы даже не использовали на практике. Много строевой шагистики на плацу. Немного стрельбища. Ещё ягоды для ротного собирали, в наряды ходили, городок тренировочный строили, на хозяйственных работах балдели. Нас качественно готовили помереть на следующий день войны. Весь Советский Афган держался только на яром дембелизме, голимом патриотизме рядовых солдат и порядочной крепости немногих младших офицеров.

Многие офицеры и прапорщики в Афгане тупо приспосабливались делать бабки, карьеру и ордена. Ордена и карьера желающим офицерам продавались оптом и в розницу.
Солдатам, в основном, это было не дано, даже и если очень хотелось. Руки у солдат до этого были коротки. Да и разум солдатский у курков был заточен на любовь к Родине, а не на стяжательство. Молоды они ещё были для прохиндейства, не обучились жульничать. Простое и прозрачное пацанское дворовое воспитание солдат курков учило кодексу мужской рабоче – крестьянской чести с малолетства. Правда, очень часто эта честь в основном выражалась в части объегоривания и издевательств над любым более слабым ближним. Такая вот была гипертрофированная честь по понятиям дембелизма.

Опыт и умение воевать к солдату приходили только через год после начала службы в Советской Армии. Первые два – три месяца Афгана курки, после Советских учебок, были просто слабые неумехи с автоматами.
Учились на трупах товарищей и с помощью пинков и кулаков дембелей. Некоторым «повезло» обучаться в учебке Лосвидо (Витебск) и потом, когда Лосвидо прикрыли, в Ферганской учебке. Оттуда молодёжь в Афганистан приходила покрепче. Самые крепкие были из Лосвидо. Но их и гоняли в учебках намного больше, чем нас.
Хотя гоняли всё равно, не по делу, не по уму, не качественно и всё же слабо, не для войны, а для галочки.
И гоняли опять же, не фронтовики, а салабоны учебные сержанты, у которых уже все мысли были о бабах, доме, водке и сне. Не до подготовки нашей им было, да и не умели они никого готовить. Разве боевого волкодава сможет вырастить и воспитать комнатная собачка мирного времени, крови не хлебавшая.
Она, эта собачонка, может только научить, где сосиску из столовой вкуснее стащить, как от хозяйского командирского пинка быстрее увернуться, как на коврике в каптёрке больше поспать, как газетку ротному принести и пузико подставить для почесания и поскулить при этом умиленно.
Вот так нас и готовили комнатные дембеля собачки мирного времени, парашливо.

Дебильная система. Офицеры, которых в то время полно уже было с Афгана, с нами не занимались совсем. Нас в учебных подразделениях Союза обучали обычные сержантики, которые не нюхали пороха, боёв и войны и близко.

Ну а в Афгане, нас салабонов, уже фронтовики дембеля, по своему переучивали врагов зубами рвать за горло и приказы без колебаний выполнять. Жутко переучивали, по своему, без теплоты, любви и дружбы, но зато быстро. Потом мы других так же учили. Жутко и быстро, чтобы молодые не захлебнулись собственной кровью в первом же бою. Платили мы за это голодом, рабским трудом на учителей, личным денежным и вещевым довольствием, выбитыми челюстями, зубами, синяками и гниющими ранами от побоев.

Лес рубили и щепки летели. Но кто на эти щепки перевоспитания внимания обращал.
А каждая щепка человеком была. Мечтала, любила, страдала. А её в костёр жестокости. Сгорай щепка или становись углём и уже тоже сгорай, но намного дольше.

Вместо того, чтобы нагружать нас по полной физо, кроссами, стрельбищами, боевыми единоборствами, и учебными сражениями, как при Маргелове, нас в учебках использовали как домашних любимцев. Погоняли для порядку возле забора игриво и ладно.
Выведут в лес, малину пособираем, на полянке поваляемся и обратно.

В учебной роте, в Союзе, был всего один офицер с Афгана, заместитель ротного.
Поначалу он, было, дёрнулся с нами реально заниматься, к боям и войне готовить, ему старшие офицеры запретили. Плюнул он, сказал, что в таком случае, мы все трупы и запил на всё время учебки. Он бы и рад был из нас волков делать, да генералам волки не нужны были. Опасались они волков воспитывать. Вот мы по молодухе потом на войне и дохли в горах и воевать не умели.

Боевые войска надо дрессировать как боевые войска и уважать и любить как защитников Родины. Тогда толк будет. И пинками вышвыривать из боевых войск во вспомогательные части, слабых духом, здоровьем, силой и нравственностью.
Надо, чтобы каждый день, аж шкиляло, от спорта и усталости, чтобы поход к батюшке в церковь за счастье был, чтобы солдаты силу свою  и интеллект чувствовали каждой клеточкой, чтобы и умом и мышцами играли и боевым умением блистали.

Иногда к нам в полк и в другие части советских войск приезжали различные артисты. Певцы, певицы, танцоры, ансамбли всех видов, музыканты.
Говорят, что они ехали к нам добровольно. Были и такие, которым предлагали поехать, выступить перед нами, а они отказывались. Когда впрямую отказывались, оно понятно, никому рисковать не охота, но некоторые на всякие простуды и мигрени ссылались. Смелый человек всегда, либо поедет, либо смело скажет – нет, и примет всё, что за этим «нет» последует. А ссыкуны отмазывались и лукались. Сейчас эти трусишки с экранов не слазят. Гавно всегда наверху плавает.

Выступали приезжающие в Афган творческие специалисты хорошо и красиво. Для нас это реально была разрядка и отвлечение от войны. Эти концерты давали глоток жизни.
Артистов всегда хорошо охраняли, и риска у них никогда почти никакого не было. Не больше, чем в Союзе, по крайней мере. Потом уже узнал, что некоторым артистам за такое выступление боевые медали и даже ордена «Красной Звезды» давали.
Господа Артисты, конечно спасибо, что выступали перед нами, но боевые ордена и медали вы эти не заслужили. Такие награды в бою надо зарабатывать. Честнее будет если 2 августа, на день ВДВ вы подойдёте к какому ни будь боевому ветерану десантнику курку и вручите ему свой орден или медаль, и на удостоверении напишете, что лично от такого – то артиста в знак признания подвигов и уважения солдату такому – то.
Это будет справедливей и вас украсит с самой лучшей стороны. Не ваши это награды. Солдатские это ордена и медали. Их у солдат украли и вам выдали.

Считаю, что и иным штабным офицерам, также штабным замполитам, офицерам и генералам так же надо поступить. Чего нумизматикой на мундире заниматься. В боях не участвовали, в атаки не ходили. А за мозоли на попах ордена боевые по совести не положены.

Журналисты и кинооператоры к нам приезжали. Читал воспоминания одного. Пишет, с ротой десантников на боевые ходил и даже избил солдата за неправильное несение караульной службы. Не верю. Хотя, если ходил, молодец.
Но если ударил солдата – сука и шакал. Ударить слабого - удел подонка.
Обычно мы для журналистов и кинооператоров делали показуху за полком. Типа в атаку идём, броня ревёт, мы с автоматами стреляем. Или показушно в вертолёты садимся и так же показушно выскакиваем.

Ни разу не встречал журналюгу, идущего с курками на несколько недель в горы воевать. Приезжали они к нам не из - за любви к Родине. За карьерой, за медалькой, за командировочными чеками Внешпосылторга, за славой липовой ездили. И писали потом всякую хрень в газетках своих, больших и малых.
Всякую хрень…
 
Не уходите журналисты мимо бойни,
Любя безумно всё, где слова власть.
И час в бою - не гордость за геройни,
Командировки как - то даже в масть.

И если с пафосом писать, ломая руки,
Всё уходя печалью вдаль и вновь,
Тогда не слышен мат и храпа звуки,
И проституток фронтовых любовь.

Не слышно плача мужиков и вонь поноса,
И вшей в кальсонах и портянок гарь,
И "жрать - то будет?", вечного вопроса,
Ну, да в казармы не заходит царь.

Вы напишите про потом, когда от боли,
Кататься будет на полу больной солдат.
Когда на памяти крюками ад из крови,
Что пролил в пыль братишка автомат.


Журналюги тоже ордена с медалями боевыми получали. Тоже обычно не за хрен собачий, на халяву. Тогда такая постанова правительственная была. Солдату кашку – парашку. Офицерам, генералам, журналюгам и артистам - бабло и ордена.

Недавно жизнь столкнула меня с одним таким «боевым» газетчиком.
Знакомьтесь: Колотило Александр Александрович. Работает в газете «Красная Звезда». Служил, как он сам о себе пишет,  в Армии в должностях корреспондента-организатора, ответственного секретаря и ответственного редактора редакций дивизионных газет.
Самым огромным своим достижением Колотило считает выпуск первого номера первой советской военной газеты на территории ДРА. Куда мы использовали подобные газеты, вам расскажет любой солдат Афганской войны. Годились они только, пардон,  для тувалета. Солдаты называли такие газеты ёмким словом «брехунец».
Умудрился Колотило 25 декабря 1979 г. в составе 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии прилететь в Афганистан. Умудрился быть награждённым медалью "За боевые заслуги".
Небольшое отступление:
- Мой первый замкомвзвода Сапаж Сулембаев, грозный дембель пятой роты, за полтора года войны и множество реальных подвигов, который не вылазил из боевых, получил за всё время службы только одну Медаль «За Боевые Заслуги».
- Мой друган, первые полгода проходивший  с гранатомётом в разведвзводе первого батальона, а потом год живым факелом водивший БЕНЗОВОЗ Урал по Афганским дорогам, имевший за плечами 26 переходов через Саланг именно на Бензовозе, доверху заправленным бензином, за полтора года службы получил за всё время службы только одну Медаль «За Боевые Заслуги».
Медаль «За Боевые Заслуги» получали такие героические солдаты курки, за полтора два года службы, ходившие ежедневно в обнимку со смертью, что эта медаль для реального солдата фронтовика времён Афганской войны имеет статус во много раз выше, чем любой орден штабного офицера.
За что же получил такую медаль гражданин Колотило?
Про свой подвиг Колотило «скромно» везде умалчивает. Да и какие подвиги могут быть у редактора дивизионной газеты. На БМД прокатится до горки, водки раздобыть на пересылке, на трассеры поглазеть из расположения полка…
Лично для меня, офицер получивший на Афганской войне за 2 года службы только медаль «За Боевые Заслуги» - это диагноз.
Всем реально боевым и более менее нормальным офицерам Афганского периода давали орден «Красная Звезда», как минимум.
Хуже было только получить за службу в Афгане всего один орден «За службу Родине», без «Красной Звезды».
Даже не получивший ни одной награды офицер вызывал большее уважение, чем офицер всего с одной медалью «За Боевые Заслуги» или офицер всего с одним орденом «За службу Родине».
Офицер без наград – это обычно был либо залётчик, который рвал душу за своих солдат или отчаянный Гусар.
Офицер всего с одной медалью «За Боевые Заслуги» или офицер всего с одним орденом «За службу Родине» - это обычно было нечто, абсолютно не тянувшее на орден «Красная Звезда», который получали все толковые, смелые и мужественные Офицеры в 103 дивизии ВДВ.
Столкнулся я с Колотило случайно, на одном из форумов, где его послал на три буквы Легендарный разведчик 103 дивизии ВДВ, награждённый тремя орденами «Красная Звезда» и медалью «За Отвагу». Очень уж там Колотило старался доказать Легендарному разведчику, что это именно оно, Колотило и есть основное мерило славы 103 дивизии ВДВ и 350 Полка ВДВ.
И считает это Колотило, что относились к нам в Афгане честно и достойно. И награды мы свои сполна получили, и кормили нас вкусно и много, и отдыхали мы хорошо, и обеспечивали нас всем сполна и медицина была на высоте, и дембелизма никакого не было, а неуставщины и преступлений тем более в Афганистане не было, и служба у нас была просто мёд и радость, а не служба, разве, что боевые были, где мы гибли красиво и заслуженно за любимую Партию и родное Правительство.
Только если принадлежность Колотило к 103 дивизии ВДВ ещё хоть как то можно понять, всё таки дивизионный брехунец сочинял, то причастность его к 350 полку это ещё тот писец. Как пишет в одной из статей, сей газетчик: «…его расположение начиналось в ста метрах от моей палатки…». Вот и вся принадлежность этого Колотило к славному 350 Полку ВДВ. Что тут скажешь. Реально имеет отношение оно к Полтиннику. Рядом это Колотило с Полтинником кучковалось. Буквально в ста метрах.

Вот такие дела, братишки. Теперь самые главные герои Афгана, 103 дивизии ВДВ и 350 полка ВДВ это не курки, по полтора - два года из боевых не вылазившие, а вот такие тыловые Колотилы.

Впрочем, эти Клотилы сами себя наказали. Сдохнут они и не вспомнят о них. А если и вспомнят, то как о врунах и брехунах, до конца своих дней оставшимися бесчестными прохиндеями, даже на старости лет шарахающимися от правды, как черти от ладана.

Молодого бойца могли забить и до смерти за не отданную пайку масла с завтрака или не принесённую старослужащему сигарету именно с фильтром (сигареты с фильтром молодой солдат должен был выпрашивать сам, где мог). Так, например забили до смерти молодого командира отделения в первом батальоне нашего полка. Забили и бросили на кровать подыхать, за то, что он дембелю свою пайку масла е отдал с куском хлеба. Утром избили, через пару часов солдат помер, через сутки к нему подошли и увидели, что он мёртв. Посмеялись, солдата в цинк, матери письмо, что погиб смертью героя. Вот и всё. И это было обычной нормой.

Время от времени в старослужащих стреляли и кидали гранаты. Иногда молодые солдаты от безысходности сами вешались и стрелялись.

Офицерам было по фигу, или они делали вид, что по фигу. Офицеров наш естественный отбор вполне устраивал. Дембелизм помогал создавать в роте иерархию и подобие дисциплины, где слабые должны были умереть. И не доставлять никому проблем и мук совести.
Опять, же, если офицеры бы признались, что не могут обуздать дембелизм, их могли и из армии турнуть. А если бы все побои вдруг вскрылись, мы вообще без офицеров должны были бы остаться. Такой замкнутый круг совести, власти, законов, устава и побоев в армейской природе.

Офицеры  и прапорщики были разные. Были герои, Были просто отважные и смелые, были, совершающие время от времени человеческие поступки, были подонки, были воры, были предатели Родины, были откровенные сволочи, были трусы, были глупые недотёпы, были торгаши, были сдыхающие в горах, были и ссущиеся и срущиеся, и алкоголики были, и торгующие наркотой были.  Были совмещающие в себе и то и это. Офицеров с большой буквы, те, которые «отец родной», «слуга Царю, отец солдату», те, которые плевать хотели на карьеру и ордена ради солдат, правды и справедливости, таких лично я не знаю, кроме двух: это прапорщик 350 – го полка, старшина роты Олег Гонцов и заместитель командира 350 – го полка по политической части Юрий Васильевич Конобрицкий. Возможно, были и ещё, но этого лично я не знаю. Хорошо, что хоть эти двое в моей жизни были.

Кроме отличного и умелого ведения боевых действий во главе подразделения офицеры конечно должны были и неустанно заботиться о каждом солдате, и быть ему практически «Родным отцом», ну или на худой конец «заботливым старшим братом». Но, как правило, быть храбрым и умелым в бою командиром было гораздо проще, чем «Родным отцом» или «заботливым старшим братом».

В полку и в дивизии работали и женщины. В магазинах, медсанбатах, в парикмахерской, ещё где – то. На боевые они конечно не ходили. Говорили, что продавщица полкового магазина была любимой командира полка, а продавщица магазинчика возле пересылки была любимой комдива. Свечку не держал, но любовь это любовь и если она была, то это хорошо. Любовь это красиво и украшает женщину. Да и мужчину делает чище, если он тоже эту женщину по настоящему любит.
Так же говорили, что у обеих были боевые медали. За медали скажу прямо, правильно им их дали (но это моё личное мнение, остальные солдаты возмущались). Два года хоть и в расположении войск, пусть за прилавком - это всё равно на войне и страшно. Женщины свои награды заслужили. Они же не мужчины, им гораздо страшнее. В частях тоже часто пули свистели и над магазинами. А своё магазинное дело они хорошо делали. И нам глаз радовали. Для нас, солдат, они все были красавицы и недосягаемые принцессы.

Читал, что по линии ГРУ работали женщины разведчицы. Удивляюсь, почему им до сих пор звёзды Героев не вручили. Они их обязаны получить. Была в интернете информация, что у вольнонаёмного состава и гражданских специалистов, и у членов семей бывших в Афгане забрали льготы. Полная несправедливость. Военные ли, гражданские ли, члены семьи или солдаты. В посольстве, в частях, в городках. Везде страшно, везде стреляют. Всем смерть угрожала. Кто -  то был только ради Родины, кто – то ещё и ради карьеры, кто – то ещё и ради денюжков, кто – то ради того и другого и третьего. Одним легче было, другим труднее, но льгот все достойны. Ты уж, Родина, отдай им льготы обратно, нехорошо это льгот лишать ради тебя жизнью годами рискующих.

Морально почти все солдаты выживали в Афганском аду кто как умел. Морально выживать нам не помогал никто. Хорошо выживать сразу, умели немногие. Остальные молодые солдаты старослужащими чадились, чморились, избивались, над ними издевались, иногда так жестоко и несправедливо, что люди вешались и стрелялись, либо стреляли и взрывали своих обидчиков.
Потом молодые становились сами старослужащими и уже сами очень часто чморили, издевались и избивали более молодое пополнение. Некоторые солдаты не могли подняться из чморей до самого дембеля. 

Могу сказать одно, какое бы зачморёное чадо не служило в курках, по сравнению с любым генералом, штабным офицером или штабным солдатом оно было настоящим героем. И не вина забитого и униженного бойца, что он был забит и унижен. Эта вина была целиком на его генералах, командирах и сослуживцев. Мы все виноваты перед ними вдвойне, за то, что не видели в них людей.
Жизнь в курковой роте справедливости никогда не имела. Если ты не был жестоким, не был подлым, не мог унизить другого, не мог ударить другого просто так, при этом ты ещё и не настолько физически здоровый, чтобы дать любому другому сдачи, и не острый на язык, чтобы осадить обидчика ещё более обидным словом, если ты вообще мечтатель и интеллигент – ты пропал. Затопчут и распнут. Кто – то всегда должен быть козлом отпущения. Таков был закон роты моего времени.
 
Этим забитым и униженным было в сто раз тяжелее остальных солдат, но они также честно ходили в горы и воевали, и совершали чудеса храбрости и героизма. Они также умирали под пулями и подрывались на минах. Они честно и до конца тянули свою фронтовую лямку, как могли, порой заслоняя своими телами своих обидчиков от пуль и осколков. Низкий им поклон, за то, что они не бежали к штабу и не просились в Союз.
Воевать – то часто было просто не кому. В боевых курковых ротах из - за потерь, порой было всего две третьих, а то и только половина личного состава. Брать на место убитых, лежавших в морге и раненых, лежавших по госпиталям и медсанбатам, было не кого. Очереди на вакантное место в курковую роту никогда не стояли. Солдаты тыловых и штабных служб в курковые роту переходить просто ссали. На пустых кроватях погибших курков лежали береты. Боевые же задачи ставились из расчёта на полную роту. Вот и воевали настоящие боевые фронтовики, они же курки, за себя и за того парня.

Клетками мир заполняю поля.
Стоп в горизонт. Сгустки свинца
Крестят дожди. Палачёвая доля
У пулемётчика - смерти творца.

Выкуп поклонный, оправданных туш.
Мясо военного времени.
Щёткой по глотке великая сушь,
При живота ранении.

Сжальтесь, родимые. Вскиньте чугун
Потных загривков на чашу затвора.
Уравновесьте весы своих Дум,
Точку поставьте Афганского спора.

Офицеров полка и офицеров дивизии кормили в отдельных столовых, с отдельных котлов, и из тарелок. Командир полка имел отдельный кабинет для приёма пищи внутри столовой. У комдива и офицеров дивизии была своя отдельная столовая. Офицерам давали и манную кашу, и молочные супы, и более вкусную и усиленную еду,  чем солдатам, и жили они отдельно и кормили их из тарелок. Хлеба у них тоже всегда было вдоволь. Им тоже было гораздо легче. Их не чморили, не били и не унижали. У них не отбирали еду, и они не выли в подушки от голода по ночам. Они хорошо питались и хорошо отдыхали. Они могли пойти к медику и получить достойное лечение своих фронтовых и бытовых болезней.

Молодому солдату попасть в мед часть с бытовыми или боевыми проблемами было практически невозможно. В основном, в медсанбат, попадали только по ранению. Или когда человека уже гробили до предпоследней перед смертью стадией. В медчасть ходить молодому солдату по понятиям неуставняка считалось «за падло». Зато старослужащие нет, нет, да прибегали к «липовым» справкам знакомых медиков дембелей, чтобы откосить от боевых выходов. Мол, я уже послужил, пора мне к дому готовиться. Это были обычные трусы, но они таковыми себя не считали. Эту трусость они камуфлировали усиленными издевательствами над теми молодыми солдатами, которые теперь и воевали за них, трусливых.

Видел молодого солдата, который во время сна в горах на холодном камне, застудил сухожилие правое руки возле кисти. Бедняга полтора месяца не мог и ложки держать. Кисть висела как не родная. Как он при этом воевал и ходил по горам, одному Богу известно.
Если бы парень лёг в госпиталь, его бы просто забили, как «членовредителя», а может быть и посадили, при таком «заботливом» комдиве.
Стрелял он, зажав автомат коленями и нажимая на курок левой рукой. Манной каши и молочного супчика солдатам не давали. Гречневая каша и настоящее картофельное пюре, да вообще картошка с жилками тушёнки, считались за лакомство. Многие консервы были вообще с истекшим сроком годности, в том числе и те, которые выдавали на боевые. Часто попадались вздутые от старости и испорченности банки.

Однажды с вертушки скинули нам сухпайки, а там консервы 1956 года выпуска, почти все вздутые. Выкинули их и ели галеты с сухарями. Галеты тоже часто были горькие, прогорклые от старости.

По приезду с Афгана встретился с одним Десантником, рост выше двух метров, кулаки с арбуз, все зубы железные. Спрашиваю, чего зубов нет, неуж-то по молодухе с такой рамой вышибли.
Сухари, отвечает. Хлеба у них в части отродясь не было, одни сухари. Вот на них зубы и полетели. У нас в 350 – ом полку ВДВ хлеб был. Не всегда качественный, но был. Часто хлеб внутри буханки был со слизью, как плесенью испорченный и есть его было нельзя и новый на замену не выдавали.
По дембелю на каждые боевые всегда брал с собой булку хлеба. Всё лучше, чем сухари. Хлеб воровали молодые на пекарне. Самого по молодости воровать отправляли.

Торговля нашим обмундированием, оружием и едой шла в Афгане полным ходом. Все начальники и снабженцы, кто имел желание и возможность обворовать солдата, обворовывали нас со свистом и почти безнаказанно.
Помню, хотели судить одного такого начальника склада. За 4 неполных месяца службы этот «Вояка» наторговал 3 Камаза барахла. 
Реально 3 Камаза, под самый верх загруженных вывозили с его склада им наворованное и наторгованное. Думали, хана прапору. Ан нет. Дело замяли, барахло прапорское, наварованное, штабные офицерики поделили между собой. Большие и малые командиры продавали и нас, и наше оружие, имущество и питание моджахедам и кому попало. Всем, кто готов был платить.

Солдаты нашего полка очень трепетно относились к боевым Знамёнам полка и дивизии. Очень высокой честью считалась награда сфотографироваться рядом со Знаменем. Некоторым солдатам перед отправкой домой разрешалось поцеловать Знамя. Десантник становился на одно колено и искренне волнуясь, целовал Знамя. Не было никакой наигранности. Почти любой из курков готов был пожертвовать ради Знамени полка или Знамени дивизии своей жизнью.

Это отношение к знамёнам было у нас в крови, а не от того, что нам это внушалось замполитами. Идеология КПСС вызывала у многих только усмешку. На КПСС и тогдашних лидеров нашего государства нам было плевать. Хотя подтирать газетными портретами вождей задницу в туалете запрещалось. Но мы подтирали.

Все офицеры и прапорщики получали по две приличные зарплаты (одна шла рублями в Союзе, вторая чеками в Афгане). Недавно услышал, как один ветеран офицер жалился другому, что получал в Афгане всего 250 чеков в месяц. Подошёл к нему и вежливо напомнил, что то, что самый маленький офицер, на самой замухрышной должности, минимум получал в месяц, самый героический сержант или старшина курок получал за все полтора года немыслимой войны. Рядовой получал в два – три раза меньше сержанта или старшины.

Читал, что в Афгане нам, солдатам,  якобы давали водку.
Враньё.
У солдат водки не было. Водка иногда была у офицеров и часто у генералов. В штабе 103 дивизии служил такой Полковник «М. Ю. И.» – первый заместитель командира 103-й воздушно-десантной дивизии, развернувший по крышей командира дивизии «А. С» бурную деятельность по спекуляции водочными изделиями.
 У нас, солдат, был иногда под дембель одеколон («Саша» или «Наташа»), брага в огнетушителях (сами делали) и редко афганская «кишмишовка» (местный самогон). Но за употребление этих напитков, как и за употребление наркотиков, могли запросто отдать под трибунал. Скажу о себе: одеколон пил 1 раз, брагу - раз пять, «кишмишовку» 2 раза.

Очень часто наши командиры просто ленились писать на нас наградные. Часто, по тем или иным личным причинам, не хотели. То рожей не вышел, то залетел где – то, то нагрубил, то бытовой приказ не так выполнил, то полы в палатке плохо вымыты. То, ещё слишком мало послужил.

Офицеры тоже были люди со слабостями и странностями. Во первых, им было порой не до писания наградных (чего из фронтовика офицера писаря делать), во вторых почти все наградные всё равно «рубились» в штабах и ничего сверху из медалей почти не присылали. Шла обычная рутинная работа войны. Все были уставшие и измотанные. Храбрыми были многие курки и почти все наши курковые офицеры командиры. Почти все.
Людьми редко и иногда, тоже были многие.
Людьми по полной, всегда жалеющие и понимающие любого подчинённого солдата, были единицы. Многих офицеров солдаты между собой называли «шакалами». Хлёсткое выражение часто оправдывало действительность.

Обидно было, когда ты действительно подвиг делал, а тебя не представляли.

В нашей роте первый ротный, и командиры взводов, и замполит, и старшина прапорщик, а также многие солдаты, были почти всегда храбрецами, кроме одного взводного офицера лейтенанта «С.».
Этого бедолагу, несколько раз били даже свои «братья» офицеры.
Лейтенант прятался на ночь от своих «коллег» в палатке взвода, где ему поставили койку. Конечно, по морде ему доставалось не при нас, а в офицерском модуле. Лейтенант после отбоя задувал керосиновую лампу и накрывался с головой одеялом. На стон избиваемых дембелями солдат он даже глаз не открывал. Трус он и есть трус. Конечно, от такого офицера и наградных не ожидали.

Второй ротный « Г. К.», тоже храбростью не отличался. В одном из ожесточённых боёв он просто просидел, укрывшись за миномётной плитой и свой автомат потерял и автомат убитого солдата не поднял.
Может оно так и надо, чтобы командир роты в любом случае выжил, но, по моему, на то он и командир роты, чтобы ценой своей карьеры и жизни солдат беречь, а не ценой жизни солдат себя спасать.

Не готов погибнуть за солдат своих, не становись офицером или прапорщиком. Хочешь быть офицером или прапорщиком настоящим – прими как должное, что надо беречь жизни подчинённых от своих глупых действий и глупых действий вышестоящих командиров любой ценой.
А не бежать мимо них раненых и истекающих кровью в бою, оставляя их безо всякой помощи и надежды, как пробежал мимо раненого в бою солдата наш старшина пятой роты 350-го полка ВДВ прапорщик «В. К.». Не перевязал, не оттащил раненого в укрытие, а пробормотал, что ничем помочь не может и удрал. Не продавать им из под каптёрочной полы положенные бесплатно парадки, береты, значки и сапоги, как продавал солдатам за чеки тот же самый старшина пятой роты 350-го полка ВДВ прапорщик «В. К.».

Генералы и штабные, понятно дело в атаки ходить не должны были, разве что в исключительных случаях, у них другие функции, тоже очень важные: подготовить бой, чтобы потерь было мало, и победа была. Только они вместо этого с духами нашими жизнями и нашим оружием торговали (об этих и других подлых преступлениях офицеров штаба 103 –ей дивизии ВДВ написано вначале книги).

Что же касаемо насчёт побед и потерь, планируемых генералами и штабными. Со своей солдатской точки зрения, я в наших операциях в Афгане особых полководческих и штабных изюминок и талантов не видел. Вот сказки о талантливых оперативных разработках командирами батальонов, полков и дивизий военных операций, для получения ими званий Героев Советского Союза, были.

Статус этой награды гласит «Звание Героя Советского Союза является высшей степенью отличия и присваивается за личные или коллективные заслуги перед Советским государством и обществом, связанные с совершением геройского подвига».

Не совершали комдивы и командиры полков личных геройских подвигов. Негде им их совершать было. Они в атакии в бои не ходили.
Я их и не виню за это. Хорошо, что не ходили. Они нам живыми в штабе и на броне нужны были.
Наверное, правильно, что они не убивали больше всех моджахедов, не накрывали собой гранаты, спасая боевых товарищей, не взрывали себя вместе с врагами, не уводили от жилых кварталов горящие самолёты и вертолёты, не вытаскивали на себе раненых бойцов, не прикрывали лично отходы частей с пулемётом в руках, не бились с горсткой товарищей солдат, с превосходящими силами противника.
Но они получили Героев, за «очень умелую» штабную работу.

Но, ведь Героев Советского Союза во время Афганской войны, по статусу можно было получить только за личный подвиг («…связанные с совершением геройского подвига...»). Может быть, я неправильно трактую статус? Или они свои звёзды получали в связи с солдатскими подвигами.
Ишь, какая далёкая связь. Солдатик подвиг делает, а командир полка или дивизии, или иной генерал и офицер штабной за солдата Героя получает. Вполне Советская и коммунистическая «справедливость». Теперь я понял, почему пулемётчик пятой роты 350 полка ВДВ Артур Яковенко, спасший лично на боевых он гибели всю роту вместе с офицерами и совершивший ещй несколько реальных подвигов не получил ни одной боевой награды. Его Звезду Героя носит комдив нашей дивизии «А. С.». Это и есть коллективные заслуги. Комдиву золотая звезда, а Яковенко пулю в бою. Вот так и поделили.

Стратегий войны разворачивающихся перед моими глазами было обычно четыре.
1) Массированный артиллерийский обстрел и бомбёжка зоны боевых действий (гор, кишлаков и других территорий) и потом прочёсывание этой зоны силами курковых подразделений. Духам такой обстрел и бомбёжка особого вреда не наносили. Горы – это не поля.

2) Прочёска гор, территорий и кишлаков без предварительной авиа и артиллерийской подготовки.

3) Выдвижение курков на верхушку горы для обеспечения прохождения, какой - либо воинской части, внизу.

4) Сопровождение автомобильных колонн с грузами

Всё это предварялось неказистой разведкой, сопровождалось предварительным разбором на макете местности и сдабривалось разведывательными данными. Макет представлял собой стол планшет метров четыре на четыре, под навесом грибком, закрытым по бокам маскировочной сеткой. Стол был с бортиками, сверху насыпали песок и из него «делали горы». Рядом выставляли часового, чтобы никто не подсмотрел.

Не знаю, насколько песочные горы помогали в боевой операции, но разведданные, и выявление предателей, судя по нашим потерям, по моему мнению, оставляли желать лучшего. Да и предательство офицеров штаба 103 дивизии наносило нам и нашим боевым операциям полный гундец.

Ничего умелого в том, чтобы банально затыкать нами горы не было. 15.031 погибших, 54.000 раненых, контуженных и травмированных, 416.000 заболевших, 417 попавших в плен и пропавших без вести. Это цена, заплаченная нами, солдатами, за Геройские золотые и красные звёзды наших командиров.

10 лет мученической службы офицеров и солдат от комбата и ниже и 10 лет практически откровенного позора множества военнослужащих всех должностей выше должности «Командир Батальона».

Иногда складывалось впечатление, что мы не уничтожаем планомерно противника, а просто лазим по горам и кишлакам  с целью обозначить, что мы что – то там прочесали. Типа, под мудрым руководством взяли под временный получасовой контроль такую – то территорию, с минимальными потерями, дайте нашим начальникам новое звание и большой орден. А мы в это время пойдём в другое место по горам лазать.

Нам, солдатам, казалось, что настоящей разумной целью войны было бы реально уничтожить как можно больше моджахедов, а не пытаться скакать по всему Афганистану без толку и часто даже без боёв. Было и такое, что мы неделями лазили по горам, не встречая ни одного врага. Какая – то неправильная там война была. Не умели, наверное, наши стратеги войну настоящую вести. Или им не давали вышестоящие неумехи.

Душманы тупо смеялись над нашими артиллерийскими ударами и авианалётами. Они просто уходили в сторону и ждали, когда всё кончится и потом возвращались обратно. Часто устраивали превосходящие засады. Колонны нашей техники, перевозящей грузы, просто жгли гранатомётами. 

Отдельно о храбрости. Я видел и отчаянных легендарных солдат старослужащих, под конец срока службы своей войны прятавшихся за спины молодых солдат и остающихся в расположении полка, чтобы не идти на боевые. Видел избитых и униженных солдат, совершавших истинные чудеса храбрости, во имя Родины и во славу тех, кто их обижал и унижал. Остались живые и… слава Богу. Были также солдаты предатели и солдаты, сдававшиеся в плен. Убегали к моджахедам по личной выгоде, по совершению преступлений, и когда дембеля уже совсем замучают.

Было, когда вызывали добровольцев штурмовать очередную горку в лоб, и вперёд шагали только дембеля, а годки и молодые солдаты стояли, потупив глазки.

Всякое было. Были скоты и были люди. Были скоты со своими преступлениями и простые люди со всеми своими слабостями. Был патриотизм, был эгоизм, было всё, к сожалению, но не было взаимного полного уважения друг к другу всех и вся солдат, генералов  и офицеров.
Политика КПСС и идеология КПСС не давали той спайки и дружбы, которую было надо дать. Она – эта политика, тогда была уже просто формальным приложением и к войскам, и к гражданскому населению.

Мы уже знали, что стране и её гражданам глубоко до лампочки все наши подвиги, поэтому возвратившись в Союз с удовольствием громили рестораны и били по пьяне в этих же ресторанах морды всем не воевавшим в Афгане.

Мы мстили обществу как могли. За себя, за погибших, за то, что общество превратилось в послушное и ленивое, прогнившее стадо. После службы в Афганистане во многих из нас просыпалось огромное чувство жажды справедливости, оголённое до нервного мяса.

Мерзость. Она жила с нами в одной палатке. Не все отбирали лучшие куски и лучшую одежду у более слабых. Были и справедливые. Были трусливые, которые били молодых солдат, а потом, силой сержантской власти забирали у них затворы и гранаты на боевых. Им было всё равно, что молодой солдат остался в бою без оружия и гранат, главное, что этот молодой солдат не пристрелит и не взорвёт их самих, за обиды и издевательства.

Сейчас, после войны, многие из нас гораздо лучше и чище, чем были там. Понимание своей сволочной сути и мерзких ошибок к нам приходит с возрастом и образованием, с опытом жизни. Моральных уродов остаётся всё меньше и меньше. Но убитым и искалеченным физически и морально от этого не лучше. Прости нас, Господи за все грехи перед ними.

Для солдата в полку такие прелести как манная каша, жареная куринная ножка, молочный суп или настоящая тарелка для еды, вообще могли появиться только во сне. Для генералов, офицеров и прапорщиков – эти солдатские мечты были обычными реальными столовскими буднями.

Жрали мы из своих солдатских котелков очень часто сущие помои. Иногда каши были сдобрены и воняли соляркой. Особенно обидно было такую «солярную» кашу есть, приходя с гор на броню. Навоюешься, придёшь, а есть то и нечего. Достанешь оставшиеся с боевых сухари или консерву какую, погрызёшь и идёшь спать. А поутру опять на фронт, на боевые, в горы.
 Нам объясняли скудность продуктов тем, что все продукты везлись из Советского Союза. Самолётные борта прибывали в Афган из СССР два раза в год. Весной месяц и осенью месяц. Такая была специфика. Всё, что не успевали подвезти самолётом, везли уже на автомобилях, а колонны часто уничтожали моджахеды.

Ну, так. Чего борта самолётные зря часто гонять. Загрузили иногда транспортники парашкой и солдатикам на счастье.

Однажды пару месяцев, в солдатской столовой, вместо  тушёнки давали кенгурятину. Красноватое жилистое мясо, которое покрывалось слоем жира прямо на глазах, быстрее, чем даже баранина покрывается. Каждому доставалось грамм по 20 в день. Есть его было гадко и мерзко.
До сих пор не могу понять, в каком Советском колхозе паслись стада этих кенгуру. Не уж – то для псов войны нормального мяса не было, говядины или свинины.

Ещё, очень заботливые чиновники из Министерства Обороны, любили нас «лакомить» просроченной килькой в томате. Солдаты называли её «красная рыба». Каждый ужин, на четверых защитников Родины давали по банке такой «красной» рыбы, кусочку хлеба  и по пол подкотельника комковой холодной перловки.
Мы шли в столовую, больше по приказу распорядка дня, и во многом, именно из - за этого куска белого хлеба, который давался к чаю. От чёрного хлеба была вечная изжога, ещё он часто был в слизи и не пропечённый. Взамен гадкой буханки новой не давали. Не повезло, так не повезло, сиди голодным.

Есть остальное  было невозможно. Больному дистрофией молодому солдату, хотелось просто куска хлеба. Если при этом был ещё и кусочек сахара – это было счастье. Праздником жизни были Сгущёнка и Печенье. Солдаты курки все поголовно постоянно недоедали и недосыпали. Молодые больше, дембеля меньше.

Время от времени курковые роты ходили в караул по полку. Меня по молодости обычно ставили на сержантский пост охранять палатку командира полка и рядом «булдырь» (солдатский магазинчик). Командир полка жил в отдельной огромной палатке. Солдаты в такой палатке жили по 20 – 30 человек.
В нашей взводной палатке ещё и был выделен большущий угол для ружейного парка (оружейки, где хранилось оружие). Возле него внизу спал замкомвзвода и я по молодости на втором ярусе сверху. После года службы я уже в караул и вообще в наряды не ходил. Спать норовил в самом дальнем углу, у окна, чтобы подальше от глаз начальства быть.

Один молодой, с курковой роты, умудрился подломить продуктовый склад.
Этого пацана поставили в карауле охранять продуктовый склад. Он отогнул ломиком ворота склада и упёр оттуда несколько кругов сыра, банки огурцового и помидорного соленья, несколько ящиков сгущёнки, печенья, конфет и кучу всего ещё. Отрок нашёл Эльдорадо. Таскал и прятал награбленное всю ночь, благо его и не меняли, дембелям впадлу было на пост заступать.

Пропажи сразу не хватились. Парень всё сделал мастерски. Только через месяц!!!, его с полукилограммовым куском сыра прихватили дембеля.

Чела начали пытать, откуда сыр. Чел не сознавался. На ту беду в разборки встрял командир роты. Под страхом трибунала и немедленного расстрела, солдат признался в содеянном.
Что делать? Доложить по инстанции? Ротного самого так бы вздёрнули. Решили спустить на тормозах внутри роты.
Собрали комсомольское собрание. Офицеры обвиняли это чудовище во всех грехах воровства, на что чудовище ответило, что виноватым себя не считает, на гражданке было честным форточником, и вообще он не комсомолец, и вообще был голоден, виноват, исправлюсь.

Я смотрел на этого маленького ростом, морщинистого, похожего на старичка курка и искренне ему завидовал. Да и все мы ему завидовали. Он отожрался на славу.
Понятно, что питался он не один, а с несколькими, особо дружными ему, такими же молодыми и голодными курками роты как сам. Пацан никого не выдал.

Более того. Целый месяц эти молодые харчевались деликатесами и их не заловили. Короче, его даже не били. Единственное, что испортило славную картину удачливого ворюги – это зачитанное замполитом письмо этого солдата домой.

В письме солдат описывал, как он славно завоёвывает Афганистан, взрывая гранатами вражеские танки и сбивая с пулемёта пакистанские самолёты и вертолёты. Апофеозом письма была сцена, где этот «воин» писал, как после боёв он выковыривает из бронежилета пули от ДШК. К слову сказать,  три такие пули могли сорвать башню у лёгкого танка. Мы катались со смеху. «Герою» посоветовали больше не будоражить маму подобными опусами. Он получил пару колыбах от дембелейпо шее, «волшебный» пендель под жопу и отправился тянуть свою нелёгкую молодую службу дальше.

Потом, через полгода, он честно заработал медаль «За Боевые Заслуги» и однажды реально медики выковыривали ему из спины и ног осколки от разрывных пуль ДШК. С этими осколками в теле парень не выходил из боя часов 12. Но это уже было потом.

Мои родители первые месяцы войны считали, что я служу в ГСВГ (группа советских войск в Германии). Потом, как-то не получив от меня пару месяцев писем (отнюдь не по моей вине, писал я домой регулярно), отец сходил в военкомат и искренне попросил разыскать сына, служившего в Германии, мол два месяца вестей нет. Военком посмотрел на мой обратный адрес и сказал, что Германией не пахнет. Сын в Афганистане.

После учинённого разноса в очередном письме за сладкую ложь я «сознался», что из Германии меня случайно «перевели» в горный рай, но просил не волноваться. Я «включил» вторую легенду. Дескать, служу при штабе армии командиром отделения цветоводов. Помню даже в полковой библиотеке взял специальную книгу и старательно описывал все прелести посадки цветов. Родители так и не догадались до самого моего возвращения, чем я на самом деле занимался. Хотя волновались по полной. Я же подкидывал им в письмах вырезки из газет, где писали, как мы помогаем афганцам строить новую жизнь, сажаем хлеб и строим дома.

По приезду дома меня выдали сочащиеся гноем и сукровицей дырки от ранений, характеристика для военкомата от командира роты, военный билет и окровавленные бинты. Последнее ранение в бою я получил за несколько дней до Союза. Рука почти совсем не поднималась ещё год и до сих пор поднимается не полностью.

Так с плохо поднимающейся правой рукой и с нафаршированной многочисленными осколками башкой, я путём хитросплетений, неофиширования ранений и факта службы в Афгане, поступил в специальное оперативное высшее учебное заведение, и успешно закончив его, попал на ещё одну переделку в одну из Кавказских республик. Было бы желание и цель.

Личные котелки, подкотельники и ложки в Афгане мы хранили в деревянных бочках с раствором хлорки.
Зима, молодой солдат долбит прикладом автомата лёд в такой бочке (наши палатки зимой днём не отапливались) и, стуча зубами, синей от холодрыги рукой, достаёт всем по очереди алюминиевые котелки, подкотельники и ложки. Рукав засучен почти до самой шеи, вода ледянная и мутная от хлорки. Горе тому молодому, чья ложка не найдётся. Или котелок. Или подкотельник. Или очередной «дедушка» ВДВ объявит, что ложка у молодого солдата недостаточно чистая. Человек сидел голодным. Ложки воровались, их не хватало. Да и котелки и подкотельники воровались тоже. Нет котелка, нет пайки. Нет подкотельника – нет чая.

После еды молодые солдаты мыли котелки и ложки холодной водой за себя и за дембеля. Жир не отмывался. На мытьё давалось 2 – 3 минуты. За грязный котелок или ложку или за якобы грязный, били. Горячей воды не было. Мойка представляла собой холодный щитовой барак с цементным полом. Первым мыли котелок дембеля, потом свой. На свой, уже времени часто и не было. В дембельские иногда плевали и размазывали сопли и плевок по котелку.

Баня в полку представляла собой четыре хлипкие фанерные стены и внутри наверху гнутая труба змеилась, с дырками посередине. На полу дощатый настил, из - под которого, фонтанами брызгала жижистая грязь. Выдавалось хозяйственное вонючее мыло. Мы были рады и ему. Воды текло мало, полухолодная. Под ногтями пузырилась содранная с тела и головы шершащая грязь. Дрожащие от холода голые тощие тела бились и толкались за каждую струйку воды. Возле «бани» стояла прожарочная машина Хим роты и прожаривала наши ХэБчики и кальсоны от вшей. Потом это всё, заскорузлое и провонявшее хлоркой одевалось. Отделные, особо ушлые дембеля своё ХэБэ на прожарку не отдавали. Баня шла всю ночь. Полк мылся. Утром поднимали как обычно. У офицеров была своя баня. Цивильная и с кабинками. Пару раз, уже годком, я в ней смог помыться через знакомого солдата банщика. Небо и земля.

Кальсоны, тельняшки, трусы и портянки нам меняли на втором году службы с неплохой регулярностью. Судя по чистоте меняного больше это напоминала старый анекдот. «…сегодня банный день и меняется нижнее бельё,  рота справа меняется с ротой слева….». ХэБэ - солдатские куртку и штаны, стирали обычно сами.

После года службы прожарочным машинам своё обмундирование мог доверить только полный идиот. Портянки мы старались заменить носками. Носки иногда выдавали к десантным полусапожкам. Портянки тоже выдавали, но к сапогам и валенкам. Тельники тоже старались не менять, а стирать сами. Свой – то он по размеру и удобный, а на замену могли такое «Гэ» рваное выдать.

Часто стирались в лизоле, это такая жидкость от вшей, её разводили с водой и стирались. Она очень воняла. Я по молодости любил стираться в бензине. И грязь сразу отходила и сушилась моментально и вшам капут. Потом летом стирался сам, с мылом, сохло всё на глазах. Пять минут сидишь и смотришь, как вода на глазах испаряется. Жара.
Зимой бегал в подменке (подменное обмундирование, которое имели некоторые солдаты, для хождения на боевые) к дивизионной прачечной, где знакомый полоскун стирал всё в специальной машине для стирки офицерского белья. Я приносил ему нехитрые сувениры с боевых, он помогал мне быть всегда чистым и отглаженным.

Уже на другой войне все поражались моим всегда острым как бритва стрелкам на брюках, идеальной выбритости и до зеркального блеска начищенным сапогам.
Это была просто фронтовая привычка, оставшаяся со второго года службы Афгана. На первом году афганской службы я ходил битый, грязный и зачуханый, как и многие из нас, молодых солдат. 

Наверное, по этой же привычке, я до сих пор ненавижу не чищеную обувь,  небритые шеи и грязные воротники у рубашек.
Фобия чистых рук у меня теперь вообще в крови. В Афгане я насмотрелся как гнили грязные руки у молодых солдат. Психологически, наверное, повернулся на этой почве.
Там, в Афгане, любые грязные руки быстро превращались в руки с гниющими трещинами, а любая гниющая трещина на коже, превращалась в вечную, незаживающую язву.
Да ещё и дембеля своими сапогами, разбивали наши морды, тела, ноги и руки в кровь по молодухе, когда мы ставили блоки от их ударов. Результат тот же, гниющие раны на руках. Только рана, блин, коростой затянется, бац, ещё один сапог летит. Так и ходили в коростах все первые полгода афганской службы.

Гречневую кашу мы видели только на боевых, в виде консервов и иногда гречку с несколькими волокнами тушёнки давали, когда мы спускались к броне.
Гречка – это был большой солдатский праздник. Обычно кормили как помоями. Правда и гречка на броне часто была с запахом и вкусом солярки, почему не знаю. Наверное, чтобы сожрать много не смогли.
И было её очень мало, так на то, чтобы голод немного утолить. Хотя и за ней мы выстраивались повторно в очередь, но, как правило, вторую пайку каши получить было нельзя, если только хитростью. Длинный хвост такой голодной и уставшей очереди напоминал мне текстовые отрывки из книги «Военнопленные», которую я читал до войны в седьмом классе.
Смотришь на такую мизерную пайку, с тонюсенькими волокнами тушёнки консервированной,  со вкусом и запахом соляры, и чуть не плачешь, сволочи, думаешь, тут и так в горах сухпайки растягиваешь, неужто им гречневой каши жалко для солдат. Гречки же в России много тогда было, чего на нас экономили.

Так как все сух. пайки взять в горы не было возможности, большая часть этой еды оставалась на броне под горой и в полку.
В «бытовке» (пустая, заброшенная палатка, размером с палатку взвода, находившаяся между палатками второго и первого взводов) накопившись за многие месяцы, валялись десятки пустых банок, содержимое которых старослужащие солдаты когда то съели по ночам, разогревая их на маленькой самодельной буржуйке, топившейся соляркой. Иногда на такой печке молодому бойцу разрешалось поджарить кусочек хлеба. Если, конечно у молодого солдата был этот кусочек. Это было особое лакомство. Дневальные в палатках ночью тянули к этой печке озябшие руки. Один из дневальных охранял палатку снаружи с автоматом в руках. Душманы могли напасть и в полку, случаи были.

Бытовка только называлась бытовкой. Наверное, в ней должны были стоять гладильные доски с утюгами, и может быть умывальник со стиральной машиной. Там было пусто, грязно и пыльно. Ещё бегали мыши. И валялись пустые консервные банки с остатками еды на стенках.

Видел молодых солдат, которые от голода, скрытно, рылись в этих брошенных банках и ели оставшиеся там засохшие кусочки жира. Некоторым опустелым банкам было уже по году, но в них чего – то там по стенкам оставалось. Чёрные, давно не мытые тощие тела, лица и руки в гноящихся коростах, полученных побоями, грязные оборванные обноски обмундирования, засаленное полотенце вместо шарфа на шее Уставшие и вечно испуганные глаза. Это тоже были солдаты, которые постоянно ходили в горы, шли в бой и защищали любимую Родину. Людям, олицетворявшим эту Родину, было на солдат наплевать, они их предали.

В Союзе в это время шла своя весёлая жизнь. Рации ловили переговоры таксистов о гремевших музыкой ресторанах, развесёлых дискотеках и снятых на ночь проститутках. Очень больно было ловить такие переговоры во время боевых рейдов, в горах. Мы начинали прозревать, что весь наш патриотизм и самопожертвование – это пустой звук для Советских граждан и Советского правительства.

Приходящие молодые солдаты оптимизма не добавляли. Они рассказывали нам о гражданской жизни и о том, что мы в ней лишние и забытые.

Центральные Советские газеты радостно писали, что мы строим дома и сажаем хлеб. Я вырезал такие заметки и отправлял их в письмах маме с папой, чтобы они не волновались за меня. Кроме этого в части и в дивизии выпускались такие же брехливые газеты и боевые листки. Они были почему – то под грифами «секретно» и «для служебного пользования». Вырезать заметки из них и тем более отправлять домой считалось воинским преступлением.
Но я и из них вырезки отправлял.

Письма наши в Союз и нам из Союза время от времени проверялись военной цензурой. Утверждали, что все письма проверяются. Наверное, врали, все письма проверить было просто нереально. Нелояльные, с точки зрения особого отдела, письма часто изымались. Моим родителям приходили иногда мои письма с замазанными чернилами строчками. Цензура бдила.

Солдаты обожали письма от девушек, особенно с фотографией. Но такие письма приходили редкостными единицам. В основном мальчишки погибали, даже не узнав вкуса первого поцелуя с любимой девушкой. Вчерашние школьники почти все были девственниками. У многих и девушки любимой даже ещё не было.

Помню, умирал один мой товарищ, от потери крови. Слишком большие отверстия в нём крупнокалиберный пулемёт сделал. Жалко, говорит, что я так ни разу и не поцеловался ни с одной с девушкой.

В медсанбате зашли в бокс к раненому, накрывшему собой гранату, чтобы спасти товарищей. Весь прооперированный, в бинтах и капельницах, он тихо попросил у нас покурить сигарету. Мы подносили ему сигарету к губам, как подносили их в горах, на боевых к умирающим сослуживцам. Многие тогда воспринимали сигарету, как необходимость действия перед смертью.
Вошедший врач, даже не ругался, хотя курить в больничных послеоперационных палатах, было строжайше запрещено.

Первый год службы я курил. Потом полгода не курил, противно чего – то стало. Последние полгода службы курил много. Сейчас лет десять как не курю.

Население СССР, возрастом от 18 и старше, дружно и сто процентно проголосовало в своё время на собраниях трудовых коллективов за введение войск в Афганистан. Проголосовало и забыло об этой позорной странице своей жизни. Да и кто тогда вякал против. Не их же отправляли, а на нас, чужих сопляков. Гражданам Великой страны СССР накакать на нас было. Не подумала быдлятно – серая Советская масса трудящихся коров о том, что сегодня нас, а завтра и их детей война жрать начнёт и перемалывать.

Пишут, что даже диссиденты и политическая оппозиция Советская, против Афгана не протестовали. Так, что когда я слышу от старшего поколения или от бывших членов КПСС фразу «я тебя туда не посылал» мне хочется плюнуть им в лицо. Посылали, греховные соотечественники, именно вы и посылали. Всем огромным могучим Советским совершеннолетним народом.

Я всегда виноват, перед теми, кто пал,
Ты в ответе всегда, перед нами, кто выжил,
На протезах… к земле… из атаки припал,
Или просто из общего… стада… весь вышел.

Мне девятое мая, как брат и как друг,
Я из тех, кто по горло хлебнул фронтового,
Так не надо нас брать никогда на испуг,
Всё для нас очень просто, и даже не ново.

Поднималась земля, как скакун на дыбы,
И шинель без дождя намокала от пота,
Расцветали в глазах от контузий цветы,
И рожала в крови и свинце злая рота…

Родила Вам меня и сказала, чтоб жил я,
В кабинетах про это просили забыть.
И сегодня я пальцы… грызу от бессилья,
Мне сегодня не плакать, мне хочется выть…

Я сегодня спрошу, всех идущих в колонне,
Мимо нас, удивлённо смотрящих в Ваш след,
Мне плевать на закон и на тех, кто в законе,
Мы живём раз на раз, только вместе нас нет.

Кто рожал Вас, зачем, почему и на сколько,
Отчего не дано Вам красиво летать.
Мне за Ваши убогие души так больно,
Вам в России не петь, Вам её отпевать!

Святый Боже, унылым - дай гордости в страсти,
Дай прозренья закрывшим сердца и глаза.
Не пусти, осквернённых в историю власти,
И скрепи страшной клятвой все наши дела.

Дай мне, Господи сил, разбудить всех уснувших,
Всех упавших поднять и найти те слова,
Что заставят Страну сделать Родиной лучших,
Снимут сёдла со спин, и порвут удила…

Тельняшка и берет для любого десантника, даже уже отслужившего, считаются особо почитаемыми. Мы ревностно относимся к этим двум атрибутам нашей формы и по молодости были готовы бить морду любому кто носит элементы формы десантника, не имея на то заслуженного права. Сейчас стали сдержанней, но всё равно морщимся.

Сегодня многие ветераны боевых действий, не десантных родов войск, на праздниках, да и в повседневной жизни, надевая куртку с медалями, норовят под неё ещё и десантную тельняшку поддеть. Оно и понятно, всем хочется грозными десантниками выглядеть. Не нужно этого делать, братишки фронтовики. Право на тельняшку и берет ВДВ надо заслужить. Это как чужой орден нацепить. Тельники наши и береты, нашей десантной кровью политы, не вашей и особой подготовкой заслужены. Мы же Ваши эмблемы и атрибуты на себя не цепляем. Уважайте и Вы наши Десантные Гордости.

2 августа, день рождения ВДВ, понятно, уже стал также общим праздником всех ветеранов БД. Мы не против. Все вместе пластались на боевых, и праздники с удовольствием вместе с боевыми друзьями отпразднуем.

Были редкостные единичные случаи, когда отдельные группы боевых десантников писали коллективное разрешение отдельному, очень заслуженному, и боевому солдату не десантной части носить десантную тельняшку и даже берет. Подписывалось такое разрешение индивидуально каждым десантником с указанием его полных данных.

 В нашем полку, в магазине тельняшку можно было купить. Были случаи, когда залётные не десантные офицеры покупали тельник, а наши офицеры или дембеля этот тельник заставляли их в магазин вернуть. Иногда и щёчки розовенькие били. Не зарься на чужую славу и тельняшку.

Я десантник.
Что именно для меня значит Тельник ВДВ?
Во что лично я его оцениваю?
Первый раз о существовании Тельняшки ВДВ с голубыми полосками я узнал, когда получил солдатскую форму в Армии, в учебке. Тогда для меня это была просто майка, которую мне надо одевать под ХБ.
Через  неделю, нас повели в баню, была смена белья,  и там, перед помывкой,  банный каптёр  выдал мне тельник с чёрными полосками. Ну, выдал и выдал, я его одел. Какая мне была разница, что носить.
Ротный старшина, увидев меня в этом чёрном тельнике, сказал просто: сынок, тебе два часа, чтобы был десантный, не будет, пиши рапорт о переводе туда, где носят такие тельники, который сейчас на тебе. Ответ был грубый, с матом и, наверное, меня просто брали на испуг, но я начал прозревать. В другие войска мне не хотелось, быть десантником было престижно. Тельник я добыл. Добыл только для того, чтобы остаться в престижных войсках. Двигал мной обычный гонор. Разбил я в Бане окно и украл там с полки десантный тельник, а выданный мне ранее с чёрными полосками оставил на каптёрском столе и написал на нём крупно ручкой слово «Сука».  Это былой привет каптёру.
Я начал узнавать ценность Тельняшки ВДВ. Для меня она стала пропуском в мир уважения и престижа.
Через два месяца, ночью, когда на стрельбище мы валились от усталости с ног и мечтали просто упасть хоть в грязную лужу, лишь бы упасть, мы попросили у взводного полчаса перерыва. На что был получен ответ: на вас Тельняшки, Бойцы, значит вы – десантники, значит должны сделать гораздо больше, чем то, что могут сделать обычные солдаты. И гонял нас ещё часа три.
Сержант по своему объяснил нам, что мы, десантники, должны быть очень горды, что носим Тельняшки с голубыми полосками, а значит, и быть гораздо выносливее остальных родов войск и обучаться военному делу так, чтобы выполнить любые поставленные задачи, которые остальным родам войск могут быть и не по плечу. Что у нас ВэДэВэшников только два выбора, в отличие от остальных солдат Советской Армии: Или выполнить поставленную задачу или умереть при её выполнении. И, что есть в ВДВ такой девиз – «Никто кроме Нас». И означает этот девиз только одно, умри но приказ выполни. Причём приказы у нас как правило именно невыполнимые.
Мне тогда это казалось просто пафосными словами, но суть их я понял. А так как всё моё существо было против этого сержантского нравоучения, я посчитал его слова просто усиленной метафорой. Тем более, что сказал нам всё это «товарищ» сержант, очень медленно (видимо, чтобы слова до самого сердца дошли), используя по максимуму ненормативную лексику, и под наше «весёлое» отжимание в полной экипировке. Не бывает такого думал я потом, после стрельбища, чтобы солдату давали приказы заведомо невыполнимые, да, тем более, что невыполнение могло быть смыто только смертью. ****ит, сержант, думал я. Точно ****ит.
Почему делался сержантом такой упор именно на Тельник, а не на Берет? Да очень просто. В учебке, мы одевали берет только 2 раза, на показуху и на день ВДВ. Остальное время мы ходили в обычных пилотках.  А в увольнение в фуражках. Это была учебка. И цена моему тельнику ещё в моём мозгу не созрела.
Потом был Афган.
В Афгане тоже береты особо не носили (раза три - четыре на очень большие праздники и на пару показух для телевидения). Единственное наше внешнее отличие в Афгане от других родов войск был именно наш Тельник ВДВ и малозаметные зелёные эмблемы в петлицах. 
Вот там, в Афгане, я и понял в полной мере, что такое Тельняшка Десантника. Это было как моё личное Знамя, которое в буквальном смысле этого слова не давало мне право позорно остаться в живых, не выполнив любого приказа или любой поставленной задачи. От самой мелочи до самой крупной. Заодно это Знамя в виде Тельника, одетого на моё тело, стало для меня стальным стержнем на котором мой организм только и держался, так как все другие мои внутренние стержни тяжести войны просто не выдержали.
Первые полгода службы в Афгане я только на этой Тельняшке и держался. Больше мне уцепиться не за что было и не за кого. И я говорю не столько о дембелизме, неуставщине и тяжкой службе, сколько о нескончаемых постоянных боевых.
Для этих самых боевых, генералы нашему полку ставили задачи именно исходя из девиза «Никто кроме Нас», о чём они регулярно и напоминали нам на построениях перед ними. Нам говорили, что мы Десантники и мы сможем. Мы знали, что мы Десантники и мы выполняли. Мы имели право только твыполнить. Мы не имели права отступить никогда.
У нас всегда было только 2 выхода: выполнить приказ или умереть его выполняя.
И слова сержанта взводного, сказанные мне в учебке, уже не казались пафосом или метафорой.
«Никто кроме Нас» - это была просто истина, от которой ты мог освободиться только одним способом, снять Тельник ВДВ и попроситься в другой род войск. Были и такие. Редко, но были.
Несколько Тельняшек я сменил в Афгане.
Кстати, мы свои тельники на стирку в Афгане старались не сдавать, каждый стирал свой Тельник сам лично и только очень сильный износ заставлял нас менять его на другой.
Последний мой Тельник был изорван в клочья и залит моей кровью полностью. Два десятка дырок в моём теле и голове, из которых лилась моя кровь.
Сколько он стоит?
На дембель я уходил в новом Тельнике, выданным мне из каптёрки старшиной из тех, в которых прибывали к нам молодые, храню его до сих пор и не одеваю. Я спрятал его очень далеко, в самый дальний угол квартиры. Я не могу одеть его. Даже когда я прикасаюсь к нему, даже когда я вспоминаю о нём, я начинаю выть. В Афгане я потерял убитыми абсолютно всех своих друзей, которыми обзавёлся там за полтора года службы.  Мой Афганский Тельник неразрывно связан с ними. Он стал их частью, а они частью него.
Кто возьмёт на себя всё моё горе и скажет, сколько стоит тельник Десантника и есть ли ему цена?
Самым страшным наказанием у нас в роте было, когда за провинность, дембеля могли считать тебя недостойным и запрещали неделю носить Тельник. Это делалось в очень крайних случаях. На моей памяти в нашей роте таких было всего два. Один закончился трагически, человек не вынес позора даже на неделю.
Сколько стоит Тельник Десантника?
Однажды духи зажали батальон братишек из мотострелковой части и нас, ротой десантировали им на подмогу. Что мы могли сделать, если они целым Батальоном лежали за камнями и не могли даже поднять голов, а нас была всего одна рота? Мы скинули ХэБчики и РД, задрали по локоть рукава Тельников и в полный рост пошли на духов в атаку. Без криков ура, без позёрства, и даже без выстрелов, стиснув зубы и зная, что только так, ценою своей жизни мы сможем опрокинуть духов и спасти наших братишек. Их жизни мы поставили выше своих, и это было правильно. Мы сняли ХБ потому, что поняли, что только тельники смогут повести нас на смерть и только тельники могут напугать духов.
И духи дрогнули и бежали.
Сколько стоят наши тельники?
Я могу вспомнить смертельно раненых и умирающих пацанов, которые умирали и руками сжимали свои личные Тельники на своей груди, как символ своего мужества и Гордости. Они умирали гордо. Умереть в Тельнике для десантника – это честь. Я могу вспомнить раненых, которые очнувшись, первым делом спрашивали в медсанбатах и госпиталях где его тельник и кричали надрывно, требуя его немедленно принести.
Сколько стоят их тельники?
Я вспоминаю свои страшные бои и бои моих однополчан, в которых мы шли на реальную и сознательную смерть только потому, что на нас были именно наши Тельники.
Если Десантник выживал в бою, то это была всегда только случайность. Малейшее проявление осторожности и инстинкта выживания воспринималось однозначно и только как трусость. После этого тебя десантником уже не считали, рота отторгала тебя навсегда. Позор мог настигнуть тебя спустя десятилетия, но обязательно настигал.
Я вспоминаю тысячи погибших в Афгане и Чечне пацанов Десантников, которые именно за Тельник готовы были порвать любого и которые выполнили свои большие и малые задачи ценой своей жизни именно потому, что силу в этом им придал именно Тельник, который и был для них личным знаменем и олицетворением принадлежности к ВДВ.
Тельняшка ВДВ выдаётся десантнику как символ духа Десантника. Отражение этого духа - слова «Никто кроме Нас».
Выдаётся она огромным авансом, в надежде на то, что носивший её не будет моральным уродом, и до конца своих дней будет готов в любую минуту и, не задумываясь выполнить приказ Родины и защитить граждан своей страны своим телом. Выполнить и защитить или умереть.
Другого пути у Десантника нет. И если ты даже служил в ВДВ и не можешь соответствовать этому девизу – то не одевай и Тельняшку. Значит, потерял ты право её носить.
А если ты  надеваешь её просто так и потому, что, если не понимаешь её цены, её девиза и её Духа, то видимо не дорос до этого понимания. Такие, тоже есть, и я таким, когда то тоже был. И мне Десантная Тельняшка далась всего лишь авансом и я также как и любой другой десантник могу потерять право её одевать.
Вот так лично я понимаю Тельник ВДВ.
И если ты одеваешь Тельняшку Десантника под свой китель, или афганку, или камуфляж, не будучи Десантником, или для красоты и позёрства, или одеваешь ради прикола на кого – то другого, пусть даже очень родного, но того, кто не служил в ВДВ, не делай этого.
Просто посиди и подумай, зачем ты это делаешь и какая её настоящая цена и, что значит эта Тельняшка для тех, кто понимает её настоящую цену.
Не заслужил - не одевай. Опозорил - сними. Достоин - носи с честью и гордостью.

Молодость и желание вырваться из нервного ужаса, часто брала верх над патриотическими чувствами и горечью потерь. После тяжёлого боя, даже рядом с трупами убитых сослуживцев по роте, можно было услышать весёлые анекдоты и смех. Знамён над убитыми товарищами не склоняли и речи пламенные с клятвами отмщения не произносили.

После первого своего убитого врага никого не тошнило и не рвало. Убил, да убил. Трупы душман мы не хоронили, они валялись там, где им вбили пулю. Вот карманы мы им прошаривали, и часы снимали, деньги и оружие забирали.

Все наши солдатские настроения можно было охарактеризовать одной незамысловатой песней, которая в то время пелась нами для поднятия собственного морального духа:

За плечами РД, в нём боеприпасы.
Кружка ложка и нож, котелок в запасе,
А службу тащим мы, друзья, в Афганистане,
И поэтому мы мародёрами стали.

Вот раздался приказ, прочесать деревню,
Что, зачем и к чему, поняли мгновенно.
Вот впереди душман бежит, в руках ружьишко,
Стрельнул я по нему, душману крышка.

Скоро дембель придёт, дембелями станем,
Кончим службу свою в Афганистане.
Мы будем водку пить и баб ласкать в Союзе,
А армейскую жизнь завяжем в узел.

Последние две строчки каждого куплета пелись по два раза. В руках у душманов было далеко не ружьишко, в их распоряжении было первоклассное наше и американское оружие. Автоматы Калашникова, проданные духам советскими барыгами прапорщиками и офицерами предателями, в том числе и офицерами штаба нашей 103 дивизии ВДВ, великолепные и мощные винтовки БУР, миномёты, гранатомёты, пулемёты, в том числе и крупнокалиберные ДШК, чехословацкие мины (вот вам и братская социалистическая республика). Много было китайского оружия, выпущенного по Советским лицензиям (афганцы его не любили, считали полным барахлом)  и американского оружия.

Песенка эта была запрещена к пению, но мы пели. Кто написал именно эту песню, я не знаю. Другие стихи в этой книге написаны мной, уже после Афгана.

МИГи и вертушки иногда горели и подбивались духами. Когда полк был не на боевых, каждая рота, время от времени стояла сзади части на боевом дежурстве. Машины были выстроены в боевой порядок колонны, мы сидели на броне, или внутри и даже в туалет не могли отойти от брони дальше, чем на три метра. Зато, если сбивали МИГ или вертолёт, мы могли быстро выехать на место падения. Для обожжённого, сбитого лётчика всё решали минуты. Часто к лётчикам успевали не мы, а моджахеды.

Падало солнце на землю,
Небо врывалось к земле.
Я в тебя, милая верю,
Думаю я о тебе…

А ещё я думаю, Родная,
Уходя от очереди вниз,
Без тебя не надо даже рая,
Ты меня, пожалуйста, дождись.

Никогда уставший, не приеду…
Всё равно, дождись, дождись любя…
Никогда не прибегу к обеду,
И детей родишь ты без меня.

И ещё прости меня, Родная,
За не обретённую мечту.
Мы сегодня, с МИГом улетая,
Сядем на красивую звезду.

Я, болтая в космосе ногами,
Буду сверху на тебя смотреть…
Сбили нас, и больно в небе тая,
Нам сейчас отчаянно гореть.

Мы очень уважали и уважаем вертолётчиков. Сколько раз они доставляли нас на боевые в горы. Но однажды мы их материли и называли трусами. Возможно, не справедливо. Зажали нас духи. Головы не поднять. Раненых и убитых много. Вертушки, дайте вертушки, просили мы. Вертушек не было. Мы гибли. Страшной фразой прозвучало по рации: вертушки не прилетят, они боятся, что их могут сбить. Вот тогда моё уважение к вертолётчикам сильно зашаталось. Да зачем же нужны вертушки? Чтоб парадным строем в безопасности по горам палить, сухпайки сбрасывать, или раненых с брони в Кабул возить? Это, конечно, тоже надо, но они, вертушки, по нашему, солдатскому разумению, в первую очередь должны были быть огневой поддержкой в бою для погибающих солдат.  Мы же вытаскивали их, горевших, и отбивали у моджахедов, ценою своих жизней, не жаловались, что нас убить могут.

Раненых и убитых после того боя мы опять на броню сами пёрли. Вертолётчики так и не появились.

Согласно законам СССР, солдаты должны были служить в армии не более двух лет. На деле, же, некоторые солдатики умудрялись переслуживать по полгода и более. Я переслужил, в связи с последними Панджшерскими боевыми на 2 месяца.
Читал воспоминания одного мемуариста штаба о том, что мы, готовившиеся уехать домой, солдаты, сами вызвались пойти на эту Панджшерскую операцию, сверх службы.
Враньё. Дураков не было.
Если бы выбор был идти или домой ехать, остались бы повоевать считанные единицы. Кто, солдат, тогда спрашивал. Поставили перед фактом, развели коммунистических соплей о том, что мы опытные солдаты и нам надо заслонить собой молодой призыв. Куда ты нахренати денешься. Вздохнули, выдохнули, поматерились в курилке и пошли помирать.

Помню, были у нас в роте два орла. Один бывший замкомвзвода, другой его корешок. Ребята грозные. Задержали их дембель по залёту. С коноплёй застукали, да по неуставным взаимоотношениям, молодых люто били. Один был ефрейтор, второй сержант. Разжаловали их конечно. По семь месяцев граждане переслужили. Одного сразу зачморили наши старослужащие, припомнили все обиды. Гоняли как молодого солдата по полной, морда разбита, вечно полы моет или посуду в столовой в наряде.

Второй был физически здоровый и рослый, и держался до последнего (он физически здоровяк был), пока его не обвинили в краже медали «За Боевые Заслуги» у одного из сержантов, заместителя командира второго взвода. Реально украл или просто повод был, еле архаровец домой свинтил. Причмаривать и его с этих пор начали. Так, что как аукнулось, так и откликнулось.

И льготы в военном билете этим ребятам зарубили и разжаловали до рядовых. Вроде были на войне, а льгот теперь по закону им больше никогда не положено было. Было такое наказание. Но воевали эти ребята, как и все. Хотя тот, который покрепче был, всё от боевых откосить стремился. Иногда ему это удавалось. А потом наши дембеля сказали, не будешь ходить, зачморим вконец. Ходил как миленький, поддержки своего призыва у него уже не было. Был он с этих пор на положении годка. Вроде и не молодой, но и дембельских поблажек не особо было.

Но эти два архаровца залётчики хоть как – то домой к мамкам слиняли.
Прислали к нам в роту с соседнего полка других залётчиков ещё похреновее. Один бывший сержант, другой бывший старший сержант. Оба бывшие замкомвзвода, оба после приказа на дембель. Этих мы не чморили, они лично нам ничего плохого не сделали. Они у себя, в своём полку, на точке лютовали, кого – то из молодых покалечили, где – то на боевых помародёрствовали и попались. Судили их. Разжаловали, конечно, одного медали «За Отвагу» лишили, второго лишили ордена «Красной Звезды». Ходили они с нами на боевые почти полгода с лишним, подвиги боевые совершали. Надеялись на прощение от Советской власти.
Реально надеялись. Молодых уже не трогали, пальцем ни прикасались. Самые дисциплинированные солдаты были. Видно было, что не от хорошей жизни молодых не трогали, просто боялись, что  вообще из роты в тюрьму заберут. Ну, не трогали и уже хорошо. Хоть в нашей роте ничьих жизней не покалечили. Не дождались они прощения. Обоим по несколько лет дисбата дали. Хотя мы им всей ротой характеристику писали искреннюю и хорошую и просили не сажать. Почти искренне просили. Ихние жертвы их так и не простили. Видимо сильно ребята лютовали.
На 8 месяцев любители издеваться над однополчанами провоевали больше чем положено. Ни наград, ни льгот. Скотство, конечно. Чего льгот да орденов лишать. Они их честно заработали. В боях не трусили. Хотя шибко и не лезли при нас в пекло. Ну н все курки в пекло боёв лазили, далеко не все.

Ещё с одним афганцем с лишёнными льготами и лишённым ордена «Красной звезды» я вместе в высшем учебном заведении учился. Парень развесёлый и шебутной. Шрам во всё пузо от ранения. В спецназе ВДВ пацан служил на войне. Но ни льгот, ни ордена. Залётчик. Хорошо судимости не было. Для нас он был боевым товарищем.

Думаю, Государство наше должно реабилитировать таких ребят, вернуть им льготы и награды. Воевали же, не по тылам отсиживались.

За все свои ранения и службу лично я получил около 300 рублей, после Афгана, советскими деньгами.  В Афганистане сержант получал в среднем около 20 рублей (чеков) в месяц, когда больше, когда меньше, рядовой получал 9-12 рублей (чеков). На эти деньги надо было купить подшивку к воротничку, нитки, иголки, зубную пасту, зубную щётку, сапожную щётку, одеколон, бритву, мыло и много чего ещё. Остальное тратилось, в основном, на сигареты с фильтром, печенье и сгущёнку. У молодых солдат деньги, как правило, отбирались старослужащими.

Ранения, бои, подрывы, конопляный наркотик чарс, дизентерия, энурез, понос, дистрофия, желтуха, лихорадка, вши, голодуха, оскорбления, побои и гниющие раны от них – это были обычные будни советских солдат курков в Афганистане. Всё это было всегда рядом.

Примеры посылания солдатами советской власти и командиров, куда подальше вместе с Афганской войной были. Я видел бастующие роты и батальоны, требующие нормального питания, человеческого отношения и элементарных бытовых удобств. Например, бани солдату можно было не видеть по несколько месяцев.

Расправа была жёсткой.

Это было обычным делом и не удивляло. Мы тоже однажды бунтанули. Я был одним из зачинщиков. Выстроились мы возле палаток, с задней их стороны, напротив парка боевых машин и потребовали баню. Несколько месяцев тогда уже мы без бани были. Сказали не пойдём воевать, пока бани не будет. Комполка пришёл, потом комдив. Всё зачинщиков искали, угрожали трибуналом. Ни меня, ни остальных никто не выдал. Мы все упёрлись. Дембеля тоже поддержали, сказали, кто слабину даст, тому не жить. Но мы и так готовы были стоять за себя. Помыли нас всё же, спать отправили, через час подлюче подняли. Штык ножами, касками и голыми руками мы окопы рыли, в полный профиль на плацу, в каменистой земле. Лопатками нам рыть запретили. Потом закапывали. От каждого командира сволочной трудовой «подарок» получили в отдельности. От Комдива один, от комполка второй и от комбата третий. Так все три «подарка» всю ночь и отрабатывали. Ротный нас не наказал,  он считал, что мы правы.

Издевательство и скотское отношение к курковому пушечному мясу всех видов было само собой разумеющимся делом. Отцы командиры сыпали в наш адрес такими перлами, что грузчики в портах казались перед ними милыми, скромными гимназистками.

На солдатиков, ротных старшин прапорщиков, ротных капитанов, ротных замполитов и взводных лейтенантов, бившихся из последних сил, в очередном бою могли и просто забыть, и плюнуть на них.

Недавно читал в интернете статью очередного «расследователя» про Героев Советского Союза, сержантах Мироненко и Чепике. Дескать,  не сами себя подорвали, а молодые курки их пристрелили. За издевательства. Не знаю, свечку не держал. Но подорвать себя на гранате или мине вместе с моджахедами готов был всегда любой нормальный курок. Не так это для нормального, не трусливого курка ВДВ и страшно было. Ну, попал в передел, ну не сдаваться же. Сам держал пару раз по несколько часов кольцо от гранаты на шомполе АКСа. Чтобы сразу очередь до последнего патрона, а потом кольцо рвануть. И прощался с родными в мыслях без мандража.
Жизнь у десантника такая. Попал по полной, умри достойно и прихвати с собой врагов побольше. Что пацаны Мироненко и Чепик скорее всего и сделали. Честно и по десантному. По мне, так очень хочется верить, что были Мироненко и Чепик настоящие Герои. Но, с другой стороны, я за полное и подробное освещение и исследование всех подобных спорных моментов. Если есть сомнения, не надо их замалчивать. Надо, чтобы не было лжи и недоговорённости и недосказанности. Не должно быть и малейшей тёмной зацепки. Всё должно быть абсолютно честно и прозрачно.
Подвиг – отдельно, служба – отдельно. Не надо официальной прилизанности. Не служили в Афгане «пай мальчики херувимчики».
 
Хотя, помню в солдатской столовой их огромные, на всю стену портреты были напрочь истыканы штык ножами. Развлекались предыдущие дембеля, швыряли штык ножи в портреты героев, во время наряда по столовой, на меткость. Не от большого ума, конечно.

«Расследователям» всевозможных ошибок, казусов, не состыковок и тайн Афганской войны хочу дать несколько советов: во первых всегда пишите, что это именно Ваша версия развития событий, если не хватает конкретных фактов, это даст читателям Ваших расследований возможность видеть всё именно как вашу точку зрения, а не как истину в последней инстанции.
Во вторых, собирайте как можно больше именно фактов, о событии «расследования».
В третьих, обращайтесь за помощью к людям, со специальным образованием.
В четвёртых, пишите правду, и не ссыте её.

Конечно, хочется знать больше правды о нашей войне, о боях, о Героях и Командирах. Чем больше будет об этом честных воспоминаний и мемуаров, тем легче будет жить участвующим в ней. Исповедь, она всегда жизнь, совершивших зло, облегчает. А русский народ прощать, покаявшихся умеет.

Обмундирование у нас часто было драное, штопанное и застиранное до дыр. На боевые, каждый искал себе одежду и обувь сам, из кучи обносок и хлама. Не найдёшь подменки, будешь воевать в своём, в чём в полку ходишь. Нового не дадут, а горы в рванину любую одёжу превращали.
Такую кучу обносок и хлама, всегда вываливали на плацу при построении курков полка перед боевыми.

Лично я на втором году службы, на боевые, ходил в офицерском ПШ (полушерстянное обмундирование, китель и галифе), выкинутым каким – то штабным за не надобностью. По крайней мере, я так решил, что его выкинули. Лежало оно на заднем крыльце офицерского модуля абсолютно безхозное, я его и забрал, проходя мимо.
Меня часто путали из за этого ПШ ,на боевых, с офицером (когда мы спускались с гор к броне или когда встречались с другими нашими или афганскими подразделениями), но мне обычно это было на руку. Конечно, понимал, что с голубыми лампасами на галифе и в офицерском кителе я становился более сладким куском для моджахедов, но мне было всё равно, уж больно это ПШ было удобное и тёплое. Ещё мне нравился в ПШ стоячий воротник. Я себя в нём этаким белогвардейцем чувствовал.

Позже я добыл себе ещё и офицерский зимний бушлат, который был более тёплым в горах, чем солдатский. У него и воротник был меховой, а не тряпочка хэбэшная, как тогда на солдатском. Эти же ПШ и бушлат уже в полку давали мне возможность попасть иногда, после отбоя, на кино в клубе для офицеров.

Наркомания в нашем полку процветала. Героин косил здоровье штабных солдат и солдат спецов со страшной силой. Гроб с очередным покойником ставили на плацу и вели солдат в столовую на обед, заставляя смотреть умершему наркоману в лицо. Считалось, что это отвратит нас от наркотиков. Нам было наплевать. Курки героин не употребляли, а от конопли никто не помирал, тем более коноплю курили мы только в полку. Механики водители и операторы наводчики курили и на броне, когда она ждала нас под горой. Ну, им в горы не ходить, чего не попыхтеть втихушку. В горах коноплю пыхали редко, только некоторые очень отчаянные и очень сильные курки.

Штабные офицеры были очень изощрённые в своих издевательствах. Помню, целый батальон, сразу после двух месяцев беспрерывных боёв не заводя в полк, поставили в чистом поле, раздели догола, заставили наклониться и раздвинуть ягодицы. Искали, кто чего добыл на боевых.
Да, что мы могли добыть. Три апельсина, кусок мыла, десяток афганей (местных денег) из кармана застреленного моджахеда, или поношенные китайские электронные часы.

Скотам было до лампочки, что мы были с поля боя. Исполнялся приказ командира дивизии, по особому «любившего» своих солдат. Сказал генерал загнуть «раком» солдат, вот и загнули «раком» по настоящему и в голом виде.

Попы были грязные, кто – то из развесёлых дембелей пёрнул под нос очередному высоко звёздному члену комиссии из штаба, когда тот щурился в его дембельскую попу. Пёрнул, наверняка, специально. Проверяли долго, часа два. Лезли в дырявые кальсоны с жирными вшами и автоматные рожки, обнюхивали каждый лист БМД и бронежилеты, каждую складку РД и одежды.

Если бы хоть одна горячая голова дала в морду проверяющим, мы бы схватились за автоматы. Мы были тогда на пределе.
Мне в то время было одинаково плевать в кого стрелять: в моджахедов или в штабных сук, нас гнобивших. Для меня тогда был один авторитет, это мой первый командир роты. Покажи он любую цель, хоть полковника, хоть генерала, хоть министра, хоть ребёнка и цель в доли секунды уже могла не планировать свою горемыстную жизнюху дальше. Убил бы, не задумываясь о последствиях. Скажи ротный, что надо идти завоёвывать Пакистан, или США, пошёл бы и приказа с печатями не попросил показать. Главным приказом и главной истиной, для меня молодого курка, тогда были слова ротного командира. Даже его мат воспринимался молодыми солдатами с благоговением и считался высшим проявлением военной мудрости и боевой философии.

После того как ротный уехал в Союз, а я потерял на боевых первых лучших друзей, успел побывать под расстрелом и был лично разжалован командиром дивизии, особых авторитетов у меня уже не было на всю оставшуюся службу. Нет и до сих пор. Была внутренняя задача не быть убитым, при этом не прослыть трусом, и попасть домой живым. Я отгородился в свой личный кокон, верил только в свой автомат, пару гранат и личную интуицию.

Я вообще, с детства, не особо любил «коллектив» и слово «Мы». Цену коллективному Мычанию я знал уже с детского сада и со школы и считал любой коллектив, где не ценят личное и индивидуальное мнение каждого человека в отдельности, обычным стадом. И хоть, как и у всех у меня были друзья, я был, служил и жил в основном одиночкой. Нет, я не был бирюком, для меня просто остановилось время службы. Оно стало тянуться очень медленно, и каждая минута моей службы в Афганистане хотела моей смерти. За последний год службы я успел обрести ещё двух отличных друзей, но и они погибли в одном из боёв, благодаря предательству наших ротных командиров.

Когда я улетал в Союз, вместе с нами летело четыре солдата под охраной. Их судили за мародёрство и убийства. Одного везли в дисбат, ещё одного на зону. Двоих, по слухам, везли на смертную казнь. Нас особо не интересовало, что конкретно они натворили. Самолёт сел в какой – то дыре ещё до Ташкента, но уже в Союзе. Чего – то у него там сломалось.

Мы сходили уже в наш убогий советский кишлак и купили вина, хлеба, сигарет и консервов. Водки в кишлаке не было. Пришли, угостили этих арестованных. Они были наши. Мы не делали никакого различия между ними и собой. Они были такими же героями, как и мы. Просто им не повезло. Они попались. Расстрелять или посадить за подобные и другие анти уставные «подвиги» можно было любого из нас.

Караульные не мешали. Они не рискнули мешать. Они даже сняли с арестованных наручники. Рядом со мной сидящий сержант с первого батальона, снял сапог и вылил из него кровь. У него было ранение в ногу.

Жизнь странная штука, а земля очень маленькая. Сержант сейчас живёт в другой стране. Он работал охранником в учреждении, где одним из руководителей служб стал мой бывший ротный замполит. Тётя сержанта живёт в соседнем со мной подъезде.

По прилёту, поздно вечером, в военный аэропорт Тузель, нам в маленьком кассовом окошке одиноко стоящего дома выдали наши копейки за боевые и ранения. Кому 50, кому 100, кому 200, кому 300 рублей. Потом показали в темноту и сказали: «там Ташкент». Всем было по фигу на наши награды, бинты и костыли. Чиновникам и генералам, олицетворявшим Родину в Сытом Союзе, было плевать. Мы для них, уже стали отработанным материаллом. Мы поймали машину, заплатили 35 рублей и поехали в аэропорт. В аэропорту было уже около 2.000 таких же  уставших от войны людей. Я обменял оставшиеся от Афгана чеки в ближайшей аэропортовской столовой на рубли один к трём.

Еды практически не было, водки и пива не было. Всё было съедено и выпито. Некоторые солдаты сидели в аэропорту в ожидании бесплатных билетов по несколько недель. Офицеров не было.  Они к солдатам не совались. Бесплатных билетов, по солдатскому требованию, не было. Билетов куда солдату надо, не было, даже за деньги.
Милиция, военный комендант и патрульные, свалили на ночь из аэропорта от греха подальше. Дверь в комендатуру валялась рядом, выбитая ловким ударом сапога. Дышать в зале ожидания было нечем.
Мы вышли на улицу. На скамейках под деревьями сидело с десяток солдат танкистов и мотострелков. Решили отобрать у них деньги и дембельские дипломаты. Типа «расступись, «салярики» и «мабута», десантура с Афгана идёт. У одного из танкистов на груди блестнула медаль «за Отвагу», у двух мотострелков были ордена «Красной Звезды».
Драться расхотелось. Это были свои Афганцы, такие же  боевые, как и мы. Нам нечего было делить. Не думаю, что им было легче умирать за нашу общую Родину. У пацанов была водка и хлеб с варёной колбасой. Выпили, закусили. Третий тост пили молча, и не чокаясь, за погибших.

Утром, я поехал в город и купил билет за наличные в агентстве «Аэрофлота». Мне повезло, у меня были с афгана и после обмена чеков очень приличные деньги. Двести рублей из них я дал двум однополчанам горемыкам, сидевшим в аэропорту без денег уже почти месяц. Пока они ждали, что появятся их билеты, они проели все свои деньги. Они тут же, радостно купили в том же агентстве билеты домой.

Некоторые наши и по 2 месяца сидели. То денег уже нет, то нет билетов по солдатским требованиям. Толпа у касс, увидев наши бинты в подтёках крови, вяло расступилась. Какой – то подполковник попытался качнуть права, но жена его быстро уволокла от греха подальше. Нам было плевать на любых «мирных» не воевавших полковников и генералов. Даже честь дембельнувшиеся десантники никому не отдавали, ни патрулю, ни офицерам любого звания.
Избиение патруля дембельнувшимися из Афгана десантниками было тогда в Союзе, обычным делом. Как и обычным делом было убийство в Ташкенте дембельнувшихся с Афгана солдат и их выкидование с поездов на полном ходу. Убивали нас за чеки внешпосылторга, которые мы получали вместо денег в Афгане.
Билеты я купил, куда пришлось, нужных мне направлений не было, но это «куда» было уже посередине дороги домой и главное подальше от Ташкента. Так, на перекладных, я добрался до родной хрущёвки на окраине родного небольшого города, где меня ждали очень поседевшие от постоянных переживаний, отец и мать.

Читал статистику, более двух тысяч дембелей афганцев было убито в Ташкенте, в годы Афганской войны грабителями и бандитами. За чеками нашими охотились уроды уголовные.

Дембеля комендантского взвода нашего полка, часто меняли на героин боеприпасы, еду и обмундирование своих молодых солдат, запчасти к боевым автомобилям. Всё, что могли украсть. Иногда это воровалось на больших складах, куда воровать посылали тех же молодых солдат под угрозой смерти и издевательств. Причём среди этих дембелей наркоманов были и те писаря, кто имел доступ к секретной информации о проводимых боевых операциях. Не удивлюсь, если и она менялась на наркоту и модные часы и джинсы. Тогда мы этого анализировать не могли, это понимание уже приходит сейчас. Тогда нас хватало только на сон, еду и боевые. Где уж кого – то обвинять и правду искать.

Самый торгашный у камендачей был солдат Г. Г., утверждавший, что он  чеченец, водитель БТР комендантского взвода. На боевые этот «грозный воин» в горы не ходил, продавал военное имущество направо и налево, лютовал над молодым призывом по чёрному, и наркоман был страшный. Психованный, и нервный так же он был какой – то. Ему по ходу даже медаль выхлопотали его дружки писаря из комендантского взвода. Короче позор народа, а не боец.

Настоящий он был чечен или нет, я не знаю. Может, врал.

 Особым другом у этого ворюги был писарь штаба А. Б., родом из Ташкента. Писарь этот месяц по молодухе служил в курковой роте, на первых же боевых показал себя полным трусом и выклянчил, чтобы его отправили служить в штаб.
То, что писарь этот выхлопотал себе боевую медаль, никого не удивило. Но этот «герой штабных баталий» умудрился вписать себя в список наградных на офицерский орден «За службу Родине в Вооружённых Силах СССР». Не дали, конечно. Наркоман конченый, героинщик, также торговал всем возможным с афганцами и в том числе тем, что по его указаниям крали молодые писаря со складов полка и дивизии. Это обоссавшееся в горах от страха перед боевыми действиями чмо имело также доступ ко всем оперативным картам операций полка, а через знакомых писарей штаба дивизии и к оперативным планам боевых действий дивизии.

Помню ещё одного писаря старшего сержанта «Г. К.» Служил он в штабе дивизии, в палатке комендантского взвода ночевал редко, в основном в штабе и спал, хотя и числился в этом самом комендантском взводе. Измывался над молодыми за милую душу. Сейчас ходит с медалью «За Боевые Заслуги», хотя в курках и близко не был. Как и за что он получил эту медаль, за какие такие заслуги.
Не было у нас тогда, ни ума, ни времени, ни сил обращать внимание на эти отдельные факты и соединять их в одно целое. Верили мы в порядочность даже таких уродов. Судя по постоянным засадам и нашим потерям, верили зря.

По данным военной прокуратуры, с декабря 1979 г. по февраль 1989 г. в составе 40-й армии в ДРА к уголовной ответственности за различные преступления от контрабанды наркотиков, грабежей и изнасилований, до циничных убийств своих же сослуживцев и не менее циничных расстрелов мирных афганских жителей, были привлечены 4.307 человек как солдат, так и офицеров. А сколько десятков тысяч осталось не привлечённых?

Как курки, так и другие военнослужащие солдаты часто употребляли коноплю (так называемый «чарс»), героин употреблять у курков них не было сил. Героинщик в горах не смог бы идти и километра. Правда, коноплю старались употреблять в полку, в горах особо не раскумаришься, воевать надо. А некоторые из тех кто в горы по службе не ходил, бывало и героином «заправлялись».
Почти у каждого годка или дембеля курка всегда был в запасе кусок чарса, иногда величиной с кулак. Это была своеобразная полковая теневая валюта.
Помню, расслабились мы с корешком по дембелю между коек в расположении  взвода, косяк забиваем. Рота в это время на вечерней проверке стоит, к отбою готовится. Мы с ним уже старослужащие, нам вечерняя поверка по фигу, тем более он уже замкомвзвода полгода как ходил. Вдруг замполит ротный заходит. Мы конопельку в кулаке зажали с папиросой и табаком незабитым и уже понимаем, что нам кирдык. Залёт страшенный, трибуналом пахнет, несмотря на срок службы. И замполит понимает, что мы с наркотой попались. Посмотрел он на нас с укоризной, чего, мол, вы скоты меня подводите и сказал, чтобы мы через пять минут были тоже на проверке. Развернулся и ушёл.
Мы, конечно косяк тот после отбоя курнули, но в расположении роты больше не забивали. И конопелькой стали реже баловаться. И мы замполита подставлять не хотели, и он нас пожалел дураков.
Один из нас в то время уже на плацу, на огромном стенде-плакате красовался, как лучший воин части, а второй был тем самым бывшим молодым, который замполита с пулемётом в бою прикрывал.

Почему курки не трогали штабных, живших хоть и в отдельном помещении, но всё равно очень рядом (например палатки нашей роты стояли впритык рядом с палаткой комендантского взвода) среди которых было немало бывших курков, не выдержавших тягот и лишения службы в курках. Казалось, вот оно, устроившееся сладко чадо. Штабные могли куркам отомстить. Наградные скрысить, льготы в военный билет не проставить, настучать и ещё чего. Злить их и стыдить было не выгодно, как в дерьмо наступить. И дерьму по фигу, и сам испачкаешься.

Правда, справедливости ради стоит сказать, что не все курки, попавшие по тем или иным причинам в штабные (не всегда по доброй воле), покидали свои роты. Пока рота находилась в расположении полка, они работали в штабе (везуче закосив от тягомотины полкового быта), а на боевые ходили вместе с ротой и становились во время войны обычными курками. На таких и сослуживцы и офицеры смотрели сквозь пальцы, часто используя их связи для собственных нужд и для нужд роты.

Правда, справедливости ради, стоит особо отметить, что наибольшими Героями Афганской войны нужно и можно считать именно тех, кто абсолютно всю службу в Афгане проходил именно в Курках и с курками, в боевых ротах, и все полтора с лишним года лазил по горам и нёс все тяготы и лишения службы между боевыми именно в этих курковых, сапёрных, миномётных, АГСных, Связистных и других, ходящих в горы ротах.
Я, к сожалению, такими заслугами похвастаться не имею права. Я тоже конечно воевал и ходил на боевые и был курком, но в моей службе были также более лёгкие месяцы службы, чем у обычного курка. Поэтому, я навсегда чувствую перед ними свою вину, за то, что они вынесли на своих плечах гораздо больше, чем я.
Простите меня, пацаны.

Главным мерилом в моё время службы - было хождение на боевые. Раз ходишь воевать – значит свой и достойный. Не ходишь в горы – убегай невоевавшое чадо с курковой дороги. Исключение делали только по необходимости, или по дружбе ещё с учебки.
И курки, и тыловики, и спецы, и штабные, и все другие знали, что любой, не ходивший в горы может в любое время перевестись в курковую роту. Не переводились в курки только по трусости и малодушию. Поэтому раньше, на встречах, не ходившие в горы стыдливо опускали глаза. Сейчас глаза не прячут, курков остаётся всё меньше и меньше, на поверхность ветеранских воспоминаний и сообществ лезут солдаты и офицеры даже не бывшие в бою даже и одного дня.
Очень смешно слышать и читать рассуждения таких вечно сидевших в расположении части ветеранчиков «боевых действий», искренне рассуждающих, с кем они пошли бы в разведку, а с кем не пошли.
Сам и часа в бою не был, а рассуждает, как типа фронтовик. Смешно.

Получить боевую медаль или боевой орден для солдата курка можно было в основном только одним способом, через ранение в бою. Или посмертно. За самострел или ранение по случайности наград не давали. За лёгкое ранение или контузию в бою курок получал медаль «За Отвагу», за тяжёлое ранение или смерть шёл орден «Красная Звезда».

Иногда без ранения солдату удавалось получить медаль «За Боевые Заслуги». И поверьте, эта медаль, если она получена солдатом курком, стоит намного больше любых орденов любого штабного офицера. Когда солдат курок без ранения получал медаль «за Отвагу», можно было смело приравнять её к ордену «Красного Знамени».

Офицеру и прапорщику курковой роты обычно, если он был смелый и толковый офицер, давали за службу в Афгане орден «Красной Звезды». Такую «Красную Звезду» куркового офицера можно уверенно приравнять к «Золотой Звезде Героя». В нашей дивизии куркам очень редко давали орден «Красного Знамени» и «Орден Ленина», я за свой призыв не припомню ни одного солдата курка,  взводного или ротного курка офицера с такой наградой.
Так, что орден ордену рознь.

Наградные на солдат курков писали ротные командиры по представлению командиров взводов. Потом их утверждал комбат, и они уходили на подпись командиру полка. От командира полка наградные уходили в штаб дивизии, оттуда в штаб армии и потом в Москву.
Все эти инстанции, уже со штаба полка, контролировались штабными офицерами и писарями. Любая ошибка или помарка в тексте, любая не там поставленная запятая, любой донос, склока с писарем, залёт по неуставняку, могли повлиять на сброс такого наградного в мусорную корзину, какой бы подвиг там не звучал.

Если офицер, подавший наградной на солдата или сам солдат где – то «засветился», не отдал вовремя честь, ответил грубо, косо посмотрел на штабного начальника, да любая мелочь, наградной шёл в корзину.

Бывало, что писаря и офицеры штабов мстили куркам или курковым офицерам за те или иные обиды. Не секрет, что к писарям и штабным многие курки относились весьма презрительно.

Разные чудные причины могли отправить в корзину наградной курка, на награды в штабах даже существовала определённая разнарядка, какой части и сколько дать государственных наград и каких. В самых высоких сферах, наградные ещё «рубились» за то, что подвиг «неправдоподобный», за то, что сильно «Героический» наградной, за то, что перед иностранцами неудобно, ведь газеты пишут, что не воюем, а награды на груди солдат будут говорить совсем обратное. Увидит интурист солдата с боевой наградой, пасквиль напишет в свою иностранную газету.

Не укладывалось в головах у пузатеньких и мордатеньких московских полковников, генералов и чиновников, что «неправдоподобные» и «героические» подвиги действительно ежедневно совершались обычными мальчишками, вчерашними школьниками. А может кого и жаба давила, что его не служившее, сладконеженное чадо, откосившее с помощью важного папы от армии, никогда не будет носить такой заслуженной награды.

Сейчас интернет это открытая книга. Многие прошедшие Афган солдаты, говорят, что читая о своих погибших друзьях официальные статьи об описании подвига, за который посмертно награждали погибшего солдата, видят в этих описаниях полную ерунду и неправду.
Сложно было Советским начальникам просто наградить погибшего в Афгане солдата орденом «Красная Звезда» именно за то, что человек погиб, отдав свою жизнь за Родину.
Случались же и шальные пули, и подрывы на мине, и тяжёлые смертельные болезни, и бытовые ранения, не совместимые с жизнью. Всё равно солдат честно служил и готов был умереть за свою Страну.
Нет, кому – то надо было часто высасывать из пальцев совершенно другие, «более героические» обстоятельства гибели солдат. Вроде и ложь во благо, но другая это уже была информация. Типа дадим орден погибшему или умершему, но за другое. Типа авансом. И молчим мы теперь, боимся поднимать правду, так как это по нашим товарищам и однополчанам, в том числе и погибшим, может ударить. Маленькая неправда порождает огромную планету лжи.
Признай Родина, что все служившие в Афгане герои, а все погибшие имеют право на орденское награждение.
Одни честно пошли служить под пули, другие головы сложили на войне. Никому бывшему в Афгане, не было никаких гарантий вернуться домой живым. Ни солдату, ни офицеру, ни генералу. Ни в тылу, ни на фронте. Каждый тянул свою лямку, как мог и как умел.

Наверное, ещё и пугала правительство такая масса награждённых молодых фронтовиков, обученных воевать и готовых искать правду именно силовыми путями, не взирая, на чины и звания.

Приходившие с Афгана вчерашние повзрослевшие дети готовы были зубами рвать любую несправедливость. Беда в том, что рвали не всегда правильно и по закону. Много народу ушло в криминал и бандиты, много осело в тюрьмах. В городах пришедшими фронтовиками стали организовываться афганские клубы.
По началу, они были именно солдатскими и их возглавляли реально боевые солдаты фронтовики. Основным отличием возглавлявшего такой клуб от остальных, являлся только личный авторитет и способность принимать на себя пути решений любых вопросов и отвечать за это перед сослуживцами по Афгану лично.
Офицеров фронтовиков в таких гражданских клубах было очень мало. Офицеров ещё не пускали в такие клубы Советские воинские части, где они служили. За членство в таком «диссидентском» клубе в Советской, а затем и в Российской Армии могли и карьеру сломать и просто выгнать офицера или прапорщика из войск без права восстановления и пенсии. 

В нашем городе определённая поддержка от государства, нашему патриотическому клубу была изначально, и немалая, но не всегда мы ей правильно пользовались.
Некоторые чиновники затыкали нам рты и говорили, что мы не имеем права собираться. Некоторые чиновники врывались к нам на собрания и открыто кричали, что мы становимся в конфронтацию к власти и государственной политике замалчивания Афганской войны.

Крупные чиновники, руководители партийных и государственных аппаратов районов, городов, края, как ни странно, были нам, в общем, почти все рады. Но рады неофициально. Они не были зашторенными функционерами. Эти были пожилые дети хрущёвской оттепели, и в нас они видели молодых себя, и через нас готовы были реализовать свои  и наши интересные проекты, которые уже не втискивались в партийные коммунистические рамки. Грезились перемены, они витали в воздухе, и всем хотелось большего и лучшего. Нам предлагались лучшие залы, мы запросто открывали двери в любые, самые высокие кабинеты. Люди высоких постов, прерывали все свои совещания и дела, чтобы внимательно нас выслушать и помочь.

Мы, в городе, провели первую в СССР панихиду по убиенным в Афганистане. У власти были ещё коммунисты.

Моя фотография в форме курсанта высшего специального учебного заведения, на кладбище, в окружении друзей по афганскому оружию, священнослужителей, матерей погибших, верующих и сочувствующих граждан появилась в центральной краевой прессе. Начальник моего курса «А. Н. П.» было в шоке. Меня отправили на принудительную психологическую экспертизу. Курсант, без пяти минут офицер оперативных служб, который ещё вчера задерживал людей за политические анекдоты, высмеивающие Советскую власть, комсомолец, награждённый множеством боевых наград, почётным знаком и  грамотой ЦК ВЛКСМ, в коммунистической стране, вместе с попом, отпевает мёртвых. Это сейчас многие россияне и церковь порой неотделимы прочно, а глава государства Российского гордо, на всю страну, говорит, что он православный. И правильно гордится. А тогда…

Эта поганая инициатива отправки меня на психушку была личной местью начальника моего курса. Мелкие грызуны кусали нас в бессильной злобе и зависти. Мы с ними не яшкались, называли и их и их дела своими именами, громко, в лицо и прилюдно.

Наверное, через запреты для нас они хотели напакостить и своим вышестоящим чиновникам, которые нас поддерживали.

Короче, спас меня один бывший военный медик, майор «К.», возглавлявший санчасть в нашем высшем учебном заведении. Договорился он с вышестоящей медкомиссией, чтобы они меня не просто рубили, а реально правдиво проверяли.
Проверили правильно. Оставили меня дальше доучиваться. Спасибо этому офицеру. Убили его потом. Голову проломили.

А панихида по убитым в Афганистане нужна была. Не отпетые ведь наши братишки в цинках лежали. Не боялись мы тогда никого и нечего. Ни начальников, ни руководителей, ни политиков. Ещё не боялись. Потом боятся многие из нас стали или равнодушно отошли в сторону. Немногие из нас и сейчас темы афганские больные поднимают, можно сказать, единицы.

Нам даже удалось тогда снять со своего поста первого секретаря горкома комсомола, который откровенно саботировал наш афганский клуб. Хотя при этом и второй, и третий, и четвёртый секретари были на нашей стороне и помогали всегда и от всей души, часто в тайне от первого.
Потом пришёл другой первый секретарь горкома комсомола, «С. А.», сейчас он в городской администрации работает. Классный парень. Жить стало гораздо легче. А война в Афганистане всё ещё шла. Шли гробы, приходили раненые и калеченые. Приходили с войны солдаты и офицеры. Мы хотели чего – то большего. Мы были сильны в своей правде и бессильны в борьбе с бюрократией и корупцией.
Губернаторы и Мэры нам верили, на нас тогда смотрели как на очень надёжных и сильных. Нам не хватало политической и кабинетной грамотёшки, мы хотели и умели воевать быстро и добывать победы быстро, но не умели скрупулёзно и терпеливо добиваться своих целей.

Политика не фронт. В коридорах власти были совсем другие баталии и манёвры. Мягко говоря, мы сами проиграли все свои гражданские и кабинетные бои. Хотя львиную долю квартир матерям погибших, инвалидам и пацанам - ветеранам мы выбили. Но не всем. Всем не успели и не смогли.
Мы смогли доказать своё право на существование. Мы заложили основы нашего молодого ветеранского движения. И всё. Потом мы сдулись. Государственная бюрократическая и чиновничья машина ас смяла и заставила работать под себя.
Недовольные ушли в бизнес и криминал, некоторые спились или навсегда остались в одиночестве.
Мы не удержались на гребне политики и власти, даже с такой огромной поддержкой Государства, партий и власть имущих.
Я прекрасно помню, на чём мы сломались. Даже писать об этом стыдно. Мы не выдержали испытания на прочность. Мы сами сдулись.

Стали массово появляться лже Афганцы, они трясли боевыми медалями, ходили на встречи, рассказывали о несуществующих своих героических буднях. Попадались такие мрази и в нашем специальном высшем учебном заведении. Но мы их разоблачали довольно быстро, специфика учебного заведения позволяла выяснить любую подноготную любого курсанта.
Обычно этих лжецов выкидывали с нашей вышки с позором, но один такой «липовый герой» «К. К.» долго ходил с медалью «За Отвагу», даже юбилейную медаль « 70 лет Вооружённых Сил СССР» умудрился получить, стать комсоргом курса, закончить наше учебное заведение, получить офицерское звание и потом стал работать в прокуратуре. До сих пор прокурором целой области работает, генеральские погоны носит и сказки о якобы афганском прошлом рассказывает. Как он смог отмазаться от позора, не знаю, мы с ним уже никогда не разговаривали. Наверное, и медаль боевую, ворованную, незаслуженную одевает по праздникам. До сих пор то там, то сям такие лже Афганцы всплывают, правда, уже меньше.

Потом пошли льготы налогообложения и беспошлинного ввоза товаров, подаренные Государством для  ветеранов. Возглавлять наши патриотические организации стало выгодно. Организации воинов интернационалистов стали дистанцироваться от власти, и либо превращались в нищих попрошаек или нагло и воровато рубили деньги. Наши патриотические сборища либо беднели на глазах, либо превращались в бандитские кормушки. Лишь немногие продолжали искренне заботится о фронтовых братанах.

Начались лихие девяностые. Кто – то скурвился на больших деньгах, кто – то не смог смотреть на расколы, комерцию и склоки, в афганских клубах. Малая часть афганских клубов продолжала двигаться по инерции, выживая на сущие копейки и что – то продолжала делать…
Шли постоянные склоки, стычки и расколы между солдатами и офицерами, между фронтовиками и штабными, между теми, кто научился крутиться и зарабатывать, и теми, у кого не было коммерческой жилки. Раскалывались по разному.

Настоящие курки фронтовики массово, пачками покидали свои ветеранские организации и уже только числились в них. Свои братишки умело косили из автоматов своих и взрывали друг друга на кладбищах, даже подкладывая мины в могилы погибших однополчан. Правду искать и защищать человеческие беды фронтовиков стало то скучно, то противно, то опасно, то недоходно. Рядом не стало уверенных товарищеских плеч и смелых грамотных командиров, гражданская лихая жизнь девяностых внесла свои коррективы.

Потом девяностые закончились. «Особо смелые», покоились на кладбищах. «Особо коммерческие», имели свои бизнеса.
Места председателей в ветеранских организациях стали всё больше занимать штабные офицеры, военные тыловики, и бывшие большие чины. Мы позвали их когда – то сами, надеясь на их ум и помощь, но позабыв, что они и в Афгане не особо в бой ходили. Кто мы были для них? Голоштанная солдатня, на крови и бедах которой они и в Афгане наживались по полной.

Короче помощи от таких председателей было мало, говорильни много, многие клубы скатывались в очередные карманные организации краевых, областных, городских и районных администраций для галочки.
Некоторые клубы всё таки продолжали возглавлять реальные фронтовики, но таких клубов было очень мало. У каких - то председателей фронтовиков практически уже не осталось помощников. Какие – то ребята стали совершенно другими, боязливыми и осторожными, их покромсала лихая и нелёгкая жизнь.
Афганские организации снова часто становились скучными, серыми и нищими. Доверять новым штабным председателям вчерашние фронтовые волки уже не хотели. Они засели и ушли в «глухое подполье» своей личной повседневной жизни.

Где то офицеры не желали подчиняться вчерашним солдатам, Где то боевые фронтовики не хотели подчиняться штабникам и тыловикам. Мы обращались друг к другу за помощью и часто не помогали друг другу, а стыдливо отводя глаза, ссылались на загруженность другими, более важными делами. Наши клубы не жили, они выживали. Выжили и зачастую превратились в обычные, скучные и серые, полунищие ничем не примечательные общественные организации. Хотя, справедливости ради стоит сказать, что имелись и имеются и лихие патриотические общественные организации с конкретными делами, но их очень мало и погоды в Афганском движении они не делают.
Афганское движение поделили три «кита» РСВА («Российский союз ветеранов Афганистана»), «Боевое Братство» и «Союз Десантников». Лично я недоволен ни одной из этих организаций. Они мертвы. Это просто политические трупы, хотя возглавляют их люди способные на реальные дела и подвиги. Скорее всего, либо им уже ничего не надо, либо им не на кого опереться, либо Государство прямо сказало им «не дёргаться». Скорее всего, последнее.

Беда в том, что и в этих трёх организациях и в других своих многих различных клубах мы пытаемся выполнить всего четыре основные задачи.
- Первая задача: очень и очень скромная помощь матерям погибших.
- Вторая задача: «косметическая»: пару раз в году, уход за могилами и памятниками павших героев локальных войн.
- Третья задача: пару тройку раз в год организация всеобщей пьянки на местах.
 Четвёртая задача: походы с лекциями о патриотизме в школы и другие учебные заведения.

Работа нужная, но это всего лишь малая часть. Этим должен заниматься только один из отделов таких организаций и клубов. Нужна юридическая помощь, медицинская и реабилитационная помощь, силовая поддержка, коммерческая, финансовая и материальная поддержка и много чего ещё. Жилищные вопросы стоят более чем жёстко. Большая часть ветеранов афганской войны так и не получила от Государства обещанных квартир. Я знаю заслуженных боевых инвалидов фронтовиков, награждённых орденами и медалями, и не имеющих даже постоянной прописки, живущих на койко – месте в коридорах бывших общежитий. При этом им отказывают в любой помощи.
Угла своего нет, у иных орденоносцев и раненых инвалидов Боевых Действий, не то, что комнаты в общаге.
Мы, фронтовики, оказались преданы в очередной раз, как тогда, на войне. Нас привыкли предавать. Мы стали отработанным материалом, забыто доживающим свой век на задворках Страны, за которую мы отдали и души и жизни и здоровье.

Медицинское лечение и реабилитация, обеспечение качественным санаторным лечением для нас недоступно. Был в США, встречался с ветеранами их различных войн. У них давно всё налажено и помощь и льготы и лечение и выплаты. Почему у них в США всё в шоколаде, а мы до сих пор нашей Стране до лампочки? Может быть, и нам пора о ветеранах боёв за Родину позаботиться по настоящему, а не для отчётов.

Для того, чтобы организовать такую поддержку друг друга надо полностью пересмотреть и порядок, и форму работы Афганских организаций. Наши ребята есть во всех структурах и властных и силовых и депутатских и общественных. Надо и объединиться по новому и работать по - новому. И во главу угла надо поставить не личное обогащение, а реальную ежесекундную помощь друг другу. Как на войне, только без фронтовых ошибок дружбы.

Сейчас с возрастом, мы становимся мудрее. Года примерили и сравняли всех. Возможно, и наши ветеранские организации снова станут, по настоящему, боевыми, смелыми и реально фронтовыми, не «для галочки», готовыми не только трясти медалями по школам и два раза в год вместе выпивать, но ежедневно драться друг за друга и за правду руками, ногами и зубами. Проблем у ветеранов Боевых Действий немеряно. Да и России так не хватает честных и смелых парней на передней линии общественной жизни.

Не для того мы войну прошли, чтобы в фонтанах с пьяными рожами, грязной водичкой друг в друга брызгать.
Да и к чести больших чиновников из больших кабинетов стоит сказать, что они всегда были готовы помогать нам и словом и делом.

Я встречал в начале Афганского движения, иногда, на мелком уровне особые сопротивления, непонимание и неприязнь. Но это была обычная номенклатурная мелочь. Мы могли тогда эту мелочь поставить на место. А ведь даже эта чиновничья мошкара ждала от нас совсем другого сопротивления, но никак не капитуляции.  А мы так бездарно и без боя сдали бюрократии все свои позиции. Мы сложили лапки на отросших жирных животах и ждём, что придёт некто и решит все наши проблемы. А власть ждёт, что мы сами начнём вытирать свои сопли.

Власть, как ни странно до сих пор готова к нашему всплеску. И готова реально помогать нам.
Помогать, но не работать и мыслить за нас.

В больших кабинетах от нас ждали чего – то большего, чем банального и алчного дележа брошенных со стола крох.

Большие кабинеты, руководители районов, мэры, губернаторы, во многом и часто были готовы помочь нам и поддержать нас. И сейчас готовы. Только от нас мало толку. Мы то не умели, то просто ленились и не хотели. Короче мы во многом облажались после войны. От нас ещё ждут грамотных действий и решений, нас так же готовы поддерживать власть, чиновники и кабинеты. Сможем ли мы оправдать эти готовности и надежды.

Помню, пятерых курков одной роты, за один из боёв комбат представил к «Орденам Славы». Зарубили уже в штабе дивизии. Штабные переполошились, что у солдат будут такие награды, а у них нет. Нам сказали, что в Афганистане такие ордена не положены. Уже сейчас я узнал, что ни фига подобного. Статус этого ордена и указы позволяли в то время такую награду получить.

Самые гадкие, во всей этой наградной круговерти были две вещи: первая, что повторно наградной взамен зарубленного уже, как правило, не писался, и вторая, что если наградной рубился выше штаба дивизии, то об этом уже никто ничего не знал, и человек мог годами ждать свою медаль или орден и ничего не дождаться. Вроде как заслужил, а ничего не дали.

Солдаты на войне переживали, но не сильно, в конце концов, не за награды бились. Льготы то ветеранские и то уже ввели, когда мы службу заканчивали.

Обидно ребятам стало потом, после войны. Почти по 2 года каждый курок провёл в полноценной военной жути боёв и большинство ничего не имеет на грудь. Ни одной боевой медали.
До сих пор многие военные чиновники считают, что быть  2 года на фронте, на передовой – это просто так. Да даже в тылу пули постоянно свистели, а уж у курков фронтовиков, не вылазивших из боевых операций, жестокие бои были обычным делом.
Страна, которая официальная, пацаны честно отдали тебе свой долг, отдай и ты им свой, и желательно не юбилейными побрякушками, а реальными боевыми наградами. Всем, без исключений.
Страна – ты осталась в долгу перед своими солдатами.

Очень редко некоторым солдатам доставались боевые Афганские награды именно республики Афганистан (не считая медали «от Благодарного Афганского Народа», эту юбилейную медаль выдали всем, кто был в Афганистане). По какому принципу раздавали именно боевые Афганские ордена и медали, я не знаю. Штабным они доставались частенько.
Советники, штабные офицеры дивизий и армий получали их, как правило, обязательно. Ещё они, как правило, обязательно получали орден «Красной Звезды». На рядовых курков наград «не хватало». Оно и понятно, штабные были гораздо ближе к медально - орденской кормушке чем любой из нас.

Погода в Афгане была странная. В полку я пережил 2 зимы, 2 осени, 2 весны и полтора лета. Первая зима в полку (Кабул) была очень снежная и холодная. На боевых, в ледниках на Бараках, по молодухе, я отморозил себе левое ухо, оно гноилось и текло, часто именно в это ухо я ещё и получал затрещины, что не так уж способствовало его заживлению. Шрам остался на всю жизнь.

Вторая зима была не такая снежная, но гораздо холодней. Лето было одинаковое, частые землетрясения, маленькие и побольше смерчи и смерчики, пыльно и очень жарко. Жару я любил. От землетрясений не прятались, к ним почти привыкли и нехотя выходили из помещений на улицу. На боевых, на землетрясения внимания почти не обращали. Первый раз было страшно. Вот сидишь, а вот земля напротив уже на 3 метра выше стала, а ты внизу. Кашу из банки доесть это мне тогда не помешало. Доел, ложку облизал и только потом полез выкарабкиваться из трещины, в которой я оказался.

На Джелалабаде (это Афганская провинция, мы туда часто ходили первый год зимой на боевые операции) зимой была жара. Пальмы, пески, три раза в год урожаи, тропики. Но по какой – то генеральской глупости нас заставляли на Джелалабад брать с собой и ватные штаны, и дополнительные ватники, и даже валенки. Всё это мы пёрли на себе, это мешало в бою и мы проклинали штабных идиотов, командира полка и комдива, которые это придумали.

Речки были напрочь все горные и бурные. Переправляясь через одну из них, я сильно застудил себе ноги, теперь они болят на погоду.
Сила течения в таких речушках ворочала огромные каменные валуны, как картонные коробки. Однажды у нас утонул в такой речке, шириной пару метров, трофейный осёл, не переправился, унесло как пушинку.

На первых месяцах службы я в горах сильно уставал. На втором году уже было гораздо легче. Поэтому, на небольших привалах, на боевых, если эти привалы были рядом с речкой, на втором году службы, за 5 - 10 минут общего отдыха роты, я успевал быстро разэкипироваться,  разуться, и носки потные состирнуть (всегда носил с собой запасные носки), и ноги и голову с мылом в такой речке помыть, и тело окунуть. Как ни странно, не смотря на то, что сидеть и отдыхать казалось лучше, чем скакать с намыленными ногами и головой в ледяной воде, мне такое освежение помогало больше, чем просто раслабуха. Грязные носки и грязные ноги на боевых, приводили к жжению на ступнях. К ледяной воде я привык с детства, так как был родом из Якутии. Первые купальные заплывы в озере, возле дома, мы делали с последними льдинами.

Почему же существует дембелизм даже на войне.
В Советской армии, а тем более в Афгане, у солдат никогда не было возможности постоянно тренироваться в спортивном зале, у нас в частях даже не было понятия «спортивный зал». Был спортивный городок, заброшенный и пыльный, доступный только для офицеров, так как у солдата курка, качать мышцы и оттачивать мастерство боевых искусств, не было ни времени, ни сил. Правда и офицеры такие городки у нас редко посещали.
Всех пришедших молодых солдат, немышцатых, не боксёров, не каратистов, не борцов просто ломают в первый же день. Остальных, выше перечисленных спортсменов, ломают через неделю. Будешь отбиваться, сами дембеля тебя и сдадут. Пойдёшь под трибунал за то, что поднял руку на старшего по званию старослужащего командира, ефрейтора или сержанта. Скажут сам драку начал, за тебя свидетелем никто не пойдёт. Драка, развязанная молодым солдатом в условиях войны – это трибунал и срок. Избиения молодых солдат, дембелями, срок тоже, но кто на старослужащих солдат жаловаться будет.
Стукачей игнорируют и презирают, и они живут чморями до дембеля.
Для стукачей, молодых солдат, будет днём служба "по уставу", а это как в дисбате. Ночью такому тоже покоя не будет. Найдут чем загрузить. Устав плюс война, можно вешаться сразу, служить по уставу и воевать не мог никто и никогда и нигде. Ночью будут бить и чморить во много раз сильнее, чем просто молодого солдата. Стукача могут и забить насмерть.

А вот дембелям тебя, молодого борзого застучать западло не будет. Застучать особистам борзого фраерка молодого солдата  - это не западло, это правильно. Борзого молодого опустит уже сам взводный офицер. Сломает и отдаст на растерзание самым подлючим дедушкам.

Заденешь ефрейтора или сержанта, а они и били первыми молодых солдат - это реальный срок. Даже оправдания слушать не будут. За ефрейтора или сержанта сроки идут моментально, это не гражданка, где начальника можно послать и по морде дать, это армия, где даже за оскорбление словами младших командиров могут срок навесить в условиях боевых действий.

Дембеля уже спаяны годом общих проблем, войны, отношений и тягот и пахать за вас они не будут, а пахать надо, вот и придётся вам за них работать, и их обслуживать.

Откажешься, жаловаться некуда. Две дороги: или делать, что приказывают дембеля, или стукач, или чмо, или побои. Будешь ходить битым каждый день. Мы многие очень непокорные были, сопротивлялись, как могли неповиновением, таких, обуревших, били ежедневно. Отказался обслуживать дедушку, получи в рыло много и неоднократно. Я никого обслуживать не хотел. Меня били по нескольку раз в день в течении нескольких месяцев. Именно били.
Сержанты тоже дембеля, они вас не поддержат. Можно быть хоть  с какими мышцами и спортивными званиями. Ты обречён.
Офицеры не вмешивались. Если они будут ломать дембелизм, то вынуждены доложить об этом вышестоящим командирам. Все действия офицеров в подразделении обязаны быть законспектированы в специальных прошнурованных тетрадях, за личной подписью и печатью. Тетради постоянно проверялись и инспектировались. Каждый день офицеры по уставу и инстанции докладывали обо всех происшествиях у себя в подразделениях и частях. Идиотов офицеров копать правдой себе карьерную могилу и расчищать путь на зону, не было. Первым же вопросом для такого офицера было: Почему сразу не доложил по инстанции? Поднимали тетради и доклады и видели – не докладывал. Значит утаивал воинские преступления. Значит разжалование или срок. Если взводный офицер докладывал о беспорядках во взводе или в роте, значит, он автоматически становился стукачом своих товарищей офицеров по роте и по полку. И если стукача солдата офицеры других подразделений могли и проигнорировать, то офицера «стукача», офицера поборника правды, ждало всеобщее презрение и всего офицерского корпуса части и дембелей.
За официальное признание дембелизма, наркомании и издевательств у себя в части или подразделении, тем более в условии военных действий, офицера могут и посадить, и карьера будет сломана однозначно. Замалчивание было выгоднее. Надеялись на авось, и на то, что не так часто стучали.

Да хоть бы и стучали. Все от взводного до командира полка и дивизии были повязаны круговой порукой замалчивания любых случаев неуставных взаимоотношений. Даже особисты и те молчали. Наказывали – то не одного взводного офицера. Наказывали всех, вплоть до комдива. Такая тухлая система невыгодности вскрытия любых преступлений в Афгане.

Поэтому солдаты и называли почти всех офицеров и генералов в Афгане шакалами. Система Армии делала даже из самых лучших и честных вчерашних курсантов военных училищ обычных сволочей. Конечно, были и исключения среди офицеров, но их были считанные единицы.

Так, что дембелизм и издевательства над молодыми солдатами устраивали всех, кроме самих молодых солдат.
Это была целая система, отлаженная ещё с 1945 года, когда солдаты фронтовики, дослуживающие в Советской армии, заставляли всю работу в подразделении делать молодых, не воевавших солдат, и сломать эту систему можно было только с помощью Государства.

Но, тогда надо было бы менять в Афгане, почти весь офицерский состав и уволить всех уже служивших солдат сразу и сразу набрать для Афгана только новых солдат и только новых, не испорченных службой офицеров, и при этом кучу миллиардов бабла потратить на предварительное обучение нового солдата и офицеров с генералами новым мыслям и новому отношению к жизни, армии и войне. Это уже из области фантастики.

Чиновникам, у которых хватило ума и совести, развязать войну, и послать в мирное время на Афганскую бойню сотни тысяч молодых Граждан своего государства, не была присуща жалость или сочувствие или здравый смысл. Тщетно было искать у них христианские чувства и человеческую мораль. Мы были обречены ими на пожизненные мучения во время войны и на всё время послевоенной надломленной жизни. Мы приходили с фронта навечно чужими для общества, и каждый из нас стал гранатой, готовой взорваться в любой момент и по любому поводу.

Интернет великая штука. Сколько «великих» и «больших» офицеров и генералов, известных сейчас и занимающих немалые посты, во время Афганской компании не участвовало в войне.
Не повезло, скажете Вы. Враньё.
Любой офицер Советской Армии мог написать рапорт и его отправляли на войну. Не писали рапорта только трусы. Потом некоторые из этих трусов, когда стали крупными начальниками прокатились на Чеченскую войну. Именно потом, и именно прокатились, с шиком и водкой, когда им уже ничего не угрожало, и они опять «пролетели» мимо настоящей войны, спрятавшись по штабам. Сколько же трусов в нашей армии в офицерском и генеральском корпусе командуют реальными войсками.

Боевых настоящих офицеров, прошедших реальные ужасы афганской войны почти всех из армии вычистили. Кого сразу, кого чуть позже. Как вычистили и реально боевых офицеров чеченской войны..
Их вычищали их коллеги трусы и коллеги тыловые шкуры. Это уже другая история и надеюсь, что кто – то и о ней напишет полностью и правдиво. Настоящие фронтовики всегда не удобны и не нужны морально больному обществу и Государству. Такова мерзкая правда общества. А то, что наше общество очень больно морально – это тоже правда.

Почему – то в армии бытовало мнение об изнеженных и плохих в службе москвичах. Сколько я видел в Афгане ребят из Москвы и Московской области, все они были храбрыми и выносливыми. В нашей роте был парень, гранатомётчик, Москвич Боря Шашлов. До войны работал в Останкино на телевидении. Погиб.
Героический парень. И как человек исключительный. Дай Бог, всем молодым ребятам и солдатам такими быть. И погиб он как Герой. Реальный Герой, не надуманный. Редкой славной жизни человек был и в быту и на войне. Такому памятник надо ставить на Красной Площади и фильмы о таком снимать. Лучше солдата, чем он, я в своей жизни не встречал. Жалко, что на Останкино нет мемориальной доски о нём. Останкино, да и вся Москва может гордиться таким именно своим настоящим Героем Афганской войны.

Когда мы забирались на очередную гору на ночлег, то  всегда были очень потные, (шли в горы долго, по многу часов) и я всегда снимал с себя одежду и проветривал её на камнях. Конечно, было очень холодно в одних трусах, перепад температур в горах очень обширный, но зато потом я надевал на себя уже всё изрядно подсохшее. Ночь проходила теплее.
Эта и другие маленькие хитрости делали жизнь на боевых, если не удобнее, то, по крайней мере, помогали сохранить здоровье.

Уже под мой дембель, с 1984 года, в Афганистан приходило солдатское и офицерское пополнение частью откровенно за льготами и орденами. Спросишь такого: зачем в Афган попёрся? За льготами, отвечает и за орденом. Некоторые хотели стать «Героем Советского Союза». Даже спрашивали у нас, что для этого сделать надо, какой подвиг совершить. Редкостные дебилоиды. Толку от таких «воинов» никогда не было, только глупости и дерьма.

Однажды подкравшись на боевых к выставленному посту, чтобы его проверить «на сон», услышал разговор молодых солдат, которые обсуждали, что им делать, если моджахеды будут побеждать в бою. Молодёжь откровенно решила пристрелить офицеров и старослужащих, сдаться в плен и уехать в Америку. Я был в шоке. Дождались мать его сменщиков. Оставляем Страну в «надёжные руки». На этих боевых мы были готовы к двум атакам.

По приходу в полк мы этих уродов не били, мы просто сдали их особистам. Слава Богу, такими «откровенными» «любителями» льгот, орденов или Америки, были далеко не все молодые.

Молодые солдаты и впрямь становились не те. Что сыграло, то ли появление официальных льгот за Афган, то ли уже начинающийся бардак в стране, то ли то, что хорошую учебку Лосвидо свернули, то ли что ещё.
Даже мы, призыв весны 1982 года уже был с гнильцой, по сравнению с предыдущими призывами.
С кем из солдат, служивших в Афгане встречался, все как один говорят, что наш призыв весенников 1982 года был последним из «нормальных» (по солдатским меркам, конечно), дальше пошли не те.
Могу согласиться полностью. Встреченные мной в Афгане и на гражданке солдаты призывов раньше моего, действительно морально и физически к боям были готовы больше и лучше. Крепче они были и сильнее. В горах так не дохли. Тяготы и лишения переносили лучше.
Правда и дембельской жестокости в них было несравнимо больше.

Спецы и водилы в Афгане получали свои награды вполне справедливо.

Но очень много курков и спецов солдат так ничего из боевых наград и не получили. Хотя обычные подвиги, по нашим, народным, солдатским и Советским меркам, совершали все и часто.
Мой товарищ по полку, последний год службы водил в Афгане бензовоз. От точки «А» до точки «Б». Любая пуля и ты – факел. Каждый выезд это подвиг. У него 26 прохождений перевала САЛАНГ.
Чтобы Вам было понятно, насколько этот Саланг был опасен, привожу данные интернета: по принятому в штабах статусу боевых наград, вручаемых за Саланг: за каждое его прохождение водителя обязаны были наградить медалью «За Боевые Заслуги».
За три прохождения должна была идти медаль «За Отвагу».
За пять прохождений перевала Саланг, шел орден «Красная Звезда».
Такая негласная разнарядка в годы его службы была в Штабе Армии.
Жопа была на Саланге. Гибли там водилы по полной. Угадайте сколько боевых наград у моего друга? Всего одна медаль «За Боевые Заслуги». 26 прохождений Саланга!!! Где остальные его награды, господа штабники? Наверное, на ваших кителях.

Молодым курком этот же мой друг полгода ходил в горы. Он служил гранатомётчиком в развед. взводе первого батальона 350 полка. От горы «А» до горы «Б». Под пулями. Каждая гора – это подвиг. Каждый день в Афгане – это был обычный рабочий подвиг любого солдата или офицера курка. Пули летали везде. Даже пока стоишь в карауле, слышишь 2 – 3 свиста летящей мимо пули каждую смену. А на боевых, в горах, жизнью рискуешь каждую секунду.
Космонавты за 2 – 3 месяца опасной, не спорю, но сытой, чистой и уютной, работы на орбите, получают звёзды Героев. Курки и спецы за полтора – два года Афгана получали по 50-100 рублей.

Как правило, курками были обычные парни с обычных рабочих и крестьянских семей.   Среди служивших советских солдат и офицеров в Афганистане:
61% – дети рабочих,
31% – дети колхозников,
5% – из семей служащих,
20 % выросли в неполных семьях.
Это статистика, официально признанная Коммунистической Партией и Советским Правительством.
Родина у этих детей в неоплатном долгу.

Родина в огромном долгу перед теми, кто защищал её и выполнял её, Родины приказы. Курки, искренне верили, что прикрывают своими телами Страну. Хотя каждый солдат мог прийти в штаб полка или дивизии и попроситься в Союз. Никаких репрессий со стороны закона не было, его реально могли отправить домой, в Россию, дослуживать в СССР. По крайней мере, так говорили замполиты.
Надо было только поныть, слезу пустить, грязь кулачком по щёчкам размазать, застучать с десяток дембелей, ну и для картинности плюхнуться на колени.
Желающих было мало. Даже самые слабые и забитые солдаты предпочитали лучше закончить жизнь самоубийством, только не откровенный позор отказника и клеймо чадометра и предателя.

Мы искренне бились рядом с трупами убитых и телами раненых сослуживцев, зная, что мы их не бросим. Курки искренне считали, что если они уйдут из Афгана, и не будут воевать, наша Родина подвергнется нападению со стороны американцев, и что банды моджахедов будут убивать мирных жителей на южных рубежах нашей Родины. Это были наши заблуждения, но мы верили и отдавали себя войне, и пряходя с боёв выли по вечерам возле казармы, слегка обдолбившись афганского чарса. Это не метафора. Выли по настоящему, как воют волки на луну. Это был единственный позволительный всплеск жалобных эмоций. Плакать в жилетки друг другу было западло. Молодым солдатам выть запрещалось. Мы выли как волки, холодно, безысходно и тоскливо. В нашем вое звучал жестокий и сильный зверь, который мечтал хоть о небольших проблесках доброты и который даже в своём вое не допускал слезы и ноток слабости.
Иногда я так вою до сих пор, когда остаюсь один и вспоминаю погибших друзей.

В том страшном, лживом и насквозь прогнившем советском Афгане все Курки, даже те, кто покончил с собой, не выдержав фронта, обессилев от побоев и унижений, были Героями по одной причине.
В силу своей веры в Страну, которую для них олицетворяли врущие им чиновники и генералы, веры в Советский народ, который послал их на убой единым голосованием, в силу политической и мировоззренческой необразованности, в силу огромного патриотизма, в силу верности воинской Присяге, Курки твёрдо знали и верили, что Родина нуждается в их защите именно в Афганистане.

Они не ушли с войны. Они готовы были остаться с ней до самого конца своей жизни, пусть и очень короткой, предпочтя смерть предательству ряда своих сослуживцев, и вышестоящих прапорщиков, офицеров и генералов, которые, дембелизмом, издевательствами, воровством, неумелым командованием, и равнодушием к их судьбам и довели их до этой смерти.

Спросите у любого солдата или офицера, побывавшего в Афганистане, какое подразделение до сих пор считается самым боевым в Афганской войне. Вам ответят: «Полтинник» - 350 Гвардейский парашютно - десантный полк 103 воздушно - десантной дивизии. Любимый полк Маргелова.
А спросите любого пацана этого Полка, какое боевое подразделение из реально воевавших в Афганистане, имеет больше всех ненаграждённых солдат, ответ будет таким же.

Война в Афганистане шла с 1979 по 1989 год.
За этот период более 11 тысяч воинов-интернационалистов, служивших в 103 дивизии ВДВ, награждены орденами и медалями. Из них:
орденом Ленина — 16
орденом Красного Знамени — 138
орденом Красной Звезды — 3277
медалью «За отвагу» — 3891
медалью «За боевые заслуги» — 2902
То есть, 1.100 человек ежегодно награждались боевыми орденами или медалями, которые по справедливости в первую очередь должны были получать офицеры и солдаты, непосредственно ходившие на боевые операции в горы и воевавшие там.
Но постоянно и непосредственно в горы воевать ходило от силы 800  -  1.000 человек из всего личного состава дивизии в год.
Эти настоящие фронтовики солдаты награждались очень редко. Дай Бог, один из десяти. В иной год, в некоторых ротах, в лучшем случае, один из двадцати получал награду.
Кому же достались все эти щедро выданные ордена и медали?
Кто заслужил их больше, чем боевые солдаты и офицеры, непосредственно и ежедневно воевавшие и ежедневно не вылазившие из боевых операций.
Почему все эти награды не на их груди?
Кому вы разбазарили заслуженные награды настоящих фронтовиков. На какие сиськи вы их навесили.
Ответьте на этот вопрос максимально честно, господа командиры из штабов 103 дивизии ВДВ.
Себя орденским звездопадом вы осчастливить не забыли. Все ваши награды подразумевают мужество и героизм, а вы за все два года не проявили больше мужества и героизма, чем обычный офицер или солдат десантник обычной боевой роты проявил за неделю афганской войны.
Снимите ваши ордена, как это сделал Суворов и отдайте их настоящим фронтовикам.
В жизни не отдадите. Слабо вам проявить Суворовскую справедливость. Вы все просто ссуки.


Что касается вывода войск из Афганистана. Один из моих командиров по роте, в Афгане, прапорщик старшина Владимир Кубиевич, позже, после войны, служил, во время вывода советских войск, на границе СССР с ДРА. Уже после войны он, скрипя зубами, рассказывал мне, как ещё целый год после официального вывода Советских Войск из ДРА, с боями, на советскую территорию пробивались забытые и брошенные Генералами на произвол судьбы в Афгане, советские солдаты и офицеры.

Как моджахеты отправляли на нашу сторону на плотах тела и головы убитых и не прорвавшихся домой Российских пацанов, искренне веривших, что Родина их никогда не бросит. А когда власть их бросила и забыла, они всё равно остались верны своей присяге до самого последнего конца.

Мне никогда не изменить
Мою прекрасную Страну.
Мне никогда не заклеймить,
И не послать «ИХ» на … луну.

Но я одену, джинсовые кеды,
Я в ухо вдену маленькую шпагу,
Дам сам себе безумную присягу,
И заплету её в смешные дрэды.

Я разобью всех ваших великанов,
И посажу цветы на ваших танках,
Я понастрою много дивных храмов,
И подтяну штаны в цветастых лямках.

Вокруг меня живёт страна,
В моей стране живёт война.
Война на улицах, в домах,
Война в полях, война в горах.

Мне никогда не изменить
 Мою прекрасную Страну.
Мне никогда не заклеймить,
И не послать «ИХ» на … луну.

Но я одену джинсовые кеды,
Я в ухо вдену маленькую шпагу,
Дам сам себе безумную присягу,
И заплету её в смешные дрэды.

Я разобью всех ваших великанов,
И посажу цветы на ваших танках,
Я понастрою много дивных храмов,
И подтяну штаны в цветастых лямках.

P.S.
В Афганистане в Советской армии воевали не взрослые и матёрые крепкие мужики. Воевали неокрепшие и неоперившиеся, плохо  и наспех обученные вчерашние дети. Солдатам было 18-20 лет. Их командирам, офицерам и прапорщикам курковых рот по 20 – 26 лет.
От полутора до двух, с лишним лет, каждый из этих мальчишек курков, отдал настоящей, не тыловой, войне. Каждый из них ежедневно был готов без колебаний отдать свою жизнь и самого себя ради счастья своего народа и своей Родины. Каждый из них искренне верил, что именно для этого Родина и Народ послали их на эту бойню. Верил, что обязан и должен пройти весь этот ад, чтобы остальные, абсолютно незнакомые ему Советские граждане, которые единодушно на рабочих собраниях, предательски послали их на Афганскую войну, продолжали мирно жить, спать, трудиться.
Каждый из нас верил, что каждую ночь, два долгих и невыносимых года, он должен не смотря ни на что, вставать до рассвета солнца и идти на смерть.

Задайте себе вопрос. Сможете ли вы, два года подряд, в тяжелейших условиях, недоедая и недосыпая, терпя лишения, издевательства, и унижения, воевать за счастье своих соседей и просто незнакомых людей, зная о том, что они в это время живут полноценной, обеспеченной, весёлой и счастливой жизнью и им плевать на всё Ваше самопожертвование. Посмотрите вокруг, на чужих людей, проходящих мимо вас на улице. Сможете ли вы отдать свою драгоценную жизнь за их благополучие.

Эти мальчишки курки смогли.

За десять лет афганской войны, через неё прошло всего около ста тысяч курков. Каждый десятый погиб. Каждый третий был ранен или стал инвалидом. Абсолютно каждый неизлечимо и серьёзно болен. Награды получили немногие.
Чистилище ждёт многих из нас.

Данные Генштаба МО СССР
(Источник: газета "Правда" от 17.08.1989 года):
 Всего за период с 25 декабря 1979 года по 15 февраля 1989 года в войсках, находившихся на территории ДРА, прошло военную службу 620.000 чел.

     из них:

в частях Советской Армии 525.000 чел.
рабочих и служащих СА 21.000 чел.
в пограничных и других подразделениях КГБ СССР 90.000 чел.
в формированиях МВД СССР 5.000 чел.
Ежегодная списочная численность войск СА в Афганистане, составляла 80 - 104 тыс. военнослужащих и 5-7 тыс. рабочих и служащих.  (уже несапостовуха официальных данных, пишут сначала о 620 тысячах, а умножим 10 лет войны на 80 - 104 тыс., получим 800.000 или 1.040.000 человек)
     Общие безвозвратные людские потери (убито, умерло от ран и болезней, погибло в катастрофах, в результате происшествий и несчастных случаев) 14.453 чел.

1979 год — 86 человек
1980 год — 1.484 человека
1981 год — 1.298 человек
1982 год — 1.948 человек
1983 год — 1.446 человек
1984 год — 2.346 человек
1985 год — 1.868 человек
1986 год — 1.333 человека
1987 год — 1.215 человек
1988 год — 759 человек
1989 год — 53 человека

     В том числе:
Советская Армия 13.833 чел.
КГБ 572 чел.
МВД 28 чел.
Госкино, Гостелерадио, Минстрой и др. 20 чел.

     В числе погибших и умерших:
солдат и сержантов 11.549 чел.
офицеров 2.129 чел.
прапорщиков 632 чел.
рабочих и служащих СА 139 чел.
генералов 4 чел.
военных советников (всех рангов) 190 чел

По моему, про количество погибших в Афгане, голимая брехня. Вот прямые слова генерала Андреева Василия Викторовича (в Республике Афганистан - с августа 1979 г. по июнь 1982 г. Непосредственно занимался организацией и обеспечением боевых действий ВВС 40-й армии.): «…Я до сих пор не верю официально принятой цифре боевых потерь в Афганистане. По моему мнению, она должна быть раз в 12-15 больше. Это мое личное мнение…»
http://artofwar.ru/r/rudenko_w_g/text_0240.shtml

Пропали без вести и попали в плен: 417 чел.
Были освобождены: 119 чел.

Из них:

возвращены на родину 97 чел.
находятся в других странах 22 чел.

Санитарные потери составили 469.685 чел.
(Это из официальных 620.000 человек. Теперь вы понимаете, почему медсанчасть для солдата была недосягаема? Если бы нас лечили, то воевать бы стало некому)

В том числе:
ранено, контужено, травмировано 53.753 чел.
заболело 415.932 чел

В их числе:
сержантов и солдат 447.498 чел. (ПОЛМИЛЛИОНА, без малого,  помните, я выше писал, что получить солдатику нормальное медицинское обслуживание по бытовым причинам было практически невозможно!!!)
офицеров и прапорщиков 10.287 чел.
рабочих и служащих 11.905 чел.

Из 11.654 чел., уволенных из армии в связи с ранениями, увечьем и тяжелыми заболеваниями стали инвалидами: 10.751 чел.
В том числе:
первой группы 672 чел.
второй группы 4.216 чел.
третьей группы 5.863 чел.
По данным военной прокуратуры, с декабря 1979 г. по февраль 1989 г. в составе 40-й армии в ДРА к уголовной ответственности были привлечены 4.307 человек. (А сколько десятков тысяч осталось непривлечённых?)

     Потери техники и вооружения составили:
самолетов 118
вертолетов 333
танков 147
БМП, БМД, БТР 1.314
орудий и минометов 433
радиостанций и командно-штабных машин 1138
инженерных машин 510
автомобилей бортовых и бензовозов 11.369 (ОДИННАДЦАТЬ с лишним ТЫСЯЧ, и в каждой сидел солдатик, который наверняка погиб или был ранен)

     Краткая справка о награжденных и о национальном составе погибших:

Награждено медалями и орденами СССР:
200.153 человека (вроде как каждый третий с наградой должен быть, а у нас в 350 полку ВДВ, одном из самых боевых, дай Бог, всего каждый пятидесятый награждён из солдат был)

из награждённых 10.955 человек — было награждено посмертно (а погибло в полтора раза больше, что остальных наградить посмертно западло было?)

Звания Героя Советского Союза удостоены 71 человек (интересно, так ли по статусу каждый из них за личный подвиг Героя, или за успешное «планирование» им Героя дали)
 
25 человек стали Героями Советского Союза — посмертно

Среди награжденных — 110 тысяч солдат и сержантов (каких солдат и сержантов награждали, когда курки и спецы, ходившие на боевые почти все без боевых наград)
около 20 тысяч прапорщиков
более 65 тысяч офицеров и генералов
более 2,5 тысяч служащих СА, в том числе — 1.350 женщин.
(110.000 солдат и сержантов и 88.850 прапорщиков, офицеров, генералов и женщин. Только не видел я в боях столько генералов, прапорщиков офицеров, а женщин совсем не видел. На каждых 20 человек солдат в реальном бою приходилось всего по одному офицеру или прапорщику. Нет, я не к тому, что прапорщики, офицеры, генералы и женщины не заслужили свои награды. Но солдаты курки, постоянно воюющие в боях в горах боевые медали и ордена точно все заслужили. А среди боевых курков солдат награждённых очень мало. Когда Страна с ними честно наградами расчитается?)

    За 110 месяцев войны в Афганистане погибло:

Русские 6.888 чел.
Украинцы 2.376 чел.
Узбеки 1.066 чел.
Белорусы 613 чел.
Татары 442 чел.
Казахи 362 чел.
Туркмены 263 чел.
Таджики 236 чел.
Азербайджанцы 195 чел.
Молдаване 194 чел.
Чуваши 125 чел.
Киргизы 102 чел.
Народности Дагестана 101 чел.
Башкиры 98 чел.
Армяне 95 чел.
Грузины 81 чел.
Мордва 66 чел.
Литовцы 57 чел.
Марийцы 49 чел.
Чеченцы 35 чел
Осетины 30 чел.
Кабардинцы 25 чел.
Латыши 23 чел.
Калмыки 22 чел. Удмурты 22 чел.
Коми 16 чел.
Эстонцы 15 чел.
Ингуши 12 чел.
Балкарцы 9 чел.
Евреи 7 чел.
Абхазы 6 чел. 
Карелы 6 чел.
Каракалпаки 5 чел
Буряты 4 чел.
Тувинцы 4 чел.
Якуты 1 чел.
Другие народы и национальности 168 чел.
Это официальные данные Советской администрации, признанные под давлением мировой общественности.

Неофициальные данные, и неофициальные исследования и подсчёты, (сделанные независимыми историками и лицами, воевавшими в Афганистане, в том числе и генералами) говорят о том, что официальные данные по прошедшим службу в Афганистане и о погибших в Афганистане Советских солдатах и офицерах, нужно увеличить, как минимум, в пять раз.

На резонный вопрос будут ли когда – нибудь, награждены Российские ветераны солдаты и офицеры, реально участвовавшие именно в боях, а не просто в тыловых «боевых действиях», за свои мужественные подвиги в Афганистане, есть ответ из наградного отдела Главного управления кадров Минобороны РФ: "Сообщаю, что награждение за выполнение интернационального долга в Республике Афганистан завершилось в июле 1991 г. на основании Директивы заместителя министра обороны СССР по кадрам от 11 марта 1991 г. ..».

Вот так, не больше и не меньше. Директива зам министра по кадрам. Один тыловой кадровик, мерзким крысячьим хвостиком, поставил жирный и пахабный крест на всех подвигах всех Российских пацанов, ветеранов боёв Афганской войны.

По национальностям всего в Афганистане в ОКСВ, за все 10 лет войны государственных наград удостоены:

Русские — 103.547 чел.
Украинцы — 40.537 чел.
Белорусы — 9.115 чел.
Узбеки — 6.050 чел.
Татары — 3.486 чел.
Казахи — 2.265 чел.
Таджики — 2.710 чел.
Молдаване — 2.331 чел.
Азербайджанцы — 1.363 чел.
Чуваши — 1.060 чел.
Армяне — 1.019 чел.
Туркмены — 855 чел.
Башкиры — 772 чел.
Киргизы — 653 чел.
Литовцы — 650 чел.
Мордва — 573 чел.
Грузины — 543 чел.
Латыши — 393 чел.
Удмурты — 302 чел.
Чеченцы — 291 чел.
Осетины — 276 чел.
Немцы — 218 чел.
Эстонцы — 185 чел.
Марийцы — 184 чел.
Поляки — 159 чел.
Лезгины — 145 чел.
Кабардинцы — 99 чел.
Евреи — 81 чел.
Болгары — 73 чел.
Коми — 72 чел.
Ингуши — 67 чел.
Гагаузы — 65 чел.
Аварцы — 55 чел.
Даргинцы — 54 чел.
Мари — 44 чел.
Кумыки — 40 чел.
Буряты — 40 чел.
Абхазы — 38 чел.
Черкесы — 33 чел.
Калмыки — 31 чел.
Карачаевцы — 31 чел.
Народы Севера — 31 чел.
Адыгейцы — 28 чел.
Греки — 27 чел.
Уйгуры — 27 чел.
Коми-пермяки — 25 чел.
Тувинцы — 25 чел.
Абазины — 20 чел.
Турки — 19 чел.
Крейцы — 19 чел.
Якуты — 16 чел.
Венгры — 15 чел.
Курды — 12 чел.
Агульцы — 10 чел.
Карелы — 9 чел.
Алтайцы — 8 чел.
Ассирийцы — 7 чел.
Балкарцы — 7 чел.
Табасарцы — 5 чел.
Албанцы — 4 чел.
Чехи — 4 чел.
Аджарцы — 3 чел.
Арабы — 3 чел.
Фарсы — 6 чел.
Цыгане — 2 чел.
Финны — 2 чел.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Несколько сот тысяч Советских солдат: рядовых, ефрейторов и младших сержантов, прошедших войну и бои, над которыми по полной издевались старослужащие, как минимум первые полгода Афгана, а потом многие из них издевались сами над молодым пополнением.
Кроме этого - тысячи солдат, над которыми издевались до самого дембеля. 
Несколько сот тысяч Советских солдат: рядовых, ефрейторов, сержантов и старшин, которым не досталось абсолютно ни какой заботы и теплоты ни от офицеров, ни от генералов, ни от Страны, ни от правящей этой Страной партийной и политической элиты и власти.
Эти люди по полтора – два года с оружием в руках, практически ежедневно защищали Родину, многие из них просто по полтора – два с лишним года не вылазили из боёв.

Они выжили. Выжили, вопреки, наперекор и всем назло.

Они все тяжело больны, и им нужна срочная психологическая и медицинская реабилитация. Их мучает постоянная вина, за зло, сделанное ими, и обида за зло, сделанное с ними.
И даже если солдаты и офицеры, прошедшие Афганистан, не чувствуют за собой никакой вины или обиды, то это ненормально по природе психологии человека и это тоже страшно.

Надо полностью менять отношение Государства к фронтовикам. Надо открыто назвать вещи своими именами и всколыхнуть всю правду и муть, обозначив все и вся, именно как оно было. Но делать это надо тактично и с пониманием человека как такового, и пониманием его слабостей. Но, без всякой тактичности к людям, запятнавшим себя позорными преступлениями против своих солдат и офицеров, против предателей, воров и торговцев наркотиками.

Люди должны как на исповеди, обнажить всю свою и чужую мерзость, покаяться друг перед другом и перед Народом, простить друг друга и получить прощение.
Надо по христиански и по закону.
Но как будет сложно вчерашним липовым «Героям»: тыловикам и штабникам, признать, что именно их ордена и звёзды Героев – это номенклатурные разнарядки, а не награды за боевые подвиги.

Как будет сложно офицерам, вчерашним командирам взводов, рот, батальонов, полков и дивизий признать, что они не заботились в полной мере о солдате и не любили солдата, так как этого требовала даваемая ими присяга. Признать, в том числе, и свои пакостные преступления против подчинённых им солдат.

Как будет сложно вчерашним солдатам войны признавать, что они издевались друг над другом ради личных амбиций и личной трусости, потому что если не будешь издеваться сам, будут издеваться над тобой.

Как будет сложно Российскому Государству найти в себе мужество и силу для полного открытия всей правды Афганской войны, для полной медицинской и психологической реабилитации солдат и офицеров фронтовиков, для полного награждения всеми заслуженными наградами, всех солдат и офицеров курковых рот и спецов, непосредственно ходивших воевать в горы.

Меня постоянно спрашивают, а тебе, зачем это было надо, писать такую книгу, а уж тем более публиковать и пропагандировать её.
Мне говорят: у тебя есть всё, что может получить солдат после Афгана. Боевые награды, льготы, каждый год бесплатное курортное лечение, почёт, слава, признание командиров, уважение товарищей, хороший и доходный бизнес.
Мне часто задают вопрос: и ты этим всем решил пожертвовать ради призрачной справедливости, не доставшейся другим? Ты хочешь, чтобы тебе напомнили о твоих гадостях, подлостях и твоей грязи?

Отвечаю. Эти другие, ради которых я и обнажил всю правду Афганской войны и свою службу, зовутся фронтовыми друзьями. Они честно и достойно прикрывали мою жизнь там.

Теперь пришёл мой черёд вернуть им долги, даже ценой собственного благополучия.

В 103 - ей дивизии ВДВ, и 350 – ом полку ВДВ, были хорошие и порядочные пацаны. Были хорошие и порядочные солдаты и офицеры. Конечно были. И если у кого – то создалось впечатление от прочитанного, что в Афгане воевали только сволочи и скоты, то он глубоко неправ и очень плохо читал эту книгу. Были  у нас всякие. Были подонки и были герои. И я горжусь и своим полком и своей дивизией и ВДВ. И я не свой полк, дивизию и ВДВ грязью облил, а обличил всех ссук, которые были среди нас. И не надо путать этих ссук с порядочными и честными пацанами Героями. Ссуки приходят и уничтожаются, а Славные офицеры, солдаты, полки, дивизии и рода войск останутся навсегда Славными и не ссуки в них историю делают.

Далеко не все получили по заслугам в этой книге. Можно сказать даже по другому: мало кто получил по заслугам. Хотя очень хочется, чтобы получили.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ
к званию Героя Российской Федерации и медали «Золотая Звезда»
(наименование награды)
 Фамилия, Имя, Отчество
Яковенко Артур Александрович, Гражданин Российской Федерации, беспартийный, ранее не судимый
 Год  и  место рождения 9.12. 1963год, г. Омск
Адрес места жительства Г. Омск,

Воинское (специальное)
    звание ефрейтор
Место работы 
(воинская должность) Инвалид Боевых Действий, пенсионер.
Старший стрелок 5 пдр, 350 гв. ПДП
На  военной  службе Май 1982- июнь 1984 г.г.
Участие в боевых действиях: Октябрь 1982-май 1984г.г.
В составе 5пдр 350 гв. ПДП. 103 Дивизии ВДВ

Какими государственными наградами  награжден:

Медаль «70 лет ВС СССР», медаль «В память 25-летия окончания боевых действий в Афганистане», Знак Президиума Верховного Совета СССР «Воину Интернационалисту» и Грамота Президиума Верховного Совета СССР


Какими наградами Союза Десантников России награжден, и даты награждения:

1) Медалью «80 лет ВДВ» 2.08.2010.
2) Медалью ордена «ГЕНЕРАЛ АРМИИ МАРГЕЛОВ» 25.07.2014Г.
(Представлен к награде заместителем командира 350 полка ВДВ)
3) Орденом «ГЕНЕРАЛ АРМИИ МАРГЕЛОВ»
дата номер приказа номер награды: 21.11.2014. № 22 2755
(Представлен к награде заместителем командира 350 полка ВДВ)

Характеристика с указанием заслуг представленного к награждению:

Непосредственный участник боевых действий в составе 5пдр 350 гвардейского ПДП с октября 1982 года по май 1984 года. Принимал непосредственное участие во многих боевых операциях (несколько десятков боевых операций, выходов, рейдов и сопровождений)  в Кабульской зоне ответственности полка. Постоянно, в каждом бою, Яковенко А. А. проявлял мужество, храбрость и героизм, спасая от смерти российских солдат и офицеров, и метким огнём уничтожая врага.
В том числе, с апреля 1984 года - участник боевой операции в Панджшерском ущелье, где в мае 1984 года был тяжело ранен в бою.

Зимой конец 1982 начало 1983 года при движении колонны бронетехники 5 роты по серпантину, БМД 1 взвода пятой роты, на скользкой дороге не вписалось в поворот и повисло на краю пропасти передней частью почти до башни. Создалась очень опасная ситуация. Боевая машина десанта, вместе с экипажем ушли бы в пропасть. В этой ситуации, Яковенко Артур Александрович, который находился в этой машине, не растерялся, рискуя жизнью, успел быстро вылезти из этого БМД, подцепил к нему трос и после этого с помощью другой машины, задним ходом смогли вытянуть боевую машину вместе с людьми от пропасти.

12 апреля 1983 года  во время боя 5 роты на Мухмудраках   А.А. Яковенко увидел, как ранило в ноги солдата  роты Кононова. В это время роте дали приказ на отход, так как был просто шквальный, непрекращающейся огонь душманов по личному составу роты. Пятая рота, в которой служил Яковенко А. А. находилась в лобовой атаке на открытом поле и наступала на высоты, где засел численно многократно превосходящий противник. Рота могла понести серьезные потери.
Яковенко видя, что раненый сам выйти из - под огня не может, презрев смертельную опасность, не побежал в укрытие, залег рядом с раненым и стал прикрывать и его и отход 5 роты из своего личного оружия (РПК).
 Этим самым Яковенко А.А. дал возможность всей 5 роте отойти без потерь личного состава, перегруппироваться и выслать на помощь  раненому подкрепление, дополнительных солдат с дымовыми шашками. Так, Яковенко А.А. спас раненого сослуживца, обеспечил его вытаскивание из-под обстрела, и прикрыл отход роты, обеспечив сохранение жизни нескольких десятков солдат и офицеров десантников, при этом Яковенко уничтожил не менее 10-ти врагов и огневых точек врага.

Зимой 1984 года Яковенко Артур Александрович, на боевых, в горах спас всю 5 парашютно-десантную роту. 
Личный состав,  роты несколько суток преследовал банду душманов. Ночью, укрываясь от холода в высокогорье и ледниках, личный состав  роты, для ночного перерыва в преследовании врага, расположился в горах в отдельно стоящем доме. В это время душман с миной подкрался к дому и хотел его подорвать вместе с личным составом 5 пдр.
Яковенко А.А. обнаружив врага, в личной схватке одолел и схватил врага так, что тот не успел взорвать мину. Тем самым спас от верной гибели несколько десятков солдат и офицеров десантников.

В апреле 1984 года при прочесывании кишлака, из которого ушли жители, Яковенко Артур Александрович заметил душмана, который наблюдал за взводом, бросился его преследовать, догнал в конце кишлака, в личной схватке одолел душмана, и взял его в плен. Душмана этого забрали на допрос в полк. Взятый в плен враг оказался очень ценный и дал много важных показаний. Эта информация помогла полку не попасть в засаду, спасли немало солдатских и офицерских жизней, обезвредили много вражеских складов с оружием и боеприпасами.

20 мая 1984 года взвод, в котором служил Яковенко Артур Александрович, блокировал другой кишлак, но в него наши солдаты зайти не могли, так как их было очень мало и в сплетении улиц они могли попасть в засаду. Стали ожидать подход основных сил наших войск.
В это время из этого кишлака стали уходить по тайной горной тропе душманские командиры с важными документами. Яковенко Артур Александрович первым заметил их, вступил с ними в неравный бой, открыл огонь из своего пулемёта, уничтожил часть душманов, и потом вместе с другим солдатом роты, взял в плен более 10 душманов. Ни один враг не ушёл от храброго солдата.

В 25 мая1984 года при проведении 5 ротой боевых действий в Панджшере, взвод роты, в котором служил пулемётчиком Яковенко,  принял бой с  превосходящим отрядом противника. Взводу необходимо было вырваться из засады, обеспечить эвакуацию раненых и отход личного состава во избежание полного уничтожения взвода. Несмотря на полученные в этом бою пулевые ранения, в том числе и в голову, Яковенко А.А. еще несколько часов продолжал сражаться, обеспечил отход раненых и офицера командира взвода, грамотным огнём своего пулемёта остановил душманов, заставив их отойти и отказаться от преследования взвода, уничтожив при этом много врагов. После боя, убедившись, что душманы отошли и не преследуют взвод, Яковенко сам дошел до расположения бронетехники роты.
После лечения в госпитале Яковенко вернулся в свою 5 роту и продолжил службу, вплоть  до увольнения в запас.

   В настоящее время Яковенко Артур Александрович принимает активное участие в военно-патриотическом воспитании молодежи Омской области, в проведении уроков мужества со школьниками, в мероприятиях по  пропаганде боевых традиции десантных войск.
Яковенко Артур Александрович, является живым примером несгибаемого мужества и героизма Российского Солдата при выполнении Приказов Родины и защиты Отечества.

Вывод:
Яковенко Артур Александрович за заслуги перед государством и народом, связанные с совершением геройского подвига, достоин  награждения медалью «Золотая Звезда» Героя Российской Федерации

КОНОБРИЦКИЙ ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ                           
- Заместитель командира 350 полка ВДВ (1983 – 1985 г.г.), Принимал неоднократное, непосредственное участие в боевых действиях. Кавалер 3 орденов
-Заместитель Председателя Всероссийского союза общественных объединений ветеранов десантных войск «Союз десантников России»  по Сибирскому Федеральному округу, член Центрального совета «Союза десантников России»;
 -Председатель Омской региональной общественной организации ветеранов и инвалидов военной службы «Омский союз десантников»;
-помощник депутата ГД ФС РФ 6-го созыва на общественных началах;
-член Общественного наблюдательного совета по Омской области по делам осужденных (мандат выдан Общественной Палатой РФ);
-член Координационного Совета при Мэре г.Омска по делам ветеранов ; 
-член Президиума Омской ГОО «Совет ветеранов (пенсионеров)».   

СЛАВИН ИГОРЬ ГЕННАДЬЕВИЧ
С 1982 по 1984 г.г. служил в Афганистане в 350 Полку ВДВ 103 дивизии, на различных должностях. В том числе: пулемётчик и автоматчик,  командир отделения, заместитель командира взвода в 5 роте, 2 - го батальона. Принимал неоднократное, непосредственное участие в боевых действиях. Ранения в бою: в плечо и множественное осколочное в голову.  За срочную службу в Афганистане, награжден двумя медалями «За Отвагу».
1988-1989 г.г. участвовал в специальных миротворческих операциях на Кавказе.
С 1988 года по настоящее время также награждён многими Государственными и ведомственными орденами и медалями.

СТАНЧИН ИГОРЬ ИВАНОВИЧ.
Призван на службу в октябре 1981 года. Службу проходил в разведывательной  роте  350 полка 103 дивизии  ВДВ  г. Кабул . Принимал участие в боевых действиях в  провинциях  Кабул, Джелалабад . За службу в Афганистане награжден медалью "70 лет Вооруженных Сил СССР" грамотой Президиума Верховного Совета СССР. Во время службы лично знал Яковенко А. А.

ИВАНОВ СТАНИСЛАВ.
Проходил службу в рядах Вооруженных сил СССР с мая 1982 по май 1984 года.  Рядовой. С сентября 1982 в составе 4 роты, а после перевода, в составе 5 роты 350 полка 103 дивизии ВДВ. Участник боевых действий в провинциях Джелалабад, Баграм. После увольнения в запас работаю сварщиком в СМУ 1. За службу в Афганистане награжден медалью "70 лет Вооруженных Сил СССР", Грамотой Президиума Верховного Совета СССР.

Вот такие пацаны, как Яковенко Артур тоже были в нашей героической пятой роте 350-го полка ВДВ, 103-ей дивизии ВДВ.

По поводу награждения Яковенко думаю, что дело уже даже не в том, насколько ему это нужно. ЕМУ ЭТО ПОЛОЖЕНО. ОН ДОСТОИН ЗВАНИЯ ГЕРОЯ РОССИИ.
В этом сомнений нет.
Очень важно это награждение для многих миллионов простых и забытых солдат, живых и мёртвых, прошедших и Афганистан и Кавказ, и даже, как ни парадоксально - Великую Отечественную Войну.

Есть несколько примеров получения высших наград Родины далеко после войны и Афганцами, и Ветеранами ВОВ, и ветеранами других боевых действий, в других горячих точках.
Все эти награды были получены по следам представлений именно тогда, в годы совершения подвига, в годы боёв и сражений. И, как правило, эти награждения заслуга командиров этих Героев.

Здесь, с Артуром Яковенко совершенно другая история.
Здесь восстановление справедливости для простого солдата по инициативе простых солдат, его непосредственных сослуживцев, которых он спасал на фронте от смерти, жертвуя собой.
Здесь не награждение по следам затерянного представления, здесь восстановление боевой и фронтовой справедливости реального солдата Героя. Восстановление справедливости для миллионов простых солдат, защищавших Россию именно там, где она просила защитить её и её интересы.
Здесь реальное торжество великого фронтового лозунга: "Никто не забыт и ничто не забыто". Торжество для простых солдат и простых людей, граждан Великой Страны Россия.
Думаю, именно сейчас самое время, чтобы это торжество было восстановлено и лозунг остался не просто лозунгом, а солдата Яковенко наградили.
Яковенко - это уже символ. Символ порядочного, честного и сильного маленького солдата и гражданина, без которого нет Родины, нет Чести, нет порядочности, нет самой России.
Такие обычные рядовые солдаты, обычные честные граждане и совершают чудеса храбрости и самопожертвования, которыми мы гордимся и восхищаемся, и ничего не требуют взамен.
Они живут во имя Родины, во имя окружающих их людей, во имя справедливости и порядочности. Они и есть Родина. Родина, которая любит нас и заботиться о нас, бескорыстно и всегда, не жалея себя и своей жизни, заботясь даже в самую лихую годину.
Давайте покажем этим людям, что мы помним о них тоже, что мы видим их, что мы гордимся ими.
Мы существуем как Страна и живы, как нация благодаря таким как Артур Яковенко.

И это не пафос, а просто правда.

И по этой правде Артур Яковенко, простой солдат пятой роты, второго батальона 350 полка ВДВ, 103 воздушно – десантной дивизии  - Герой России. И один из лучших её сыновей.

НЕКОТОРЫЕ ОТЗЫВЫ о ДАННОМ ПРОИЗВЕДЕНИИ и о АФГАНЕ моих сослуживцев по 5 роте, однополчан по 350 полку и 103 дивизии, солдат и офицеров служивших и воевавших в Афганистане и граждан России:

Эпиграфом ко всем ОТЗЫВАМ, ставлю слова Ветерана Боевых Действий, моего однополчанина по Афганистану, служившего и воевавшего в развед. Роте 350 полка ВДВ, Игоря Станчина:

ИГОРЬ СТАНЧИН:

«…Память об Афганской войне, правда, о событиях тех дней должна оставаться в памяти людей навечно. Необходимость и своевременность этого произведения, живые отклики людей на него, все это и является истинной оценкой и подтверждением важности данного произведения. Все от первой до последней строки в нем - правда, порой не простая жестокая, не поддающаяся пониманию простых людей. Все это происходило с нами на наших глазах и с нашим непосредственным участием, мы живые очевидцы и свидетели этих событий. Читайте, думайте и делайте правильные выводы. Это нужно не мертвым, это нужно живым. Вечная память и слава погибшим на той войне. Помните о них…»


Некоторые ОТЗЫВЫ на это произведение можно прочитать на сайтах:
http://www.stihi.ru/2014/02/12/5888 - отзывы очевидцев
http://desantura.ru/forum/forum82/topic21524/
http://desantura.ru/forum/forum82/topic21524/?PAGEN_1=2
http://desantura.ru/forum/forum82/topic21524/?PAGEN_1=3
http://desantura.ru/forum/forum82/topic21524/?PAGEN_1=4
http://desantura.ru/forum/forum82/topic21524/?PAGEN_1=5

http://www.stihi.ru/rec_author.html?mauzer37

За данное произведение Приказом председателя "Союза Десантников России", генерал - полковника Востротина В. А. № 23 от 05.12.2014 года, Славин Игорь Геннадьевич, награждён орденом "ГЕНЕРАЛ АРМИИ МАРГЕЛОВ". № ОРДЕНА 2762.

Вниманию всех прочитавших эту книгу!!!

Если вы увидели в ней ошибки, или неправду, или хотите дополнить её любыми своими замечаниями и воспоминаниями, напишите об этом подробно в комментариях к книге, и мы опубликуем все ваши комментарии и воспоминания в любом случае, даже если ваши замечания и воспоминания не совпадают с позицией автора книги. Правда есть Правда, она не должна быть однобокой и её должны знать все.

До сих пор ни один из взводных и ротных прапорщиков и офицеров 5 роты, ни один из солдат 5 роты, ни один из прапорщиков, офицеров, генералов и солдат 350 полка и 103 дивизии ВДВ, кроме ротного командира 5 роты и замполита 5 роты (чьи комментарии мы сохранили и дали их полностью, как в книге, так и в отзывах к книге), не дал ни одной конкретной строчки опровержения фактов и событий, указанных в этой книге. Только эмоции и наглое отрицание фактов и свидетельских показаний.
Зато были конкретные солдатские и офицерские отзывы, с фактами, и свидетельскими показаниями, подтверждающими творившийся в то время в Афгане беспредел.
Поэтому в Ваших отзывах к книге просим писать конкретно, а не кидать общие фразы.

ПОСЛЕСЛОВИЕ
Вот так всё это и было в страшных 1982 – 1984 годах.
Вот так, с 5 на 6 июня 1984 года, сутки  стояли насмерть против трёх с половиной тысяч душманов всего сорок человек пятой роты, второго батальона, 350 полка ВДВ, 103 Воздушно – десантной дивизии.
Сорок человек обычных российских пацанов.
Сражались и победили


Рецензии
На это произведение написаны 24 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.